Глава 17

Глава 17

Накануне дня своего освобождения я с Вороном зашел в БУР и успел попрощаться с Демой, но то, что обещал для него сделать на свободе, не сделал. Но не только для него. Впервые в жизни я не смог взгреть зону, где сидел, и своих близких, в частности Херсона и Славку, но видит Бог, в том моей вины не было.

Вот как все произошло. Как только из лагеря освобождался достойный человек, положенец зоны заранее писал маляву на свободу и освобождавшегося встречал уже положенец города со своей братвой.

Так было и на этот раз. Меня встретила босота, подъехав к лагерю на машине. Подождали, пока я разберусь с формальностями в спецчасти, получу на складе личные вещи, и покатили на одну из блатхат.

Я расторпедировался там и отдал им все вещи, которые у меня отняли при шмоне по прибытии в зону, для того чтоб они передали их в лагерь моим близким. Буквально через час после моего освобождения, еще раз подъехав к зоне и попрощавшись с босотой через забор, я покинул пределы этого Богом проклятого места и направился в столицу-матушку.

Мы подъехали к метро «Щелковская» буквально через час после отъезда из Киржача, и тут стали происходить не совсем понятные для меня движения местной босоты. Правда, еще по дороге они говорили, что у них какие-то там проблемы с машиной, но это не должно было быть поводом для такого фраерского поведения.

Короче говоря, они оставили мне сто рублей и, извинившись за спешку, укатили в неизвестном направлении.

Теперь представьте себе такую картину. Стоит возле будки телефонного автомата недалеко от московского метро бородатый зверь с палочкой явно лагерного производства, в старом спортивном костюме и таких же старых лагерных тапочках и названивает кому-то, ругая всех и вся четырехэтажным русским матом!

Я до сих пор не могу понять одну-единственную вещь: что написал в своей маляве этим мухоморам, а по-другому я назвать их просто не могу, положенец зоны. Сколько бы ни освобождалось при мне людей, ни один из них не оставался без должного внимания на свободе. Я не был конкурентом положенца, и мой авторитет ему абсолютно не мешал, тем более что почти до конца срока меня продержали в больничке, не без его помощи, конечно.

Ну да ладно, когда-нибудь, может быть, пойму и это. О том, что я нахожусь в лагере Киржача, не знал никто из близких мне людей, кроме жены в Махачкале, да и то потому, что мне нужна была информация о больном ребенке. Как назло, все нужные мне телефоны были либо заняты, либо не отвечали.

Наконец я дозвонился до Харитоши, но его не было дома, а Леночка сидела возле кроватки больного ребенка. Сообщив ей о том, что сейчас подъеду, еще и успев пошутить относительно своего экзотического внешнего вида, я повесил телефонную трубку и отошел, чтобы поймать такси.

Было 29 сентября 1998 года, по Москве шли демонстрации и митинги в связи с недавним бешеным скачком доллара, милиция была на стреме, и нетрудно догадаться, что меня прямо возле остановки такси хапнули легавые. Справка об освобождении — вот все, что я мог им показать. Но этого было более чем достаточно.

В общем, не пробыв на свободе и нескольких часов, я уже сидел в спецприемнике столицы. Как правило, сюда доставляют людей без документов, и я сказал об этом дежурному офицеру, на что тот усмехнулся, приняв меня за залетного штемпа, и выдал такую тираду, которая тут же привела меня в чувство.

— Эх мужик, мужик, какие там документы? Вот, откинулся, а зачем ты здесь нужен и кому? Ты же бич, посмотри на себя! Кому от тебя польза? Справка об освобождении твоя уже в печке. Сейчас состряпаем на тебя «мелкое хулиганство» — и топай назад, парашу убирать. Тебе ведь в тюрьме, кроме нее, родимой, больше ничего и не доверят, или я не прав?

— Да, ты прав, начальник, — как бы с грустью констатировал я такой простой и уже, казалось бы, свершившийся факт, но мысли мои в тот момент работали как ЭВМ.

А ведь легавый был абсолютно прав, и теперь играть в какие-либо игры с мусорами не было никакого резона. Время на этот раз работало против меня.

— Начальник, позови старшего, — не попросил, а скомандовал я тоном, не терпящим возражений.

Мусор чуть не подпрыгнул от неожиданности, хотел было что-то возразить, но, взглянув мне в глаза, опустил голову и молча пошел прочь, бурча себе что-то под нос.

Таким образом, освободившись после утренней лагерной проверки, после обеда я успел пробыть несколько часов в спецприемнике, а уже ближе к вечеру сидел в кабинете заместителя начальника уголовного розыска на Петровке, 38, пытаясь убедить его в том, что мне срочно нужно домой в Махачкалу к больному парализованному ребенку.

По глазам и поведению легавого, а знали мы друг друга не один десяток лет, я видел, что он прекрасно знал о моем семейном положении, но мялся как-то, что-то выжидал. И когда зазвонил звонок, я, наконец-то, понял, что именно.

— Да, да, слушаюсь, товарищ полковник! Ну вот, Зугумов, — положив телефонную трубку и изменив выражение лица, проговорил он, — благодари Бога, что времена настали такие, что тебя даже в тюрьму отказываются сажать. В общем, так. Сейчас ты идешь в камеру, отдыхаешь до утра, нет, до обеда, а отсюда тебя повезут на Павелецкий вокзал и посадят прямо в поезд Москва — Махачкала. Договорились? Но имей в виду, Заур, эти лагерные выкрутасы с выходом на первой же станции забудь. Мы уже сообщили в Махачкалу о твоем приезде, да и дочурка у тебя действительно серьезно больна, сам знаешь, у нас информация точная. В общем, думаю, тебе здорово повезло на этот раз.

«Да, что повезло, то повезло, нечего сказать», — думал я, лежа на давно знакомых мне нарах МУРа, еще не зная о том, что с этого дня моего освобождения и начнется очередная полоса невезения в моей жизни. Но самым удивительным в этой истории было то, что ни один из повстречавшихся мне в тот день мусоров не солгал.

Наутро я не мог подняться с нар, меня знобило как гада. Я старался пересилить себя и, когда понял, что это почти невозможно, вырубился на нарах. Как мы добирались до вокзала с немолодым уже мусором, как он усаживал меня в поезд, что-то объясняя начальнику состава, и все то, что было потом, я запомнил, как будто уже видел это в каком-то старом полузабытом фильме.

Очнулся я ночью от холода. Хотел было крикнуть кореша, но вспомнил, что нахожусь не в тюремном карцере, а на свободе. Сон, видно, приснился лагерный. Температуры, как ни странно, не было. Зато я был весь мокрым от холодного пота и трясся на верхней полке общего вагона как вошь на гребешке. Первое, о чем я подумал, так это о еде, а это был хороший признак и определенно вселял оптимизм. У меня в спортивных брюках было всего два рваных кармана и столько же в куртке, что там могло быть? Даже справку об освобождении — непременный атрибут всех освободившихся заключенных ГУЛАГа, — и ту сожгли мусора. Потихоньку спустившись с полки, чтобы ненароком не разбудить спящих пассажиров, я пошел к проводнице. Ей оказалась приятная русская женщина Валя, из первой Махачкалы, соседка моего кореша Шурика Заики. Тогда я еще не знал, что вот уже несколько месяцев, как его нет в живых. Он умер от кровоизлияния в мозг, но хотя бы на свободе. Его было кому и где похоронить. В ее купе я и провел время до утра, вдоволь напившись чифиря и рассказав почти обо всем, что со мной приключилось всего за один день. Как ни странно, она не была удивлена моим рассказом.

— Ох, Заур, Заур, сколько уж всего я повидала за двадцать лет работы проводницей, что меня удивить трудно. Ты не обижайся на меня, мы ведь с тобой земляки! Ешь, пей и чувствуй себя как дома. Иншалла, скоро доедем, а там, глядишь, оклемаешься, и все у тебя обязательно наладится.

Через сутки мы подъезжали к Махачкале.

— Как же ты в таком виде до дому-то доберешься, Заур? — спросила меня Валя.

— Да как-нибудь доберусь, ведь я уже дома.

— Нет, так дело не пойдет, на вот тебе двадцатку, бери такси и поезжай. А еще лучше, я провожу тебя.

Я еле отговорил ее от этой затеи, зная, сколько хлопот сваливается на проводниц, когда они подъезжают к конечной станции, к тому же если поезд идет из Москвы. Я прошел по составу до самого последнего вагона и выпрыгнул из него на ходу, когда поезд только начинал тормозить.

На мое счастье, на улице лил проливной дождь, народу на вокзале и в его окрестностях почти не было. Возможно, поэтому, поймав такси, на этот раз домой я добрался безо всяких приключений.