Глава 22

Глава 22

В тот раз я покидал Махачкалу поездом. Эти несколько дней пути мне требовались для того, чтобы разобраться в сложившейся ситуации, по возможности предугадать события и постараться сделать правильный следующий ход.

По сути, обладая веселым нравом, я готов был рассмеяться жизни в лицо, несмотря на окружавшие меня печаль и горе. Ведь человеческая жизнь полна противоречий, и даже самая сильная натура не выдержала бы, подобно мосту, по которому солдаты маршируют в ногу, если бы ей доводилось непрестанно испытывать на себе всю тяжесть горьких мыслей и чувств.

Близился к концу этот кошмарный и суетный 1995 год. Несколько лет подряд мы с женой даже и не помышляли о праздновании какого-нибудь события, даже и самого любимого праздника всех моих домочадцев — Нового года. Поэтому, если судьба распорядилась так, а не иначе, рассуждал я, почему бы Новый, 1996 год мне не встретить в кругу дорогих и близких людей, которых я не видел целую вечность. Правда, тогда я еще не мог предвидеть, куда забросит меня судьба, но точно знал, где и с кем мне хотелось бы его провести. Единственным исключением для меня была моя младшая больная дочурка. С ней я готов был до конца дней своих встречать и провожать Новый год, рассветы и закаты, да и саму жизнь мне хотелось бы провести с нею рядом, но — увы…

Правда, Всевышний позже немного смилостивился надо мной и все же позволил мне проводить ее в последний путь.

Именно в то время я начал понемногу понимать, что человек, который произвел на свет хотя бы одного ребенка, себе уже не принадлежит. Все его помыслы и желания должны быть направлены на благо своего чада. Так что мне было над чем задуматься.

Пятеро детей, и почти все от разных женщин, — это, согласитесь, давало пищу для размышлений, тем более что я уже не пацан, мне шел пятый десяток. Так что для начала я решил навестить троих из них, тех, которые были дальше всех. И если Александра я мог увидеть уже через сутки в Москве, то старший сын жил в Германии, а дочь — в Самарканде, куда добраться было не так уж и просто, но не это было главным. Нужны были средства, чтобы пуститься в такой длительный вояж, а их пока еще не было.

Вот какую я поставил перед собой задачу, но главным для меня была помощь младшей дочери. Все, что можно было сделать для ее выздоровления, я сделал, и мысль об этом хоть как-то успокаивала меня.

Москва середины девяностых, конечно же, резко отличалась от начала перестроечного периода, но тем не менее до относительного порядка и спокойствия ей было еще далековато. Что касалось преступного мира, то здесь так же, как и везде в России, грянули большие перемены, но основных воровских постулатов они не коснулись. Общество для нас по-прежнему делилось на три масти: вор, мужик и фраер, ну а разного рода лохмачи и беспредельные рожи немного охладили свой пыл. Правда, в тюрьмах, особенно столичных, еще чувствовалось некоторое противостояние, но это было скорее конвульсией умирающей гидры, нежели борьбой двух противоположностей. Ну а в самой столице уже чувствовалось относительное спокойствие.

Первым делом я поехал на Дорогомиловский рынок, где меня почти все знали так же хорошо, как и я их. Отоварившись ханкой, продуктами питания и всякого рода бытовухой, я двинулся в сторону Бутырки, чтобы передать перелом своей подельнице Мальвине. Что же касалось ее супруга, то необходимых для передачи данных я, к сожалению, не знал. Почти полдня мне пришлось простоять в тюремной очереди, так что домой я попал лишь к вечеру.

Проведя несколько дней с Ларисой и маленьким Александром, к концу недели я узнал новость, которая меня обрадовала и огорошила одновременно. Оказывается, Лариса с сыном переезжала в Гамбург, но слов «Поедем с нами» при этом произнесено не было.

Мне это было на руку. Я принял обиженный вид, хотя прекрасно понимал, что она не сказала их, подразумевая конечно же и отца ее ребенка, то есть меня, тоже.

— Ну что ж, насильно мил не будешь, — проговорил я на прощание тоном оскорбленного супруга и, не дав сказать что-либо в оправдание, покинул ее квартиру, сильно хлопнув дверью.

Я оставил последнее слово за собой. Это конечно же подло, но самым прискорбным стало другое: я сделал все это умышленно. Воспользовавшись тем, что у матери на первом плане всегда находится ребенок, я как бы разыграл сцену ревности и невнимания к себе, хотя сам умудрился за время нашей разлуки жениться и обзавестись еще одним ребенком.

Она, естественно, об этом ничего не знала и любила меня по-прежнему, настолько сильно, насколько это позволяло ей ее благородное сердце. Ну а что же я? Увы, в неожиданной схватке между эгоизмом и долгом, когда мы отступаем шаг за шагом от наших, казалось бы нерушимых, идеалов, растерянные, ожесточенные, в отчаянии сдавая свои позиции, отстаивая «каждый клочок земли», надеясь на возможность бегства, ища выхода, — какой внезапной и зловещей преградой вырастает позади нас глухая стена!