Глава 21

Глава 21

В один из холодных мартовских дней, пугая туман ревом сирены, не спеша, разваливая носом холодные воды Невы, морской паром «Анна Каренина», отдав швартовые, отчалил от родного берега. Впереди было Балтийское море и полная неизвестность.

На таком красавце корабле я был впервые, поэтому, наспех устроившись в каюте, мы с Ларисой решили перед ужином совершить небольшую экскурсию. На верхней палубе дул довольно-таки холодный северный ветер. Укутавшись в норковое манто, обхватив мою руку своими и прижавшись к ней всем телом, Лариса наслаждалась обществом, которое выбрала сама. Закрыв глаза от блаженства, иногда нежно поглаживая меня по щеке, она целовала меня в губы так, что я пьянел и млел.

Мы стояли на юте этого белого красавца парома, любовались необъятным простором, меняющим краски перед закатом: море из зеленовато-голубого превращалось в резко-синее; бледное, чистое небо загоралось ярким предвечерним заревом. Серебристые легкие волны ластились к борту.

Единственное, что меня удручало в тот момент, за что я был зол на себя, так это за то, что от волнения не смог рассчитать обычного хода легавых единственной пешкой. У меня осталось очень много денег, и, если бы я знал, что вместо капитального шмона менты проведут формальную проверку по верхам, разве я оставил бы их все в Союзе? Эта мысль, как червь, застряла в моей голове и не давала мне покоя.

Если бы она только знала, о чем я думаю! Когда я представил это, мне даже стало как-то не по себе. «Ну да ладно, — решил я, — первый блин комом. Впредь будем прозорливее и умнее».

Мы сидели в зале ресторана, слушая по радио какую-то веселую музыку. Я наслаждался обществом милой изящной женщины, которая сидела напротив, и пил водку, закусывая бутербродами с черной икрой. Я тогда ни о чем не думал. Просто наслаждался невольно подвернувшимся фартом, вот и все. Я не привык задумываться о завтрашнем дне, либо исключительно полагаясь на милость удачи, либо ожидая очередной пакости от злого рока. Ко всему в жизни я всегда был одинаково готов, знал, как нужно поступить в том или ином случае, и никогда не падал духом. В общем, меня уже трудно чем-то удивить, ну разве что на несколько минут.

Наш морской вояж ничем примечательным не выделялся. Почти всю дорогу дул холодный северный ветер, поэтому мы очень редко выходили на палубу, заказывая ужин в каюту. Что касалось завтрака, то нам он был ни к чему: в это время мы спали после бурно проведенной ночи любви. Вставали к обеду, наспех поедали все припасы, приготовленные нами загодя, и снова заваливались в постель до самого ужина.

Ну а вечером сам Бог велел нам быть в кают-компании, в кругу образовавшихся за время плавания «аристократов», у которых на лбу аршинными буквами написано: «плебеи». В этом обществе я мог себе позволить многое, например маленькую разминку перед предстоящими баталиями на берегу, и был во всеоружии. По сути, это моя стихия, мой драматический театр, где всегда, или почти всегда, я выступал в роли режиссера. Да и спутница моя, безусловно, мне под стать, с той лишь разницей, что я играл в того, кем она была на самом деле. Это несколько задевало мое самолюбие, но я не подавал вида, справедливо полагая, что время когда-нибудь все расставит по своим местам и я, наконец, смогу занять то место в мире, которое принадлежит мне по праву.

Через несколько дней после отплытия из Питера паром прибыл в портовый город Киль. Мы были почти налегке, если не считать дорогого «дипломата» Ларисы (чуть ли не из крокодиловой кожи), кейса, который прямо перед отъездом я приобрел по случаю в питерской «валютке», и подарка ее брату — огромной бутылки натуральной пшеничной водки, приготовленной по старинным рецептам и купленной тоже за валюту.

Лариса не хотела, чтобы я пропустил волнующий момент прибытия, и потянула меня на верхнюю палубу. Было раннее утро, холодно, поэтому на палубе, кроме нас, никого не оказалось. Влажный воздух мешал дышать моим прокуренным, чахоточным легким, но я не обращал на это никакого внимания. Впереди, прямо по курсу, откуда-то из тумана стали вырастать высотные здания и зеркальные постройки. Вдруг, совсем неожиданно, уже совсем близко, туман рассеяли пики портовых сооружений и кранов.

Подойдя к причалу, наш паром, переваливаясь с боку на бок, долго пришвартовывался. Затем последовало тягучее и нудное выполнение формальностей. Наконец, с таможней все уладилось и нам разрешили выход в город. Держась за поручни длинного трапа правой цапкой в лакированной перчатке, а левой прижимая ручку своей молодой спутницы, отбросив прежнюю жизнь, как змея отмершую кожу, я впервые в жизни почувствовал, как две половинки далекого прошлого моих предков, когда-то разорванные проклятой революцией, соединяются вновь. Я в Европе, но, к сожалению, попал сюда не знаменитым хирургом, о чем мечтала когда-то моя покойная бабушка, а вором, но я не расстраивался: «Будет нам и белка, будет и свисток…»

Разумеется, нас никто не встречал. Лариса написала брату, что обязательно приедет, как обычно, ко дню рождения, а когда точно, она и сама не знала: все будет зависеть от готовности моей ксивы. В письме она дала ему понять, что приедет не одна и то, что этот приезд будет для него немалым сюрпризом. В общем, заинтриговала брата, как могла.

Поскольку Лариса приезжала сюда уже не раз, то знала все, что необходимо знать приезжим из России. Да, да, именно из России, потому что представители других стран вели себя здесь так же, как и у себя дома.

Для начала нам нужно обменять баксы на марки. Здесь я попросил ее отдать инициативу в мои руки. Я решил «блеснуть чешуей» перед своей пассией, проверив, насколько еще помню немецкий язык, а заодно и свои способности сыграть роль делового и респектабельного господина. В первом случае я потерпел полное фиаско, во втором все же кое в чем преуспел, но не более. Таков был честный и откровенный вердикт, вынесенный моей подругой.

— Ну что ж, — рассудил я вслух, — для начала очень даже неплохо, как ты считаешь, дорогая?

Я напросился на комплимент и получил его. Говоря откровенно, я всегда был тщеславен и честолюбив, но эти качества не мешали мне жить, напротив, в конце концов именно они и помогли мне достичь того, к чему я стремился всю жизнь.

Мы вошли в банк. Тонированные, потрясающей чистоты стекла, зеркала, в которых отражались сытые клиенты, ковры, кожаная мебель — все здесь радовало глаз, но главным потрясением для меня, конечно же, было обслуживание. С ощущением собственной значимости и в то же время предупредительно-вежливо к нам подошел администратор, с улыбкой осведомляясь, что угодно господам. Услышав ответ, он повел нас как старых добрых знакомых в операционный зал. По дороге приветливо и радостно улыбались совсем незнакомые люди, будто всех их только что оправдали и освободили из зала суда, а мы с Ларисой были их адвокатами.

Так, не спеша, мы подошли к окошку, где нас обслуживала юная девушка, нежная, как лепесток магнолии, с красивым немецким именем Матильда. (Я прочел ее имя на бирке, прикрепленной на груди.) Возможно, из-за ее прелестей я на какое-то время и попутал рамсы, кто его знает? Но это создание поистине было чудом природы. Белокурые волосы, небесного цвета и глубины глаза, маленький пурпурный ротик в неизменной улыбке, обнажающей ровные жемчужины зубов. Маленькие ушки, рдеющие под моими чересчур откровенными, пожирающими взглядами. Безукоризненной формы шейка, изящность и хрупкость которой была подчеркнута золотом тонкой цепочки, как легким мазком художника. И матовая кожа, чуть просвечивающая сквозь прозрачную белизну блузки, где угадывались волнующие линии юной груди и розовые пятнышки сосков.

Меня будто обдали кипятком, но я вовремя пришел в себя, благо мы уже вышли на улицу. До небольшой автостанции, откуда отходил автобус на Гамбург, было рукой подать, и мы решили прогуляться пешком.

— Тебе нужно немного прийти в себя и слегка развеяться, милый, — деликатно заметила Лариса, пряча улыбку в воротник своего манто, но в этой улыбке сквозили повадки красивой хищницы. Мне даже стало неудобно за свое поведение.

— Да, конечно, дорогая, — замешкавшись на мгновение, ответил я ей, — все так неожиданно и скоро, есть отчего потерять голову.

— Но ведь ты же профессиональный вор, Заур, да еще и артист, каких поискать надо, или немки загадочнее и краше русских? Неужели такая большая разница между Питером и Килем?

— Особой разницы, возможно, и нет, — ответил я, достаточно быстро успев прийти в себя, — а вот психологический фактор, как видишь, налицо.

Но я конечно же лукавил. Разница была огромной, и это просматривалось буквально во всем. В то время как Россия-матушка простаивала в длинных очередях, чтобы отоварить карточки, когда мошенники-банкиры строили свои пирамиды, вытягивая последние копейки у инвалидов и простого люда, Европа жила сытой и спокойной жизнью, беззаботно отдыхая на средиземноморских курортах и вкушая все блага жизни. Чувствовала ли Лариса эту пропасть так, как чувствовал ее я? Впрочем, мы оба были эгоистами в то время, каждый по-своему.

Небольшая прогулка пошла нам на пользу, хоть мы и не сказали больше ни слова друг другу. По дороге мы приобрели карту земли Шлезвиг-Гольштейн с Гамбургом и пригородами, а уже через полчаса, купив билет и удобно разместившись в красавце автобусе, на лобовом стекле которого красовалась надпись «КIEL — НАМВURG», тронулись в путь.

Я не отрываясь смотрел в окно. Дороги в Германии — настоящее чудо и предмет гордости немцев. Формального ограничения скорости на них нет, существует лишь рекомендуемая скорость — 120–130 км/ч. Номерная дорога, по которой мы только что выехали из города, незаметно стала переходить в автобан, как ручей в реку, и за окном то и дело стали мелькать светящиеся блеском «БМВ», «мерседесы», «ауди», «фольксвагены» и «опели».

До Гамбурга оставалось около ста километров, но этот путь мне показался намного короче, чем был на самом деле. Лариса сказала, что мы уже у цели, а еще через несколько минут мы въезжали в красавец город.

Взяв такси недалеко от автостанции, мы направились к Сергею. Я и здесь, в «фольксвагене», не мог оторвать любопытных взглядов от панорамы, которая мелькала за окном, неприлично молчал во все время пути и заговорил лишь тогда, когда такси остановилось у красивого, ухоженного особняка из белого камня. Горделивый фасад дома выгодно выделялся из общего архитектурного ансамбля улицы, а шикарные клумбы со спрятанными на зиму под целлофан какими-то редкими южными цветами довершали картину благоденствия.

— Вот мы и дома, милый, — послышался нежный голос моей возлюбленной. Я немного замешкался, выйдя из машины, и при этом чуть не забыл уплатить по счету. «Вот это хаза! — мелькнуло у меня в голове. — Вот это избушка на курьих ножках!» Но мог ли я тогда предположить, что пройдет долгих десять лет и я буду иметь «с кушем» даже не один, а несколько подобных особняков, и не где-нибудь, а в прекрасной Франции. И не чьи-нибудь, а своих предков. Но пропасть в десять лет нужно было еще прожить.