Глава 19

Глава 19

Ларису не настораживало ни то, кто я, ни то, что я нахожусь в побеге, ни что либо еще. Она знала меня слишком давно, целых десять лет, с тех самых пор, как получила письмо из лагеря от подруги, подробно рассказавшей ей обо всем.

Незадолго до того, как Валерию посадили в тюрьму, Лариса вышла замуж за красивого молодого человека, но прожила с ним недолго, около года. Потом она случайно узнала о том, что ее муж — гомосексуалист. Это оказалось страшным ударом по ее гордости и самолюбию.

С тех пор она не просто ненавидела мужчин, она презирала их всех до одного, и, лишь изредка получая письма от подруги из Германии и отправляя ей мои, которые я переправлял ей откуда придется, Лариса невольно столкнулась с тем, что до поры до времени было для нее скрыто. (Она призналась мне, что читала мои письма, когда, распечатывая конверты, перекладывала их в другие для отправки в Германию.)

Страшные слова «тюрьма», «лагерь», «вор» резали ее слух и порой даже приводили в ужас. Когда же она узнала, что меня приговорили к смертной казни, то прибежала к Харитоше и вместе с Леной плакала навзрыд так, как по единственной любви. И это при том, что она видела меня всего лишь раз в жизни, да и то всего час, не более.

Она была по-настоящему цельной натурой, которая в жизни своей никогда и ни в чем не удовлетворялась половиной. Все или ничего — ее девиз. Под этим она подразумевала преданную и ни с кем не делимую любовь, а все остальное, что обычно сопровождает человека в жизни, у нее уже было, да и вообще жизненные блага интересовали ее в последнюю очередь. Душа этой женщины для меня пока оставалась загадкой, но это нисколько нам не мешало.

— А я и не надеялась, что ты сразу же поймешь меня, Заур, — мило улыбаясь, сказала мне Лариса. — Недаром же говорят, что чужая душа — потемки. Придет время, и ты поймешь все, но это произойдет не раньше, чем наши души соединятся.

Ну что ж, на том и порешили. Я тоже в свою очередь поведал ей о том, с чем сопряжена была моя жизнь — жизнь вора и бродяги. Умолчал лишь о последней делюге, впрочем, я не рассказал бы о ней даже родной матери, если бы та была жива.

Я остался жить в хате ее брата, но никто, кроме Харитоши с Леночкой, об этом не знал. Несколько дней мне потребовалось на то, чтобы написать три жалобы. Одну — генеральному прокурору СССР, две другие — в прокуратуру РСФСР и министру внутренних дел СССР. В каждый из конвертов я вложил по фотографии, которые приберегла моя прозорливая супруга.

Первоначально план мой был таким: написать жалобы, повидаться кое с кем в Москве, побывать на могиле матери, увидеть отца и дочь, отстегнуть им немного деньжат, чтобы ни в чем не нуждались, и свалить за границу, но теперь, когда я встретил Ларису, он в корне изменился.

Она предложила мне в ближайшее время вместе с ней покинуть страну и уже оттуда наблюдать за тем, как здесь будут развиваться события. В Германии ее вскоре ждал брат. Они родились в разные годы, но день рождения у них был один и тот же — 21 марта. Дело оставалось за малым — выправить загранпаспорт, водительское удостоверение и получить визу на въезд в Германию. Но для всего этого мне была необходима московская прописка.

В общем, целый ворох неразрешимых проблем, которые я, даже имея неограниченные средства, никогда не смог бы разрешить, чего нельзя было сказать о Ларисином отце. Учитывая, какой властью обладал этот человек, какие почти неограниченные возможности он имел чуть ли не в любой сфере деятельности, для Ларисы — любимой и единственной дочери — это не было проблемой.