Глава 31

Глава 31

Каждый из нас знает по собственному опыту, что человек, и в этом его чудо, обладает странной способностью рассуждать почти хладнокровно при самых крайних обстоятельствах. К буре чувств примешивается логика мысли. Это результат человеческого одиночества и отрешенности от суеты, глубокого анализа чувств и желаний, и происходит он лишь в тех головах, которые большую часть своей жизни покоятся отнюдь не на пуховых подушках.

Территория больницы, куда меня доставили через пару часов утомительной, но в то же время приятной поездки, была по меркам провинциального Чарджоу очень большой. На огромной площади в несколько гектаров размещались множество корпусов и отделений больницы: хирургический, костный, детский, легочный и другие, непосредственно сама поликлиника туберкулезного диспансера и несколько помещений службы быта.

Кругом росли плодовые деревья, и, хотя на дворе было еще лишь начало марта, повсюду вились причудливые кустарники и зеленела трава. Вдоль и поперек всей территории больницы протекали арыки, по которым, приятно журча, бежала чистая речная вода. Все строения буквально блестели от белизны побелки, сразу бросалась в глаза идеальная чистота. Было видно, что ко всему этому приложилась рука настоящего хозяина.

Безо всяких проблем и проволочек, как это часто бывало в вольных, но казенных заведениях страны развитого социализма, меня поместили в легочное отделение. Отношение медицинского персонала ко мне с первых же минут было почти таким же, как и у врачей «скорой помощи». Пока я сидел в палате на шконке, еле-еле переводя дыхание после длительной поездки, на меня пришел поглазеть весь штат легочного отделения, находившийся на дежурстве.

Конечно же, я прекрасно понимал, кому обязан столь пристальным вниманием и приветливым обхождением, но по старой лагерной привычке сделал вид, что я шланг и резиной не пахну.

Но, как показало время, конспирация здесь абсолютно ни к чему: палата, куда меня поместили, была под стать всей больнице — огромной, чистой и светлой, с высокими потолками и большущими окнами.

Шконарей в палате было всего восемь: все панцирные и одноярусные. «Да, здесь, без сомнения, можно прийти в себя и стать на ноги», — подумал я в тот момент, когда впервые переступил порог этой, как впоследствии показало время, фартовой для меня обители.

С бедолагами, товарищами по несчастью, а в палате их было всего пятеро, я познакомился тут же и уже через несколько минут вел себя с ними так, будто знал их всю жизнь.

Мужики без суеты и лишних хлопот помогли мне обосноваться на втором шконаре, слева от дверей. Из трех пустующих коек именно отсюда вид на «волю» мне показался наиболее выигрышным, ибо взгляд охватывал большую часть фруктового сада, который рос за легочным отделением и был по-весеннему еще почти голым — без листвы, но с набухшими почками на ветвях.

С дороги я подустал и решил немного отдохнуть. Моя душа еще не пела, но и не плакала уже, а одного этого было вполне достаточно, чтобы я мог предаться приятным воспоминаниям или всласть помечтать.

Я лежал поверх одеяла, подложив обе руки под голову, смотрел в окно и думал, думал о самом сокровенном — о своей жене и детях, и, когда я наконец заснул, мне приснился какой-то удивительно бархатный сон.

После обеда навестить меня приехал Вовчик с городской босотой и двумя милыми бубновыми дамами в придачу, а с ними в палату ворвались молодость и жизнь. Почти до самого вечера они пробыли у меня. За это время я узнал очень многое из того, что мне необходимо было знать.

Когда при знакомстве с кем-либо у вас складывается впечатление, что вы знали этого человека очень давно, чуть ли не с пеленок, значит, этот человек под стать или сродни вам самому. После ухода братвы у меня было именно такое ощущение. Другого и быть не могло, ведь люди, пришедшие ко мне, пришли с Вором. За все то время, пока они находились у меня, я все пытался навести Армяна на интересующую меня тему, но он как будто специально избегал этого разговора, сам же я постеснялся спросить его в присутствии стольких людей.

О чем личном может идти речь, когда «базар» в кругу идет о воровском, да еще при этом присутствует Урка? Ведь я был воспитан совсем по иным правилам, нежели нынешнее поколение людей, которые именуют себя бродягами. Для меня, равно как и для многих тысяч таких же, как и я, босяков, на первом плане всегда стояло то, что касалось истинно Воровского; остальное, в том числе и личное, было побочным.

Почти все мы десятками лет чалились в заключении. Имело ли смысл заводить семью? Кто из нас мог быть уверен в том, что его будет ждать любимая женщина? Да и какая женщина захочет связать свою жизнь с таким человеком? Но, к счастью, находились и такие, а значит, иногда было что-то пусть и мимолетное, но все же личное.

Мы сами избрали себе этот путь, никто не неволил нас ступать на него, и жаловаться было некому. Так что мне необходимо было показать людям, что хоть я и нахожусь на волосок от смерти, но все же чту завещанные старой босотой традиции.

В тот момент я, конечно же, не мог даже и предположить, теряясь в догадках после ухода Вовчика и особенно после его прищуренного, с хитрецой, прощального взгляда, какой приятный сюрприз в самое ближайшее время приготовит мне этот Уркаган.

Тот день я запомнил до мельчайших подробностей, как и все подобные эпизоды моей шебутной и полной драматизма жизни, которых, к сожалению, было не так уж и много. Но все же они были.