Глава 25

Глава 25

Как я уже упоминал ранее, по действовавшему тогда закону водворять в ЛТП больных туберкулезом никто не имел права. На худой конец, меня сначала должны подлечить от чахотки, сбив интенсивный процесс выделения бактерий, а уж затем, если бы на то имелись санкции свыше, водворить в вышеуказанное заведение. Но для всего этого меня пришлось бы везти назад в Махачкалу, а здесь уже не только мне, но и легавым становилось очевидно, что обратную дорогу я не выдержу. Так что как для меня, так и для мусоров, было одинаково выгодно, чтобы меня здесь приняли, но для этого мне следовало разыграть маленькую комедию.

С того момента, как я увидел утренний развод профилактория, я тут же утвердился во мнении, что лучшего места для перекантовки, пожалуй, и придумать трудно, но мусорам, естественно, виду не подавал, пытаясь по старой воровской привычке что-то у них выиграть.

В то же время задаваясь вопросом, что с них можно было взять? Да и стоило ли вообще устраивать с ними какие-либо торги? Более того, я даже дал им слово, которое для них имело немалое значение, что при неблагоприятном для них раскладе я буду утверждать, что они не имели понятия о том, что я болен открытой формой туберкулеза, а я этот факт скрывал от них по своим причинам. Таким образом получалось, что и волки были сыты, и овцы целы. То есть каждая из сторон была по-своему довольна сложившейся ситуацией.

Я хорошо видел, как мусора от радости еле скрывали свои эмоции, не ожидая, что в конечном итоге все для них так хорошо сложится. Они, очевидно, думали, что, узнав о безнадежности своего физического состояния, я здорово попорчу им кровь перед смертью.

К счастью, они не знали главного, почему я этого не сделал бы ни при каких обстоятельствах, даже находясь в шаге от смерти. А причиной моего согласия с легавыми была не кто иная, как моя жена Джамиля, которая находилась в это время в девяти часах езды от меня, в Самарканде. Что же касалось моего здоровья и дальнейшей судьбы, то эти обстоятельства их, конечно же, волновали меньше всего, но тем не менее менты всячески пытались мне что-то наобещать на будущее, напрочь забыв от радости, с кем имеют дело. Я, улыбаясь, делал вид, что верю всем этим сказкам, и молча слушал их.

В общем, расстались мы лучше, чем можно было предположить ранее, но руки майору на прощание я все же так и не подал. Провались ты пропадом, мразь вохрастая, подумал я тогда, цапку-то до конца дней потом не отмоешь от скверны легавой.

Описывать то, как проходила процедура моего приема в это изолированное, но, безусловно, злачное и уютное заведение, я не стану. Замечу лишь, что я никак не ожидал, насколько трудно мне будет разыгрывать из себя наркомана и к тому же физически здорового человека в придачу. Впрочем, сыграть наркомана мне, сидевшему когда-то на игле не один год, было конечно же проще простого, да и играть-то, по сути, не было никакой надобности. В этих краях и без какого-либо розыгрыша почти в каждом человеке правоохранительные органы видели «наркошу», и, говоря откровенно, эта их точка зрения не была ошибочной, а вот изобразить здорового человека оказалось для меня куда сложнее.

В те несколько часов, когда я дремал, провалившись куда-то в бездну и ничего не ощущая, кашель как бы отпускал меня, будто в этот момент отдельные части моего организма вступали в какой-то сговор, давая друг другу время на передышку. Зато все остальное время кашель душил меня, не прекращаясь ни на минуту, и никаким усилием воли его невозможно было остановить.

Окруженный сворой «приемщиков», я, даже сам не знаю как, умудрялся скрывать кровохарканье, отворачиваясь при очередном приступе, держа марочку в руке и вытирая ею с губ мокроту с кровью. При этом я еще пытался непринужденно поддерживать разговор, шутить и улыбаться. В общем, я пытался вести себя как обыкновенный человек, но с некоторыми склонностями к кайфу, не более. И этот маленький спектакль не без труда, но все же мне удался. Вот только, к сожалению, эта комедия отняла у меня последние силы, и, когда двери карантинной камеры-одиночки за мной закрылись, я буквально рухнул на нары и самостоятельно на ноги смог подняться лишь через несколько недель.

Когда на следующий день при утреннем обходе изолятора работники профилактория, увидев меня, полулежащего на нарах в луже крови с мокротой, поняли, наконец, кого они вчера приняли и как их провели дагестанские коллеги, они были в шоке. Но моих провожатых уже давно и след простыл, так что сотрудникам сей обители пришлось тут же водворять меня в санчасть и думать о том, что же со мной делать дальше. И видит Бог, на их счастье, а вернее, на мою удачу, случай — этот перст Божий — в образе молодого Уркагана и человека в белом халате помог мне быстро, насколько это было возможно при тех условиях и обстоятельствах, прийти в себя.

В этой связи следует отметить, что, начиная с того момента, когда, сойдя с парома в Красноводском порту, я ступил ногой на землю Туркменистана, все время, пока я там жил в неволе или на свободе, почти все, встречавшиеся на моем пути, были добрыми, честными и порядочными людьми. Ни о каком другом месте, где мне пришлось побывать, я такого, к сожалению, сказать не могу. Но кто знает, может, еще найду где-нибудь что-то подобное: думаю, пока все еще впереди и рано ставить точку в своих странствиях.