Глава 18

Глава 18

Начало семидесятых годов. Я находился тогда в воровской хате на одной из пересылок Урала. В камере сидело несколько Урок, иначе и быть не могло. Ведь прежде чем водворить того или иного арестанта в камеру, надзиратели всегда спрашивали: «В какую камеру пойдешь?» Очень редко кто заходил в воровскую хату, если не соответствовал образу жизни бродяги или мужика, тем более когда там сидел кто-либо из Урок.

Камера была огромной, да и арестантов загнали туда немало, человек сто, не меньше. Было среди нас и человек десять нерусских, включая троих грузин. Так вот, «заезжает» как-то в камеру небольшой этап из нескольких человек, и в их числе еще один грузин. Как и происходит всегда, когда где-то на пересылке, вдали от дома встречаются бродяги, которые знали друг друга ранее, начались радостные приветствия и «торжественный прием» в честь вновь прибывших.

Прошло всего несколько дней после этого, как все мы, ко всеобщему удивлению, стали очевидцами одной очень деликатной разборки, хотя и разборкой назвать ее было бы трудно. К Жуликам обратился один из грузин, который сидел с нами еще до прихода нового этапа. Вот какой вопрос был поднят этим тогда еще сравнительно молодым бродягой, а в недалеком будущем Уркаганом, с которым меня впоследствии связали долгие годы дружбы. Звали его Гиви.

Была в то время в Грузии зона «Ксани» — это был воровской лагерь, по большому счету. Второй такой зоны в Советском Союзе не было, это уж точно. Хотя тогда в Грузии почти все зоны были воровскими, но эта была особенной. Во-первых, здесь половина лагерного контингента были Ворами. Где еще такое можно было встретить? Если во времена Славы Япончика в размороженной им крытой тюрьме босота играла свадьбы, то начало этому положили Урки лагеря «Ксани». В зоне играли натуральные свадьбы, ничем не уступающие тем, которые справляли на воле, а кое в чем даже и с кушем. Что касалось личных свиданий, то и в этом плане все было отлично. Родные и близкие могли находиться вместе с вами в зоне сколько угодно. В лагере для этого даже существовали отдельные палатки. Весь жизненный лагерный уклад был на высшем воровском уровне. Все было основано на честности и благородстве Воров.

Так вот, однажды один из арестантов, пришедших недавно этапом к нам в хату, укатал мусора-конвоира, чтобы тот выпустил его в город до утра. Даже не знаю, чем он аргументировал такую просьбу в лагере, куда в любое время дня и ночи можно было вызвать кого угодно, переговорить с кем угодно и привезти что угодно и в любом количестве. Но точно помню, что единственного довода, который мог бы еще как-то его оправдать, связанного с кончиной кого-то из близких, не приводилось. Скорее всего, это была простая прихоть офраеревшего арестанта. В общем, к утру он, как и обещал ментам, вернулся в зону до проверки. Все прошло тихо и спокойно, и никто ни о чем даже не догадывался. Что характерно, сам этот человек в своем поступке не видел ничего плохого.

Уверен, что так бы и прошло незамеченным это событие в жизни арестанта, если бы не его встреча со своим земляком Гиви. Кстати, узнал Гиви об этом случае тогда, когда его уже не было в «Ксани». Вопрос, с которым обратился к Уркам Гиви, был таким: «Может ли человек, именующий себя бродягой, очутившись за пределами лагеря или тюрьмы, вернуться назад?»

Ответ Жуликов был лаконичным и однозначным: «Никогда!» И что бы ни говорил в свое оправдание тот арестант, даже то, что, если бы он не возвратился назад, могли бы пострадать люди, остававшиеся в лагере, а это были в основном Урки, к этому вопросу уже больше не возвращались.

Вопрос этот Гиви поднял перед Шпанюками в тот момент не просто так. Оказывается, этот арестант уже давно мечтал войти в воровскую семью. Но для этого нужно было в первую очередь поставить в известность Воров, с которыми судьба может свести где угодно — на свободе, в тюрьме, в лагере или на пересылке. Затем бродяга готовился к предстоящему сходняку, избрав для ходатайства о себе перед воровской сходкой кого-то из авторитетных Урок, который бы хорошо знал его.

Встретив в нашей хате Урок, он решил известить их о своих дальнейших намерениях и, получив, как обычно бывало, если Урки видели в человеке своего брата, «добро» от Воров, продолжать идти по этапу уже как «без пяти минут Вор».

Прежде чем обращаться к Ворам напрямую, он стал советоваться со своим земляком Гиви, с которым он и в «Ксани» находился в одно и то же время, и получил ответ: «Ты не можешь войти в семью, даже и не пытайся. Ты ушел из лагеря и вернулся назад, а этот поступок воровским назвать нельзя. Больше того, даже не каждый мужик вернется назад, а ты именуешь себя бродягой и еще в скором будущем мечтаешь войти в воровскую семью!»

У них возник спор, который они и вынесли на рассмотрение Воров. Гиви, конечно же, знал, что говорил, иначе какой бы из него вышел Урка, тем более в то время свой вопрос он уже почти решил, оставалось собрать сходняк, что в заключении сделать совсем не просто.

Что касается того арестанта, то с него, конечно же, спроса никакого не было, потому что он не ведал, что творил. Воры сказали ему тогда:

— Тебе следует еще пожить и пообщаться в кругу шпаны не один год, чтобы набраться знаний, которые необходимы в жизни любого Уркагана, вот тогда можно будет о чем-то говорить. Ну а сейчас ты должен сделать для себя правильный вывод из урока, который преподала тебе жизнь, и в будущем прежде всего думать о том, что ты собираешься сделать, и никогда не расслабляться.

Мне не доводилось больше встретиться с этим арестантом, но я уверен, что урок пошел ему на пользу. Вот таким честным и справедливым был воровской закон, который не допускал никому никаких поблажек, даже если это был близкий или родной человек.