ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В то незабываемое лето поздно расцвела черемуха, густо растущая по берегам Августовского канала. Поздно вылетели из ульев пчелы. Березки поздно выбросили свои сережки, но, украсившись ими, зазвенели, как веселые модницы.

Мощные дуплистые ветлы, раскинувшиеся широкими зелеными шатрами на луговой низине, манили в свою тенистую прохладу. Но едва войдешь под эти густые шатры, как невольно начинаешь чувствовать себя напряженно и чего-то ждешь. Все это происходит оттого, что ветлы растут на последних метрах советской земли. За ними начинается государственная граница. Последние дни пограничники часто слышат с той стороны чужую, не славянскую, гортанную речь и видят солдат в мутного цвета касках с желтой свастикой. Опустив ружья к ноге, они останавливаются неподалеку от пограничного столба, долго смотрят на государственный герб Советского Союза и тихо о чем-то переговариваются.

Сегодня на редкость жаркий день. Восточный горизонт чист и прозрачен. На западе недвижимо встала темная туча. Но это только кажется, что она стоит на месте. Туча незаметно подвигается на восток и приносит с собой ураган.

Тишина неожиданно нарушается отдаленным гулом, как будто кто-то небывало грузный ступил на землю и пошел по ней. Кусты черемухи начинают лихорадочно вздрагивать и, как снегом, осыпают траву лепестками. Птицы настораживаются и перестают щебетать. Настораживается и группа купающихся в канале пограничников.

Сержант Башарин, поглаживая прилипшие к телу мокрые трусы, стоит по колено в воде и прислушивается.

— Где-то гром гремит. Далеко… — пришивая к гимнастерке чистый беленький подворотничок, говорит тоже раздетый Сорока. Он уже забыл все свои прежние невзгоды, снова веселый и задорный.

— Это совсем не далеко и не гром, — возражает Башарин.

— Нет, это не гром, — соглашается Бражников, почесывая укушенное слепнем плечо. Плечи у него мускулистые и загорелые. Ширококостная спина перевита выпуклыми мышцами.

— Танки, должно быть! Странно как-то гудят… — замечает Башарин и выходит из воды. Ему неприятно слышать этот тревожно нарастающий гул.

— Так уж прямо и танки! — не соглашается Сорока. — Подумаешь, механик нашелся! Может быть, тракторы идут. Откуда тебе знать?

— Много ты найдешь в Польше тракторов?… И вообще отстань, тебя сроду не переспоришь.

Пограничники, лежа на берегу в разных позах, прислушиваются. Кабанов и Малафеев перестали чинить сеть и тоже подняли головы.

Солнце горячо припекает. По каналу, обшитому бревнами, лениво течет вода. Над водой свесилась большая коряга, от нее на поверхности воды распростерлась уродливая тень. Плеснулась крупная рыбина.

Гул на той стороне постепенно удалялся и окончательно затих.

— Рыбы-то сколько! Смотри, как плещется, — проговорил Сорока, свертывая вылинявшую гимнастерку. — Надо сегодня побольше наловить. Как только жар схлынет, так и забросим сетку. Линей бы покрупней захватить. У меня от Клавдии Федоровны заказ имеется. Сегодня у нее с утра стряпня идет. Пирушка будет на всю заставу — своими ушами слышал.

— По какому такому случаю? — спрашивает Юдичев. — Уж не ты ли именины справлять собираешься?…

— Не обо мне речь. Начальник заставы лейтенант Усов жениться собирается. У них с учительшей, которая с нами по литературе и арифметике занимается, кажется, получился баланс. — Сорока, в прошлом счетовод, по старой привычке любит щегольнуть бухгалтерскими терминами и этим забавляет товарищей. — Сошелся у них дебет с кредитом.

— Да откуда это тебе известно? — раздаются со всех сторон голоса.

— Сегодня, — таинственно объясняет Сорока, — меня вызвал замполитрука товарищ Стебайлов, попросил наловить рыбы и приготовить торжественную речь… Да чего вы хохочете, как филины! Ну вот, по случаю женитьбы нашего начальника мне велено приготовить свадебное поздравление…

— Ну, и ты приготовил речь? — спрашивает Юдичев.

Все прислушиваются. Сейчас должно последовать что-то веселое.

— Пока еще как следует не придумал, но примерно обмозговал.

Сорока пальцем потирает висок. Его веснушчатое мальчишеское лицо принимает лукавое и озорное выражение.

— Врет он все. Бесшабашный человек, — осуждающе покачивая головой, заключает Башарин. Сороку он считает легкомысленным и пустым человеком, часто одергивает его, но, несмотря на это, дружит с ним и охотно ходит в наряд.

— Я — вру! Да я такую тебе речь сочиню, реветь начнешь!

— Будто бы… Так сейчас и разрыдаюсь.

— А ну, попробуй, — подзадоривает Бражников.

— Давай, давай, Сорока! — раздается со всех сторон.

— Я бы им для начала так сказал, — польщенный всеобщим вниманием товарищей, продолжает Сорока. — Дорогие новобрачные! Вы сегодня, так сказать, записаны в книгу семейных людей. Желаю вам от всего нашего коллективного сердца поскорее заиметь маленьких человечков, которых мы, ваши боевые друзья и подчиненные товарищи, обязуемся нянчить и тетешкать всей нашей заставой… Есть у нас доблестный советский пограничник Ваня Башарин, он возьмет маленьких Усят на свои богатырские ладони и будет подкидывать до самого неба…

— Вот идол, а! — на лице Башарина расплывается мягкая, задушевная улыбка. Такими же хорошими улыбками озаряются лица и других пограничников.

— Ваши маленькие Усята станут расти на нашей заставе в общем государственном балансе. Мы соорудим им колясочки и будем катать по двору, а когда подрастут, завяжем красный галстук и отведем в школу, и так далее, и тому подобное… Почему вот я, хлопчики, человек женатый, а? Почему жена со мной только неделю прожила? Но и я своих ребятишек в генералы выведу!

— Подожди маленько. Может, сам в генералы выйдешь, потом уж… поддевает его Башарин, зная, что Сорока любит мечтать о командных должностях.

Реплика Башарина вызывает дружный хохот.

— А что ты думаешь, и выйду! Наперед совершаю подвиг, проявляю геройство! Окружная газета помещает мой портрет и описывает мой подвиг. Командование направляет меня в училище. Проходит годика три-четыре, к вам на заставу приезжает командир, на петлицах два кубаря. Перед ним выстраивается вся застава. Вы глаза вылупили и шепчете: "Это ведь наш Сорока!"

— Мы к тому времени демобилизуемся, не загибай, — добродушно говорит Башарин.

— Ты, милый, на сверхсрочную останешься. Не морочь мне голову, кивает на него Сорока и вдохновенно продолжает: — Старшина Башарин, подтянутый и ловкий, командует: "Застава, смирно!" И каблуками цок-цок, рапортует: "Товарищ начальник заставы, вверенная вам пограничная застава по вашему приказанию выстроена!" — "Вольно!" — командую я, Игнат Сорока, прохожу по рядам и останавливаюсь на левом фланге, против командира отделения товарища Юдичева и спрашиваю: "Почему, товарищ Юдичев, у вас такой кислый вид, словно вы дюжину лимонов зараз скушали? Ежели вы скучаете и у вас есть зазнобушка, можете собираться в отпуск, я разрешаю. Только не портите строевой вид вверенных мне орлов своим кислым лицом…"

— Почему у меня кислый вид? Ты это брось! У меня просто чирий вскочил, вот я и не купаюсь, — не выдерживает Юдичев и отворачивается в сторону.

— Значит, Башарин только старшина, а ты лейтенант? Здорово отхватил, — свертывая цигарку, замечает Башарин. — А может быть, я раньше твоего махну в училище?

Сорока резким движением подтягивает голые коленки к подбородку и, раскачиваясь всем туловищем, лукаво прищурив глаза, отвечает:

— Видишь, какое дело, Ваня… У тебя очень фигура старшинская. Человек ты рассудительный, хозяйственный, сети добре вяжешь, рыбак настоящий, особый вид картофеля умеешь выращивать, помидоры с капустой. Вообще, так сказать, личность ты сугубо тыловая…

— Как ты можешь своему старшему наряда говорить такие слова? притворно возмущается Башарин. Он на самом деле любит хозяйственные дела. Сорока выдает его тайную мечту: стать старшиной и поехать на такую заставу, где есть большое хозяйство, или развести его здесь.

— Я тебе говорю это как будущий генерал… Понимаешь? А ему, товарищ Башарин, лучше знать, кого и на какую должность определить, — сделав строгое лицо и подняв палец кверху, заявляет Сорока.

Начальник заставы Усов, выйдя из дому и услышав веселый смех пограничников, не утерпел, вернулся в комнату, взял полотенце и направился к реке. Уж очень заразительно смеялись люди. Он любил свободное время провести и отдохнуть вместе с бойцами.

— Ну чего притихли? — спросил Усов, оглядывая улыбающихся пограничников. — Чьи байки слушали?

— Да вот Сорока болтал, — улыбаясь, признался Башарин.

— Продолжай, товарищ Сорока, не стесняйся, — грея на горячем солнце стройную мускулистую спину, поощрительно подмигнул Усов.

— Что продолжать, товарищ начальник… Денек сегодня добрый, припекает здорово. — Сорока прищурил глаза. — Денек такой… Рыбки думаем наловить…

— Давайте, ребята, поплаваем, — предложил Усов, быстро подошел к воде и бросился вниз головой. За ним с криком и хохотом кинулись остальные.

День сегодня был праздничный.