Глава восьмая Закат

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава восьмая Закат

Каббала – еврейское мистическое учение – утверждает, что обычный человек не может увидеть ангела и остаться в живых. Каждый из людей, перед тем как покинуть этот мир, на мгновение видит явившегося за ним ангела смерти – и умирает. Но Давид не был обычным человеком и потому после явленного ему видения продолжил жить. Однако дни его уже были сочтены, и до самой смерти он чувствовал недомогание – странная слабость во всех членах валила царя с ног; его то и дело сотрясал озноб, так что, пытаясь согреться, он кутался в одежды, просил принести ему побольше одеял, но все было тщетно.

Талмуд, говоря о болезни Давида, замечает, что ни к чему в мире человек не должен относиться пренебрежительно, так как за это неминуемо последует расплата. В свое время Давид пренебрег ценностью одежды и отрезал полу мантии Саула – и вот в последние дни его жизни даже самая теплая одежда отказывалась его греть.

Впрочем, болезнь Давида легко объяснить и с рациональной точки зрения. В конце концов, он мог заразиться во время эпидемии, перебороть саму болезнь, но начать страдать от ее осложнений. Либо сама болезнь перешла из острой формы в латентную и продолжила мучить царя, медленно, но верно отнимая его силы.

Давид только-только приближался к своему семидесятилетию; он отнюдь не был глубоким стариком не только по понятиям нашего, но и по понятиям своего времени. И вместе с тем царь стремительно, буквально на глазах, старел и слабел, и никакие средства не избавляли от мучающего его озноба. Тогда-то у вызванных к царю врачевателей возникла спасительная, как им показалось, идея, как вернуть его к жизни:

"И состарился царь Давид, вошел в преклонные лета, и покрывали его одеялами, но не становилось ему теплее. И говорили ему слуги его: пусть поищут для господина моего царя девственную отроковицу, чтоб она была при царе и ухаживала за ним. И пусть лежит она у груди твоей, и будет тепло господину моему царю. И искали девицу во всех пределах Исраэльских, и нашли Авишаг Шунамитянку, и привели ее к царю. И была девица эта очень красива, и ухаживала она за царем, и прислуживала ему, но царь не познал ее" (I Цар. 1: 1-4).

Расчет врачей был понятен: они надеялись, что первая красавица страны не просто согреет Давида теплом своего юного тела, но и разбудит в нем былой жар, и новая страсть придаст ему силы. Но этого не произошло. Если следовать прямому тексту Библии, тот самый Давид, который совсем недавно владел целым гаремом, не захотел или не сумел даже овладеть приведенной к нему девушкой, не говоря уже о том, чтобы воспрянуть благодаря ей к жизни.

Правда, мидраш и тут вносит свои поправки. По его версии, Давида так потрясла красота Ависаг (Авишаг), что он решил сохранить ее девственной для своего сына Соломона, хотя еще вполне мог наслаждаться женщиной. Однако, когда Давид сказал ей это, девушка с иронией заметила: "Когда вор не может украсть, он строит из себя честного человека!" Эта насмешка, говорит Талмуд, привела Давида в такую ярость, что он несколько раз подряд овладел Ависаг, но… необычным путем, "не так, как принято мужчине овладевать женщиной".

Тем не менее состояние здоровья Давида и в самом деле оставляло желать много лучшего. Слухи о том, что дни царя сочтены, мгновенно разнеслись не только по дворцу, но и по всему Иерусалиму. В народе стали ждать, что царь наконец публично назовет имя своего преемника, но Давид медлил. Целые дни он проводил в своей комнате, общаясь лишь с очень узким кругом придворных.

Это привело к тому, что многие стали рассматривать в качестве естественного престолонаследника Адонию – самого старшего из оставшихся в живых сыновей царя (если, напомним, не считать Далуиа Килава, либо рано умершего, либо вообще не претендовавшего на царскую власть). Именно так решили и одни из самых приближенных к Давиду людей – первосвященник Авиафар и главнокомандующий армией Иоав. Таким образом, как показалось многим, армия и жрецы поддержали притязания Адонии, а значит, его восхождение на престол становилось не просто реальным, а неотвратимым. Поэтому вслед за Иоавом и Авиафаром многие знатные жители Иерусалима, а затем и старейшины колена Иуды стали выражать свою преданность этому сыну Давида и даже советовать ему взять, наконец, в свои руки оставленные отцом бразды правления страной.

Надо заметить, что Адония и внешне, и внутренне был во многом похож на своего единокровного брата Авессалома: он был так же высок и красив, так же тщеславен и привержен к роскоши. Утвердившись в мысли, что именно он унаследует трон отца, Адония, как в свое время Авессалом, завел себе роскошные колесницы, эскорт всадников и отряд из пятидесяти телохранителей, которые бежали перед ним. При этом – и все комментаторы это подчеркивают – у Адонии, в отличие от Авессалома, и в мыслях не было восстать против отца или ускорить его кончину. Колесница, эскорт и все остальные атрибуты власти нужны ему были лишь для того, чтобы открыто заявить о своем праве на трон, выставить себя наследником престола.

Однако на самом деле далеко не все считали Адонию достойным преемником царя. В глубине дворцовых покоев, в пику Иоаву и Авиафару, возникла другая партия, состоявшая из первосвященника Садока, пророка Нафана, старого советника царя Хусия, командира отряда наемников Ванея и еще ряда царедворцев, считавших более подходящим кандидатом на трон младшего сына царя – двенадцатилетнего Соломона. Разумеется, сторонники Адонии знали о существовании этой партии, но не принимали ее всерьез.

Стоит сказать, что хотя современный читатель воспринимает двенадцатилетнего Соломона как ребенка, его современники, видимо, считали иначе. Согласно мидрашу, Соломона женили в первый раз, когда ему было десять лет, в 2922 году по еврейскому летосчислению (838 году до н. э.), а в 2923 году (837 году до н. э.) родился его первенец Рехаваам.

У историков эти цифры доверия не вызывают – по мнению многих из них, в возраст воцарения Соломона вкралась ошибка на десять лет, и именно поэтому кажется, что он умер необычайно рано – в 52 года. Если же предположить, что Соломон взошел на престол не в 12, а в 22 года, то тогда, по их мнению, и его женитьба уже не кажется столь ранней, да и его поведение после воцарения выглядит куда более логичным и естественным. Единственная проблема с этой версией заключается в том, что у нее… нет никаких доказательств. В то же время хорошо известно, что вплоть до Нового времени в еврейской среде были чрезвычайно распространены ранние браки и случаи, когда жениху и невесте на момент свадьбы исполнилось всего десять-двенадцать, а то и лишь девять лет, были не такими уж редкими. К тому же юный возраст Соломона прекрасно объясняет, почему Адония не считал его серьезным конкурентом в борьбе за трон [83].

Наконец, настал день, когда Адония по совету Иоава и Авиафара решил открыто, во всеуслышание провозгласить себя наследным принцем, мотивировав это тем, что у тяжелобольного Давида просто нет сил сделать такое объявление.

Само собой, столь важное событие должно было состояться на торжественном пиру, и Адония начал к этому пиру готовиться:

"И зарезал Адонийау мелкий и крупный откормленный скот у камня Зохелет, что у Эйн-Рогель и пригласил всех братьев своих сыновей царя, и всех мужей Иудиных, рабов царя. А Натана, пророка, и Бенайагу, и тех храбрецов, и Шеломо, брата своего не пригласил" (I Цар. 1:9-10).

Обратим внимание, что Адония устраивает пир у того же источника Рогель, у которого прятались во время мятежа Авессалома сыновья первосвященников Садока и Авиафара, то есть всего в нескольких сотнях метров от стен Иерусалима. Камень Зохелет, на котором он закалывает жертвы, по мнению ряда комментаторов, до завоевания Иерусалима был языческим капищем, у которого иевусеи поклонялись идолу Зохеля – змея. Таким образом, устроив пир в этом месте, Адония, по их мнению, согрешил против Бога. Впрочем, другие комментаторы считают, что камень назывался так потому, что стоял посреди ручья, и вода струилась, "извивалась" ("зохля") по его поверхности.

Как только весть о пире дошла до пророка Нафана, он понял, что пришло время действовать. Яир Закович обращает внимание, что меньше всего на этих страницах Нафан предстает перед нами как пророк. Скорее он выступает здесь как опытный царедворец, искусный политик, закручивающий хитроумную интригу, призванную принести победу его партии.

С точки зрения Заковича, старость Давида оказывается поистине страшной. Ни одна из его жен, никто из его многочисленных детей не спешит поддержать царя, и он проводит свои дни в одиночестве вместе с Ависаг, красота которой не возбуждает его и которая остается для него чужой – чем-то вроде домашней кошки, но никак не любимой жены или дочери. И вот к этому сидящему в одиночестве царю Нафан посылает Вирсавию, его последнюю, некогда любимую жену, чувство к которой сохранилось у Давида, видимо, до последнего часа.

При этом Нафан, с одной стороны, запугивает царицу, убеждая ее, что если Адония придет к власти, то он казнит ее и ее сына Соломона, а с другой – предельно четко инструктирует, что именно и как именно она должна сказать Давиду:

"И говорил Натан Бат-Шеве, матери Шеломо, сказав: слышала ли ты, что стал царем Адонийау, сын Хаггит, а господин наш Давид не знает об этом? И теперь пойди – советовал бы я тебе – спасай жизнь свою и жизнь сына твоего Шеломо. Иди и явись к царю Давиду, и скажешь ему: ведь ты, господин мой царь, клялся рабе твоей, говоря: "Шеломо, сын твой, будет царствовать после меня, и он сядет на престол мой". Почему же царем стал Адонийау? И вот, когда ты будешь еще говорить там с царем, приду и я вслед за тобою и дополню слова твои" (I Цар. 1:11-14).

По мнению Заковича, Нафан, добиваясь своей цели, сознательно вводит в заблуждение Вирсавию, во-первых, утверждая, что Адония провозгласил себя царем (хотя он этого не делал и не собирался делать), а во-вторых, что его воцарение угрожает жизни ее и Соломона – может, это и в самом деле было так, а может быть, и нет. Но самое главное, Нафан наставляет Вирсавию, что она должна потребовать престола для сына на основании клятвы, которую ей якобы дал Давид. Однако, пишет Закович дальше, на самом деле в "Книге Самуила" не сказано ни слова о такой клятве. Да, мидраши утверждают, что она была, причем говорят, что Давид давал ее Вирсавии неоднократно – и вскоре после смерти ее первенца, для того, чтобы склонить ее к близости с ним; и после рождения Соломона. Но кто поручится, что эти мидраши просто не были созданы народной фантазией через много лет после этих событий – именно для того, чтобы оправдать поведение пророка Нафана и Вирсавии?

В "Хрониконе" (I Хрон. 28:5) также говорится, что Давид давно уже сообщил народу, что Всевышний выбрал в качестве его наследника Соломона, но ведь эта книга также была создана значительно позже этих событий и явно носит апологетический по отношению к Давиду и Соломону характер.

Таким образом, Закович приходит к выводу, что вся интрига пророка Нафана строилась на тонком психологическом расчете. Сначала в комнате Давида должна была появиться Вирсавия и сообщить ему, что Адония провозгласил себя царем, а заодно и попросить царя исполнить свою давнюю клятву и объявить царем Соломона. Давид, разумеется, не сможет вспомнить, давал ли он такую клятву или нет, и засомневается. Но тут появится Нафан, тоже заговорит о клятве и таким образом, убедит Давида, что тот и в самом деле такую клятву давал, но по болезни о ней запамятовал. Вдобавок Нафан подтвердит, что Адония, не дождавшись кончины отца, провозгласил себя царем, что вызовет гнев Давида, и он, наконец, сделает публичное заявление о назначении официального наследника престола. Которым конечно же окажется Соломон [84].

Так в общем-то все и получилось:

"И пришла Бат-Шева к царю в спальню, а царь очень постарел, и Авишаг Шуннамитянка прислуживала царю. И склонилась Бат-Шева, и поклонилась царю, и сказал царь: что тебе? И сказала она ему: господин мой, ты клялся Господом Богом твоим рабе твоей: "Шеломо, сын твой, будет царствовать после меня, и он сядет на престол мой. А теперь вот Адонийау стал царем, а ты, господин мой царь, ныне даже не знаешь об этом"…" (I Цар. 1:15-18).

Легко представить, что почувствовал больной царь, услышав эту весть. Но Вирсавия продолжает:

"И зарезал он множество волов, откормленного скота и овец, и пригласил всех сыновей царя, и Эвийатара, священника, и Йоава, военачальника; Шеломо же, раба твоего, не пригласил…" (I Цар. 1:19).

Следующий ход Вирсавии: только Соломона она называет в своей речи "рабом твоим", желая подчеркнуть, что лишь ее сын сохранил верность и любовь к Давиду, все же остальные ждут его смерти и, по сути, предали его и взбунтовались против него. И наконец, следует мольба к милосердию царя, просьба защитить ее и юного сына от кровожадного Адонии и… назвать Соломона в качестве наследника:

"Но ты, господин мой – царь; глаза всех исраэльтян устремлены на тебя, чтобы ты сказал им, кому сидеть на престоле господина моего царя после него. И может случиться, когда почиет господин мой царь с отцами своими, то я и сын мой Шеломо будем считаться преступниками" (I Цар. 1:20).

Вирсавия еще говорит, а царю докладывают, что к нему просится на прием пророк Нафан – в отличие от царицы, он не может войти в покои царя без доклада. Ну, а далее следует речь придворного пророка – снова выверенная до каждого слова, призванная усилить то впечатление, которое произвела "ария Вирсавии":

"И вот, пока она говорила с царем, пришел и Натан, пророк. И доложили царю, сказав: вот Натан, пророк. И вошел он к царю, и поклонился царю лицом до земли. И сказал Натан: господин мой царь, сказал ли ты: "Адонийау будет царствовать после меня, и он сядет на престол мой"? Так как он ныне сошел и зарезал множество скота и овец и пригласил всех сыновей царя и военачальников, и Эвийатара, священника, и вот, они едят и пьют у него и говорят: "Да живет царь Адонийау!" А меня, раба твоего, и Цадока, священника, и Бенайау, сына Йеойады, и Шеломо, раба твоего, он не пригласил. И если по воле господина моего царя было это, то почему не открыл ты рабу твоему, кто сидеть будет на престоле господина моего царя после него?" (I Цар. 1:22-27).

Таким образом, Нафан вроде бы "просто хочет знать": с согласия ли и ведома Давида Адония провозгласил себя царем, и если с согласия, то почему царь не сообщил об этом своему придворному пророку?!

Но понятно, какую вспышку гнева вызывают у немощного физически, но отнюдь не ослабевшего духом Давида эти слова, каждое из которых – это крупинка соли, аккуратно сыплющаяся на рану. При этом Нафан называет рабами царя не только Соломона, но и всех членов своей партии – себя, Садока, Ванею, тем самым подчеркивая их верноподданнические чувства – в отличие от членов "партии" Иоава и Авиафара, у которых уже есть "другой царь" и другой господин.

И это срабатывает: в тот же день Давид снова вызывает к себе тех же Вирсавию и Нафана, а также первосвященника Садока и Ванея, велит им взять Соломона, посадить на его, Давида, любимого мула, чтобы народ убедился, что все происходит по воле царя, и в сопровождении гвардии наемников и оставшихся верными Давиду слуг свести его к источнику Тихон. Там Садок и Нафан должны торжественно помазать Соломона на царство и провозгласить: "Да здравствует царь Соломон!" Затем юного Соломона следует с царскими почестями ввести во дворец, усадить на трон Давида и провозгласить, что он посажен на него по воле царя, после чего уже никто не посмеет оспаривать законность назначения Соломона престолонаследником.

Нафан, Садок и Ванея поспешили исполнить приказ царя. Причем Нафан позаботился о том, чтобы, кроме наемников и кучки придворных, не приглашенных на пир Адонии, Соломона к месту его помазания сопровождала толпа народа – он поспешил оповестить о грядущем событии всех простолюдинов Иерусалима, которые в ожидании щедрого угощения мгновенно высыпали на улицы и присоединились к праздничной процессии.

То, что сама церемония помазания должна была пройти у вечно бьющего Гихонского ключа, было глубоко символично: течение воды как бы символизировало преемственность, непрерывность власти Давида, передающего ее своему сыну.

И вновь эти события разворачиваются в хорошо известных местах: у Гихонского ключа сегодня обычно завершается экскурсия по древнему Городу Давида, и к нему ведет довольно крутой спуск от раскопок здания, которое предположительно и было царским дворцом. Место это лежит… всего в нескольких десятках метров от того самого ручья Эйн-Рогель (арабское название Бир-Эйаб – колодец Иоава), возле которого Адония устроил пир в честь провозглашения себя престолонаследником.

Таким образом, весь поход от царского дворца до родника Тихон, даже если учесть, что большая толпа народа двигалась крайне медленно, составил от силы час, и еще час-полтора могло уйти на то, чтобы по склону снова подняться вверх к царскому дворцу.

Приказ царя был исполнен в точности, и когда первосвященник Садок помазал голову преклонившего перед ним колени Соломона елеем, пророк Нафан затрубил в шофар, объявляя об официальном провозглашении Соломона наследным принцем, в сопровождавшей его толпе началось ликование:

"И затрубили в шофары, и возгласил весь народ: да живет царь Шеломо! И поднялся за ним весь народ, и играл на свирелях, и веселился великим весельем, так что земля раскалывалась от криков его" (I Цар. 1:39-40).

Разумеется, эти звуки шофаров и свирелей, а также громкие крики толпы не могли не донестись до участников пира у ручья Эйн-Рогель, и самовлюбленный Адония поспешил предположить, что народ ликует по поводу его объявления наследным принцем. Однако трубные звуки не на шутку встревожили многоопытного Иоава – ведь шофары использовали только при священнослужении, в дни войны и на официальных церемониях. Так как время для священной службы было неподходящее, то звучание шофаров означало одно из двух: либо начало войны, либо объявление некоего официального сообщения, касающегося всего народа. И ворвавшийся в зал к пирующим сын первосвященника Авиафара Ионафан подтвердил худшие предположения главнокомандующего царской армией:

"И услышал Йоав звук шофара и сказал: почему слышен голос шумящего города? Еще он говорит, как вот приходит Йонатан, сын священника Эвийатара. И сказал Адонийау: подойди ты, хороший человек, и сообщи хорошую весть. И отвечал Йонатан Адонийау и сказал: "Воистину, но господин наш царь Давид поставил царем Шеломо; послал с ним царь Цадока, священника, и Натана, пророка, и Бенайау, сына Иеойады, и керейтян, и пелейтян, и они посадили его на мула царского. И Цадок, священник, и Натан, пророк, помазали его в Тихоне на царство и поднялись оттуда радостные, и восшумел весь город. Вот этот-то шум вы и слышали. И Шеломо уже сел на царский престол. И приходили уже рабы царя приветствовать господина нашего царя Давида, говоря: "Да сделает Бог твой имя Шеломо еще лучшим, чем твое имя, и да возвеличит престол его более твоего престола". И поклонился царь на ложе своем, и так еще сказал царь: "Благословен Господь, Бог Исраэлев, который сегодня дал сидящего на престоле моем, и очи мои видят это"…" (I Цар. 1:41-48).

Небо обрушилось на Адонию и стоявших рядом с ним Иоава и Авиафара при этих словах. Они поняли, что Нафан переиграл их в политической шахматной партии, поставив им "детский мат". Все их планы рухнули в одночасье; теперь, когда в стране был объявлен законный наследник престола, Адония мог быть в любой момент объявлен мятежником, пытавшимся узурпировать власть, и Давид и Соломон имели равное право приговорить его к смертной казни. А вместе с ним – и его ближайших сподвижников.

Смысл сказанного Ионафаном начал доходить и до гостей принца, и они – каждый под своим предлогом – стали поспешно покидать пиршественную залу, так что вскоре Адония остался в ней один. В поисках выхода к нему пришла спасительная мысль: надо бежать к стоящему у Ковчега Завета жертвеннику, вцепиться в его выступы, называемые "рогами", и не отпускать их до тех пор, пока он не получит от Давида или Соломона гарантий своей неприкосновенности – ведь не посмеют же они совершить убийство у жертвенника!

Так Адония и сделал: он уцепился за "рога" жертвенника и стал вопить так, что на его крики сбежались коэны и левиты, которых Адония попросил пойти к наследному принцу Соломону и передать его слова: "Пусть поклянется мне теперь царь Шеломо, что он не умертвит раба своего мечом" (I Цар. 1:51). Самой этой фразой, называя Соломона царем, а себя его рабом, Адония выражал свое признание законности провозглашения Соломона престолонаследником и лояльность по отношению к нему, прося взамен даровать ему жизнь.

Однако Соломон, направляемый, очевидно, все тем же Нафаном, давать Адонии какие-либо клятвы и вечные гарантии отказался:

"И сказал Шеломо: если он будет человеком достойным, то и волос не упадет с него на землю; если же окажется в нем что злое – умрет" (I Цар. 1:52).

Таким образом, дальнейшую жизнь Адонии юный Соломон обусловил его лояльностью: тот будет жить, пока он, Соломон, будет уверен, что Адония не лелеет никаких планов захватить престол. При возникновении же малейшего подобного подозрения Адония будет казнен.

Поняв, что больших гарантий он не получит, Адония дал оторвать себя от жертвенника, после чего направился во дворец, где преклонил колени перед Соломоном, демонстрируя ему свою покорность.

Теперь Давиду надо было подготовить своего наследника к той миссии, которую он не сумел исполнить сам.

* * *

Когда Яир Закович, злорадствуя и сочувствуя одновременно, пишет, что Давид умирал в полном одиночестве, чувствуя себя больным, несчастным и брошенным всеми своими женами и детьми, будучи почти недееспособным, он, безусловно, искажает действительность. Несмотря на болезнь, Давид, судя по различным книгам Библии, был в эти дни необычайно активен, спеша завершить все начатые им дела. А дел этих было, что называется, невпроворот, и, зная, что ему осталось немного, Давид не желал тратить время на пустые разговоры с придворными или пиры.

Одним из таких первоочередных дел стало для Давида составление сборника песнопений для ведения службы в будущем Иерусалимском храме. Сам он назвал на иврите эти песнопения "теилим" – "восхваления", "славословия". Однако позже, спустя почти две тысячи лет, его литургические оды были переведены на греческий как "псалмой" – "песни под аккомпанемент инструмента псалтерион (напоминавшего современную гитару)".

Отсюда возникло русское слово "псалом", а название книги "Теилим" было, соответственно, переведено на русский язык как Псалтырь. Среди религиозных евреев и христиан утвердилось мнение, что автором всей Псалтыри является именно царь Давид, и это мнение даже какой-то период разделялось многими священнослужителями. Затем в XIX веке, в период становления библеистики как науки среди ученых утвердилась точка зрения, согласно которой царь Давид вообще не имеет никакого отношения к созданию псалмов и все они были написаны разными авторами уже в эпоху Второго храма.

Но надо заметить, что еврейская традиция никогда не скрывала, что Псалтырь – это своего рода храмовый песенник, в который вошли произведения разных авторов. Лишь 73 из 150 псалмов помечены фразой "ле-Давид", что можно истолковать и как то, что их автором является Давид, и как то, что они посвящены Давиду. В ряде псалмов в качестве авторов указывается Асаф, в других – сыновья Корея, в третьих – пророк Моисей. Кроме того, согласно Талмуду, в Псалтырь были включены песнопения, авторами которых были первый человек Адам, царь древнего Иерусалима Мельхиседек, праотец еврейского народа Авраам, а также Еман и Идифун (Иедутун).

Уже в XX веке научный анализ языка псалмов показал, что к эпохе Второго храма относятся лишь 4-я и 5-я из пяти частей, на которые обычно делится Псалтырь. Первая же часть этой книги, точнее, псалмы с 3-го по 41-й по своему языку и поэтической образности, вне сомнения, относятся к X-IX векам до н. э., то есть к эпохе Давида, и большая их часть написана одним человеком. Так почему бы не предположить, что этим человеком был именно царь Давид?! Тем более что Библия не раз подчеркивает, что Давид с юности отличался искусной игрой на арфе (I Сам. 16:16-23; Амос. 6:3), изобретал музыкальные инструменты (Неем. 12:36; I Хрон. 23:5; II Хрон. 29:26-27), а также писал тексты песен, вызывающих восхищение у всего народа (II Сам. 1:17, 3:33, 23:1).В конце концов, даже самые большие скептики и самые яростные поклонники так называемой "библейской критики" вынуждены были признать, что "не исключено, что отдельные (но немногие) псалмы, связанные с именем Давида, действительно восходят к царю – поэту и музыканту" [85].

Любопытно отметить, что в большинстве написанных им псалмов Давид дает наставления дирижеру ("менацеаху") храмового хора о том, на каких именно инструментах их следует исполнять. Таким образом, составление той первой Псалтыри было нужно Давиду не только для увековечивания своего имени, но и преследовало вполне практические цели.

Еще одной работой, которой был занят Давид в последние дни жизни, была работа… над проектом будущего Храма. Если верить первой книге "Хроникона" (I Хрон. 28:11-13), Давид составил и передал Соломону сделанные им собственноручно подробные чертежи, по которым был затем построен Иерусалимский храм, – всех его главных и подсобных помещений. Таким образом, Давид оказался не только выдающимся поэтом, полководцем и государственным деятелем, но и архитектором.

Чрезвычайно важным с точки зрения раввинистических авторитетов считается также то, что сразу после помазания Соломон распределил обязанности между семьями левитов и коэнов, таким образом, на столетия определив порядок служения в Храме:

"И исчислены были левиты от тридцати лет и выше, и было число их, считая поголовно мужчин – тридцать восемь тысяч. И из них, чтобы наблюдать в доме Господнем – двадцать четыре тысячи, а надсмотрщиков и судей – шесть тысяч. И четыре тысячи привратников, и четыре тысячи славящих Господа на инструментах, сделанных мной для прославления…" (I Хрон. 23:3-7).

Как видно из этого отрывка, Давид поделил 38 тысяч левитов, достигших 30 лет – возраста, когда они имели право исполнять обязанности священнослужителей, – на четыре большие группы. Из них 24 тысячи должны были заниматься повседневными работами в Храме; 6 тысяч образовывали своего рода храмовую полицию и суд; 4 тысячам вменялось в обязанность встречать народ у входа в Храм, вовремя открывать и запирать его ворота и играть роль их стражников; и еще 4 тысячи значились храмовыми музыкантами.

Далее с помощью жребия Давид распределил все перечисленные виды работ между семьями левитов и определил порядок их службы (I Хрон. 23-26). То же самое Давид проделал и по отношению к коэнам – потомкам первосвященника Аарона (I Хрон. 24).

Наконец, в это же время Давид произвел окончательный подсчет всех тех ценностей и строительных материалов, которые на протяжении многих десятилетий откладывал для строительства Храма – как из военной добычи, так и из налоговых поступлений и дани от покоренных народов. Если опять-таки верить Библии, речь шла о поистине колоссальном для того времени богатстве. Подробный отчет о сделанных им приготовлениях к строительству Храма Давид представил народу во время второй – официальной – коронации Соломона.

* * *

"И собрал Давид всех начальников Исраэля, начальников колен и начальников отделений, служивших царю, и начальников тысяч, и начальников над всем имуществом и стадами царя, и сыновей его, и придворных, и храбрецов, и всех людей доблестных – в Иерушалаим" (I Хрон. 28:1).

Напомним, что помазание Соломона на царство, совершенное в то время, когда Адония пировал у камня Зохелет, было вынужденным, а потому поспешным. В нем приняли участие, кроме царских гвардейцев и самых верных придворных, лишь жители Иерусалима.

Безусловно, эта коронация была законной и окончательной, но Давид считал, что этого недостаточно. Ему было крайне важно, чтобы в провозглашении Соломона царем участвовали представители всего народа – так, как представители всех колен участвовали 33 года назад в церемонии его второго публичного помазания в Хевроне. И дело опять было не только в том, чтобы Соломона признали и провозгласили царем на глазах всего народа Израиля, но и в том, что преемнику Давида предстояло выполнить задачу поистине общенациональной важности, а потому ему надо было обеспечить поддержку всей нации.

С этой целью Давид и собрал в Иерусалиме всех членов Верховных советов колен, командиров отрядов созданной им резервистской армии вплоть до сотенных, а также многочисленных чиновников. Ну и, само собой, в церемонии второй коронации Соломона опять участвовали гвардейцы и придворные. Когда вся эта многотысячная толпа народа собралась в Иерусалиме, произошло… чудо. Опровергая все слухи о своей немощи, о том, что он уже давно не может самостоятельно передвигаться, Давид самолично вышел к народу и стоя (!!!) обратился к нему с пространной речью:

"И поднялся царь Давид на ноги свои, и сказал: слушайте меня, братья мои и народ мой!" (I Хрон. 28:2).

Одни комментаторы Писания говорят, что этот выход к народу дался Давиду с огромным трудом; ему пришлось предпринять нечеловеческие усилия, чтобы заставить себя "подняться на ноги свои" и говорить стоя, однако он считал своим долгом выразить таким образом уважение к народным избранникам, каковыми были старейшины. Другие считают, что, будучи в состоянии душевного подъема, Давид на какое-то время забыл о своей немощи. Несомненно одно: своим появлением перед народом на собственных ногах Давид добился нужного эффекта. Когда же он обратился к собравшимся как к "братьям", подчеркнув, что принадлежность любого человека к своему народу значит для него куда больше его положения в обществе, многие в толпе растрогались. На главной площади города установилось молчание: собравшиеся ловили каждое слово царя.

Речь эта знаменательна тем, что Давид в ней впервые подчеркивает, что избрание Соломона наследником престола не было его личным выбором – Соломон был выбран в качестве его преемника самим Богом, подобно тому, как самим Богом много лет назад был избран на царство он сам, Давид. Внушив таким образом народу, что власть Соломону дана свыше и никто из людей не имеет права посягать на нее, Давид одновременно публично обращается к сыну, обязуя его быть верным Богу и сделать то, что было не дано сделать ему, Давиду, – построить Храм:

"И поднялся царь Давид на ноги свои, и сказал: слушайте меня, братья мои и народ мой! Было на сердце у меня построить дом покоя для Ковчега Господня и как подставку ногам Бога нашего; и необходимое для постройки приготовил я. Но Бог сказал мне: "Не строй дома для имени Моего, ибо человек воинственный ты и кровь проливал ты". И избрал меня Господь Бог Исраэля из всего дома отца моего, чтобы быть царем над Исраэлем вечно, ибо Иуду избрал Он во властители, а в доме Иуды – дом отца моего, а из сыновей отца моего меня благоволил поставить царем над всем Исраэлем. И из всех сыновей моих – ибо много сыновей дал мне Господь – избрал он Шеломо, сына моего, дабы воссесть на престол царства Господа над Исраэлем. И сказал Он мне: Шеломо, сын твой, он построит дом Мой и дворы Мои, ибо Я избрал его Себе сыном, и Я буду отцом ему. И утвержу царство его навеки, еси тверд будет в соблюдении заповедей Моих и законов Моих, как сегодня. А ныне перед глазами всего Исраэля, общины Господней, и в уши Бога нашего говорю: соблюдайте и выполняйте все заповеди Господа Бога вашего, чтобы владеть вам этой землей доброй, и оставите после себя в наследство сыновьям своим навеки. А ты, Шеломо, сын мой, знай Бога отца твоего и служи Ему с полным сердцем и честной душой, ибо все сердца испытует Господь и всякое порождение мыслей знает. Если будешь искать Его, Он будет найден тобой, а если оставишь Его, Он оставит тебя навсегда. Смотри, ныне, ибо избрал тебя Господь, дабы построить дом для святилища, будь тверд и свершай!" (I Хрон. 28:2-9).

В этот момент до собравшихся начинает доходить высший, сакральный смысл происходящего: они присутствуют при акте публичной передачи верховной власти едва ли не в буквальном смысле из рук в руки, чего в еврейской истории не было с момента провозглашения Моисеем в качестве своего преемника Иисуса Навина. Да и сам Давид в эти минуты поднимается почти до уровня Моисея, этого величайшего пророка человечества.

Это сходство усиливается, когда он, подобно Моисею, представляет народу сведения о собранных им материалах для строительства Храма, упоминая 3 тысячи талантов (102 816 килограммов) самого чистого офирского золота и 7 тысяч талантов (239 904 килограмма) чистого серебра. Уже по этим цифрам можно представить, о каком колоссальном богатстве шла речь. В беседе с Соломоном Давид называет другие, куда более грандиозные цифры: 100 тысяч талантов (3 427 200 килограммов) золота и один миллион талантов (34 272 000 килограммов) серебра, "и множество железа для гвоздей к дверям ворот и для скрепления приготовил Давид, и меди множество без веса, и деревьев кедровых без числа" (I Хрон. 1, 22:3-4).

Цифры эти выглядят настолько фантастическими, что у многих историков их правдивость вызывает сомнения. Вместе с тем большинство из них признают, что после возведения Иерусалимского храма в нем были сосредоточены "баснословные богатства" [86].

Наконец, Давид уподобляется Моисею еще в одном. Подобно тому, как Моисей считал, что Переносной храм должен быть построен на деньги всего народа, чтобы ни у кого не возникло сомнения, что речь идет об общенациональной святыне, так и Давид объявляет сбор пожертвований на строительство постоянного Иерусалимского храма именно для того, чтобы подчеркнуть его принадлежность всему народу. И народ начинает жертвовать, так что только в тот день было собрано 5 тысяч талантов (171 360 килограммов) золота, 10 тысяч адарконов [87], 10 тысяч талантов (342 720 килограммов) серебра, 18 тысяч талантов (616 896 килограммов) меди, 100 тысяч талантов (3 427 200 килограммов) железа, а также драгоценные камни [88].

В этот момент на Давида снизошел пророческий дух, и он произнес перед народом одно из самых своих возвышенных прославлений Бога, завершив его просьбами к Нему хранить Свой народ и дать его сыну Соломону "сердце совершенное", чтобы тот исполнил возложенную на него миссию. Благословление это евреи и сегодня произносят во время утренней молитвы, а также распевают во время выноса свитка Торы из "арон а-кодеша" [89], и оно несомненно заслуживает того, чтобы быть процитированным:

"И благословил Давид Господа перед глазами всей общины, и сказал Давид: благословен Ты, Господи, Бог Исраэля, отца нашего во веки веков. Твое, Господи, величие и могущество, и слава, и вечность, и красота, потому что все, что на небесах и на земле, Твое, Господи; Твое царство, и превознесен Ты над всеми. И богатство, и слава – от Тебя, и владычествуешь Ты над всем, и в руке Твоей сила и могущество, и в руке Твоей власть возвеличить и укрепить всякого. А ныне, Боже, мы благодарим Тебя и восхваляем имя великолепия Твоего. Ибо кто я и кто народ мой, чтобы имели мы силы так жертвовать? Ведь от Тебя все и полученное из руки Твоей мы отдали тебе! Ибо пришельцы мы перед Тобою и поселенцы, как и все отцы наши; как тень дни наши на земле, и нет надежды. Господи, Боже наш! Все это множество, которое приготовили мы, чтобы построить дом Тебе, имени святому Твоему – от руки Твоей оно и все Твое. И знаю я, Бог мой, что Ты испытываешь сердца, и благоволишь к прямодушию. От чистого сердца своего пожертвовал я все это, а ныне вижу, что и народ Твой, находящийся здесь, с радостью жертвует Тебе, Господи, Бог Авраама, Исаака и Исраэля, отцов наших! Сохрани навеки этот строй мыслей сердца народа Твоего, и направь сердце их к Тебе. И Шеломо, сыну моему, дай сердце совершенное, дабы соблюдать заповеди Твои, установления Твои и законы Твои, и свершить все это, и построить дворец, для которого я сделал приготовления" (I Хрон. 29:10-19).

Завершилась коронация Соломона лишь на следующий день, когда были принесены обильные жертвы Богу – тысяча быков, тысяча баранов и тысяча овец с соответствующими винными возлияниями и мучными подношениями. Мясо этих жертвенных животных было использовано для грандиозного пира в честь нового царя – по словам самого Давида, "юного и слабого", которому, с одной стороны, он вверял судьбу народа, а с другой – вверял своего сына народу с просьбой поддержать его на троне.

И желанная цель была достигнута: старейшины и военачальники выезжали из Иерусалима, исполненные любви к Давиду и решимости верно служить Соломону.

Теперь Давид мог спокойно отойти к праотцам.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.