Глава IV. Распад

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава IV. Распад

Много лет бизнес-школы убеждают, что у руля должны стоять всеядные управленцы с МВА, знанием SAP и так далее. Пример угольной компании, остававшейся самой эффективной в мире несколько лет подряд, говорит об обратном — ей лично управляли миллиардеры из русского списка Forbes.

Попадание в этот список не успокоило человека, который тридцать лет подряд надевал комбинезон и каску и спускался на полкилометра под землю — хотя мог бы выбрать образ жизни рантье. Собственность он получил в ходе приватизации — и вместе с шахтой приобрел проблемы, которые однажды взорвали его жизнь.

Резиновая лента неслась под сводами. Изредка встречался фонарь в клетке, похожей на маску хоккейного вратаря, и тогда можно было разглядеть тех, кто, как мы, расположился на ленте и чуть подскакивает, когда полотно проезжает движущие его ролики.

Передо мной болтались подошвы сапог с клиновидным узором, штампом фабрики и стершимся кружком размера. Сапоги принадлежали миллиардеру, который смиренно ехал на ленте и что-то высматривал впереди. Иногда он опускал голову, и тогда казалось, что он заснул, прямо здесь, в каске с лампой и запасным кислородом в баллоне.

Вдали забрезжил свет и показалось нечто вроде рамки металлоискателя. Миллиардер очнулся, сжался, как кошка для прыжка, оттолкнулся от ленты и полетел. Приземлившись на обе ноги, он продолжил бег и крикнул что-то человеку в таких же комбинезоне и каске. Тот нажал кнопку, и лента замерла.

Вдалеке шумела вода. Миллиардер зашагал вверх по штреку и вдруг свернул в еле заметную дыру в стене, которая вела в камеру, где через яму с водой были перекинуты деревянные мостки. Камеру освещала лампа-соглядатай, и, казалось, у идущих по мосткам сквозь комбинезон прорастали крылья.

Выбравшись в тоннель с рельсами, процессия вжалась в стену. Из такой же незаметной дыры вынырнул лилипутский поезд. Локомотив замедлил ход, из вагончиков на нас глядели отрешенные, вымазанные черным лики. Миллиардер прошел вдоль игрушечных окон и блестевших из темноты глаз, кому-то кивнул, а потом махнул рукой, и мы впрыгнули в вагончик.

Поезд стучал по шпалам, как отбойный молоток, и на поворотах миллиардер бился каской в потолок: здесь тесно, над головой нависает полкилометра породы.

Вагоны остановились у площадки перед клетью, которую дожидались десятки людей. Лилипуты внезапно выпрямились, оказались огромны — такая же, как в сбойке[18], лампа рисовала им длинные тени, превращая в сонм крылатых.

Миллиардер постучал по плечу — клеть приехала. Мы набились в нее. Перед вознесением он наклонился к уху и произнес: «Мой глаза как следует. Все отмывается, а с глазами долго не справишься». Клеть рванула вверх, и подземелье сгинуло вместе с вагонетками, ползущими по стенам кабелями и блеском рельс.

Спустя полтора года часть тех, с кем мы ехали, упадет лицом в кокс, чтобы спастись от волны огня. Шахтеры, которые смогут встать, побредут через густой, черный от пыли воздух наверх. Кто-то из них успеет выбраться до второго взрыва, кто-то останется лежать на лаве 5А-6-18.

Эта история началась со странности — цифры на распечатках не сходились. Статистика аварий на шахтах, где добывается уголь, показывала разную смертность в примерно одинаковых условиях (насколько могут быть одинаковы два участка земной коры, наполненные рудой). Например, в английских рудниках со сложными горно-геологическим условиями за год гибли единицы, в крайнем, скандальном случае десятки шахтеров. В России — сотни. Один 2007 год — 279 человек. Да, на Кузбассе больше угольщиков, чем в Великобритании, но разрыв в смертях все равно ужасал.

Типичный сценарий аварии в шахте — превышение содержания метана в коксовой руде, искра, воспламенение, взрыв газа, ударная волна, взрыв очагов угольной пыли.

Получалось, что русские угольные компании торгуются на биржах, отчитываются по международным стандартам, модернизируются, но с авариями бороться так и не научились. Отчего крупные катастрофы происходят все чаще?

Изъян находился где-то в стратегии безопасности. Причем связан он был не с технологиями (они доступны) и не с их дороговизной.

Даже среди самых страшных аварий привлекала внимание катастрофа, произошедшая 19 марта 2007 года на шахте «Ульяновская». За неделю до нее датчики содержания газа в воздухе показали, что предельно допустимая концентрация метана в лаве 50–11-бис превышена в два раза. Добыча угля должна была прекратиться, но чтобы не срывать план, руководство «Ульяновской» приказало занижать показатели в программе, которая обесточивает оборудование при угрозе взрыва.

В полдень 19 марта главный инженер и еще двадцать сотрудников зашли в клеть, сопровождая ревизора. Иэн Робертсон из International Mining Consultants (IMC) проводил аудит по контракту с компанией «Южкузбассуголь». Раздался предупреждающий сигнал, и тросы спустили кабину вниз. Оказавшись на пласте, пассажиры клети посмотрели на датчики, показывающие концентрацию метана. Цифры встревожили — 1,6 процента при норме 1 процент — но главный инженер приказал подключить к пяти вентиляторам, выгоняющим газ из шахты, еще один, и процессия двинулась по лаве.

Больше их никто не видел. Из стены выпал кусок породы и передавил кабель, ведущий к проходческому комбайну. Короткое замыкание, искра воспламенила метан, цепью взорвались очаги угольной пыли. Волна разошлась по выработкам, где заканчивали смену люди. Делегация, сопровождавшая Робертсона, и сам ревизор оказались в списке ста одиннадцати погибших, а Новокузнецк застрял в пробках — погребальные кортежи парализовали улицы.

Авария на «Ульяновской» выглядела символом безразличного отношения собственников к людям и встречной готовности шахтеров умирать, лишь бы заработать. Цены на уголь растут, зарплаты и премии тоже, а работа под землей всегда рулетка, для шахтерских династий это как дважды два.

Но анализ трагедии показал, что эти установки сами по себе не ведут к катастрофе. Шахта вообще не взорвалась бы, если бы пласт хорошо провентилировали. Но почему-то вентиляторы на «Ульяновской» и других шахтах недостаточно мощно выгоняли метан. Почему?

«Аварийные» компании писали в отчетах, что тратят на системы безопасности десятки миллионов долларов. Эксперты, с которыми я встречался, опасались говорить впрямую, почему эти системы не действуют.

Первый, бывший угольный чиновник, при котором в 90-х часть шахт уничтожили, а часть — раздали новым хозяевам, подтвердил, что причина аварий крылась в сочетании недостаточной вентиляции и анархии. «Иду по лаве, смотрю на счетчик: концентрация два с половиной, потом три! — возмущался он. — Шахтеры закрепили датчики у трубы вентиляции, где воздух идет, и аппаратура сбивается».

Второй, коллега погибшего из IMC, сетовал, что мастера и главные инженеры не вольны принимать быстрые решения — даже если концентрация метана взрывоопасна, они не могут закрывать лаву или хотя бы снижать добычу. Решения принимают менеджеры.

Третий, бывший топ угольно-металлургической компании — ныне собственник шахт на Сахалине, — твердил, что о безопасности хозяева задумались, лишь когда биржевая цена на уголь начала расти.

Все трое повторили как заклинание одну и ту же фразу: «Если хотите узнать, как по уму организовывать безопасную добычу, езжайте на “Распадскую”».

История этой компании, владеющей шахтами в Горной Шории (стык Саян и Алтая), обладает привкусом очерка о правильной советской карьере. Два бывших шахтера «Распадской» — Геннадий Козовой и Александр Вагин — прошли путь с низших специальностей до мастеров, а оттуда в замдиректора и в 90-х получили контроль над предприятием. Судя по воспоминаниям очевидцев, ваучеры на водку они не меняли и приватизировали шахту достойно, без обмана и бандитизма. С точки зрения производства они ничего не изобретали: упорно тянули новые лавы, не давая помереть проходческому подразделению, модернизировали шахту и выстроили устойчивый к капризам металлургов сбыт. В августе 2008 года личное состояние каждого оценивалось под полтора миллиарда долларов.

Безопасность в их тандеме курировал Козовой. О нем было известно немногое. Начинал на «Распадской», в двадцать семь лет стал мастером участка. Рано женился, семья ютилась в общежитии. Дослужился до замдиректора, в новейшее время стал главой компании. Пользуется расположением Владимира Путина, лично докладывает ему об угольной отрасли. Аналитики хмыкали: имеет доступ к уху, то есть преимущество перед другими игроками.

«Распад» дал добро на встречу, и я вылетел в Новокузнецк. Горы в долине Томи, ведущей к Междуреченску, походили на великанов, лежащих лицом в небо. Здешние города стоят на угле. Это край Кузбасса, дальше хребты, гребни, пики и тайга под ними. Зимой свирепый холод, летом жара.

Над Новокузнецком висел смог, а в долине бродил горный воздух. Разрушенные цеха, какие-то бетонные конструкции, бурые заборы — казалось, пейзаж едет вместе с автомобилем.

Междуреченск встретил расчерченными, как по линейке, кварталами, афишами хоккейных матчей, стаями детских колясок и курящими на лавках у подъездов мужчинами. Дорога на шахтоуправление забиралась в горы. Оно размещалось в блочном здании — здесь сидели менеджеры, главный инженер с техслужбами и располагались раздевалки, соединенные с копром[19] переходом.

Пока мы ждали Козового в его кабинете, рассматривали из окна конвейер для транспортировки угля на склад. Транспортер, подпираемый сваями, тянулся семь километров, повторяя очертания рельефа. Уголь приезжал в хранилище и ждал в терриконах[20] погрузки в вагоны.

Дверь резко открылась, и вошел Козовой. Спросил, с чего мы озаботились безопасностью в горнорудном деле. Потом взял лист бумаги и набросал схему аварии на «Ульяновской». Вентиляторы подавали 4000 кубометров воздуха, а этого не хватало. Взрыва можно было избежать и без дополнительных вентиляторов — если пробить вертикальный ствол-колодец, через который воздух из шахты высасывается напрямую.

Когда я спросил, что изменилось после аварии, Козовой отказался что-либо комментировать, отделавшись общими словами. Дело в том, что на момент взрыва «Южкузбассуглем» владели на паритетных основах группа местных бизнесменов и угольно-металлургический гигант «Евраз» — причем последний также был акционером «Распада». Обсуждать партнеров Козовой не хотел.

Зато другие угольщики рассказали, что разгневанный губернатор Аман Тулеев после погребальных пробок в Новокузнецке вынудил местных отдать свою долю «Евразу». После сделки глава «Евраза» Абрамов попросил Козового ликвидировать последствия аварии.

Козовой согласился и, как он сам выразился, «полгода не вылезал с “Ульяновской”». Девять лет назад он представил Абрамову рекомендации, как развивать шахту — в том числе предлагал бить вертикальные стволы и не добывать больше 4000 тонн в сутки на лаву. «Евраз» отказался принять такую программу. За последние годы «Южкузбассуголь» получил четыреста пятьдесят трупов.

Неудивительно, что когда Абрамов предложил ликвидировавшему последствия взрыва Козовому и Вагину слить «Распад» с «Южкой» в одну компанию — компаньоны отказали. Инсайдеры говорили: Козовой и Вагин потому не стали отдавать контроль «Евразу», что понимали — странное отношение к безопасности может распространиться на их шахты.

Вентилировать лавы в двадцать раз дешевле, чем бить стволы, сказал Козовой, начертив лесенкой сходящие все ниже и ниже тоннели и пронзив их вертикальным колодцем. Лишь на считанных коксовых шахтах предусмотрена такая вентиляция. На остальных, как говорил министр угля СССР Петр Щадов, — свинстрой!

Сама «Распадская» вложила в модернизацию и безопасность труда полтора миллиарда долларов. Козовой планомерно улучшал крепление кровли, расширял штреки и конвейеры. Вместо девятнадцати лав оставил четыре, зато повысил производительность — объем добычи вырос втрое. Интенсивность добычи подразумевает повышенное выделение газа из пласта — поэтому Козовой бил новые вертикальные стволы вентиляции.

Последняя перед нашей встречей авария на «Распадской» случилась в 2001 году — главный инженер санкционировал работы рядом с заброшенной выработкой. Проскочила искра и от взрывной волны погибли пятеро шахтеров. Козовой вызвал виновника, кричал: «Посажу!» Но все-таки оставил искупать вину — тот искупил: крупных аварий до августа 2008 года, когда мы говорили, не случалось.

Каждую среду Козовой разбирал со свободными от работы мастерами несчастные случаи. Заставлял работников проходить квалификационные экзамены. Подчинились не все. Редкий случай — шахтеры подали на хозяина иск в Страсбургский суд.

Так или иначе, число несчастных случаев на «Распаде» по сравнению с советским временем сократилось в шесть раз. Сергей Подображин, эксперт Ростехнадзора, подтвердил, что «Распадская» больше других заботится о безопасности: «Мы иногда говорим ему: “Гена, у тебя на таком-то участке горит” или “Ты не соблюдаешь правила” — и ругаемся по этому поводу. Но я знаю, что он единственный собственник, который досконально знает свои шахты и модернизирует их. В глазах у него не только жажда прибыли».

Я проверил версию о стволах на «Ульяновской», и слова Козового подтвердили все — и Ростехнадзор, и инженеры, и другие эксперты. Еще до трагедии директора кузбасских шахт обсуждали на совещании, что аварий можно избежать одним способом — бить стволы, а не надеяться на датчики. Однако их мнение не поддержали собственники, отказавшиеся вкладывать миллиарды в долгосрочные программы безопасности. Таков был ответ на вопрос «Почему шахты взрываются».

Расследование достигло цели, но что-то подталкивало задержаться на «Распаде». Хотелось посмотреть, как устроена самая эффективная угольная компания в мире.

Козовой собирался инспектировать шахту и предложил перед отьездом пообедать. За столом он рассказывал, как накануне визита Путина на «Распад» явилась Федеральная служба охраны и схватилась за голову: «У вас вокруг лес, все прочесывать придется». Потом извинился, что зевает — не выспался, во дворе выпивала и орала какая-то компания.

Свернули на детей — сын Артем в Москве, финансист. «Вам хотелось бы, чтобы он продолжил ваш бизнес?» — «Он выбрал свой путь», — вертя в руках стакан с компотом, ответил Козовой и посмотрел куда-то в сторону.

Впервые за день я вспомнил, что передо мной миллиардер. Когда он вытряхивал из стакана вишни, я спросил: «Возьмите нас в шахту, фотограф снимет красивые кадры, а я пощупаю, о чем пишу».

Мы прошли инструктаж, взяли сапоги и комбинезон и спустились в раздевалку. Козовой обматывал ноги портянками и дискутировал с начальником участка, который предстояло инспектировать. Женщина из крошечного окна протянула фонари и комплекты безопасности — маску и запас кислорода.

Клеть, рассчитанная на несколько десятков человек, провалилась в ствол, и вверх понеслись кайнозой, мезозой, палеозой. Мы вышли на –500. Тоннель напоминал метро, только с низкими сводами и узкой колеей. Пройдя по рельсам полкилометра, повернули в боковой штрек, потом в сбойку между лавами.

До выработок оставалось несколько километров. Нас ждал приземистый грузовик с поручнями. Ехали молча — трясло так, что клацали зубы. Своды были обметаны измельченным известняком, нейтрализующим при взрыве угольную пыль.

Тоннель сужался. Козовой с мастером вылезли из грузовика у разветвления лавы. По узкому штреку бежал конвейер с рудой, где-то вдалеке шипел и гремел комбайн. «Идем справа, смотрим под ноги, строго за мной, — прокричал Козовой. — Видите воздух?» Я поднял руку и почувствовал холодный поток. Козовой показал датчик газа — 0,8 процента. «Самое опасное — между единицей и пятью — а если восемь там, или девять, не рванет, газ уже тяжел».

Узкая тропинка вилась между стеной и конвейером. Приходилось танцевать с одного куска руды на другой. Затормозили у электроподстанции, на которой что-то налаживал дылда. Козовой о чем-то с ним переговорил. Дылда залез на агрегат и оттуда продолжил кричать, объясняя какие-то показания дисплея. Козовой тоже ему что-то проорал.

Мы свернули в штрек, где громыхал комбайн. Метрах в ста в породу врезали нишу для пульта управления, в котором копался хмурый мужик. «Кто такие?» — крикнул он Козовому после приветствия. Козовой ответил. Он что-то кратко спросил у хмурого, выслушал ответ. Они ненадолго поспорили, а затем Козовой сказал: «Ладно, мы пошли, заходи после смены, обсудим». Тот поднял, прощаясь, руку.

Комбайн ездил взад и вперед, срезая гигантской циркулярной пилой породу. В забое висела пыль, здесь трудились иссиня черные шахтеры. Через две минуты мы стали такими же.

Проверили метан — 0,9. Штрек сузился, и мастер, шедший впереди, замедлил ход. Пару раз он зацепился за куски породы. Козовой схватил его за рукав, поправил спаскомплект, оба заржали как кони, и мы двинули дальше.

Трясясь в грузовике под горнорудный джаз в исполнении двигателя, комбайна и вентиляционных труб, я включил скепсис. Допустим, люди принимали Козового как равного, потому что такова культура — шахтеры независимы. Стука их касок испугался Егор Гайдар и выплатил долги по зарплате.

Но насколько спокойны были все, кого мы встретили, хотя до сих пор иски недовольных рассматривались в Страсбургском суде, а денег на «Распаде» платили не сильно выше среднего по отрасли — и при этом все знали, что Козовой миллиардер.

Грузовик выкинул нас у резиновой ленты, едущей вверх по лаве. Первым на ленту лег мастер, за ним Козовой, потом мы. Мимо понеслись низкие своды. Впервые придавило ощущение, что мы в глубочайшем подземелье. После ночного самолета ужасно хотелось спать. Миллиардер, кажется, заснул.

Глаза не отмылись. Козовой убежал из душевой первым — его ждали на совещании. Когда мы вышли, увидели рай глазами шахтера — местный буфет, на вид городская кофейня с разнообразным меню.

На улице похолодало. Последний автобус ушел, и мы ждали такси. Хребет Хамар-Дабан окрасился в охру.

Подкатили два джипа. Из первого вышел водитель, похожий на шофера междугороднего автобуса. У второго возник человек, встреть которого в Сочи, я бы ни за что не сел с ним играть в преферанс. Белые клеши, белая же отутюженная кепка, рубаха с короткими рукавами и цигарка в углу рта — вот как выглядела эта совершенно не кузбасского вида личность. Шоферы поплевали на тротуар, постучали ногою по колесу и о чем-то заговорили.

Еще через пять минут в дверях шахтоуправления нарисовался Козовой в белой рубахе и серых брюках. Он спорил на ходу с господином, одетым с лоском: клубная куртка, ковбойка, джинсы.

Когда спорщики дошли до джипов, стало очевидно, кто к какому водителю пойдет. Козовой отправился к междугороднику, человек в куртке — к сочинцу. Я сообразил, что пижон — Вагин, второй владелец «Распада», и поспешил знакомиться.

Джип петлял по серпантину, а Вагин рассказывал, как рекламировали перед инвесторами свои акции накануне IPO. Еще рассказывал, что они с Козовым отдыхают у Белого моря, ловят рыбу на Варзуге.

Я думал о том, что образ строителя великой компании неплохо исследован. Строитель скромен, фанатичен, сконцентрирован на продукте (услуге), умеет смотреть за угол, определяя, что захочет человечество через десять лет, безошибочно селекционирует таланты, семьянин, по вечерам играет на банджо, сидя на крыльце. Тихий требовательный пророк с непоколебимыми ценностями.

Не верю. Есть туча примеров, доказывающих обратное; из самых известных — Брэнсон со своей Virgin или Джобс, выстроивший Apple на культе личности.

Так же относительны оценки устойчивости компаний, созданных крутыми парнями. Джим Коллинз в бестселлере «От хорошего к великому» брал как критерий рост, превышающий темпы рынка. Правда, кризис показал, что прошедший по этому критерию ипотечный банк Fannie Mae — пузырь, надутый свопами[21].

В России трудно определить степень устойчивости компании, если даже она показывает рост. Приватизированное могут отобрать, как «Юкос»; поднятое с нуля заставят продать, как «Евросеть».

Однако, когда мы упали на резиновую ленту и покатились к станции, где ждал лилипутский поезд, мне показалось, что вот пример компании, которую трудно развалить — Козовой установил в ней крепкие связи. Это его каста, город, земля — выстроив свое дело, он по своей воле из него не уйдет.

В 1998 году консультанты из IMC советовали ему и Вагину закрывать «Распад»: «Не выживете». Бывшие коллеги торговали алтайской водкой, имея маржу в 300 процентов, но шахтерам спиртовой путь показался неинтересным. Возможно, поэтому Путин негласно выбрал Козового докладчиком от угольщиков.

Еще деталь: в русском списке Forbes мало партнеров — обычно златосотенцы с компаньонами или шумно развелись, или избавились от них иными способами. Вагин и Козовой чуть ли не единственный тандем, основанный на дружбе.

Если посчитать, сколько раз компания упомянута в рубрике «Флюгер» газеты «Ведомости», где публикуются биржевые рекомендации, выяснится, что именно ее акции аналитики рекомендовали покупать чаще других. За пять лет капитализация «Распада» выросла в пять раз.

Когда мы выбирались из забоя по виляющей тропке, я вспомнил «эфкианский» склеп. Неверно сопоставлять компании из разных отраслей, но лежа на резиновой ленте, я подумал, что все-таки можно сравнить, как в них дышится, почему нет? На глубине –500 несся свежий воздух и дышалось легко — в отличие от могильника у засечной черты.

Последний абзац я написал до 8 мая 2010 года — дня, когда на «Распадской» произошла катастрофа. Сначала рванули метан и угольная пыль, затем начался пожар, который привел к гораздо более мощному взрыву, разрушившему надземные здания. Погибли девяносто человек. Горизонтальные стволы не помогли.

Кто-то говорил, что слишком интенсивно грызли породу. Кто-то предлагал запретить добывать уголь на Кузбассе подземным способом. Кто-то рассказывал, что шли по плану, но пласт выбросил аномально много газа, и после первого взрыва шахтеры попали в патовую ситуацию: выключишь вентиляторы ствола — газ продолжит концентрироваться; а не выключить в условиях пожара опасно. Выключили и получили второй взрыв.

Спустя полгода Козовой возобновил работу на лавах, не тронутых взрывами. Как говорят междуреченцы, в «Распадскую» по-прежнему самый высокий конкурс. В Ростехнадзоре не под запись сказали — кузбасские пласты очень загазованы, а разрабатываемый «Распадом» особо опасен. Поэтому риск всегда велик, и даже самые ответственные собственники не застрахованы от трагедии.

Авария деморализовала Козового, но он нашел в себе силы начать вторую жизнь компании. Мне не удалось встретиться с ним и спросить о причинах взрыва и идее вовсе прекратить подземную добычу (у «Распадской» есть открытый угольный разрез), но отчего-то я верю, что «Распадская» вернется в биржевые сводки с рекомендацией «покупать».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.