Ариадна

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Ариадна

Если у Вас создалось впечатление, что красивые, талантливые, грамотные, склонные к авантюрам, бесстрашные женщины серебряного века обращали свои силы и талант лишь на ничем не ограниченные поиски удовольствий и пускались лишь в ревдвижение или в разведавантюры, вы рискуете упустить из поля зрения воистину жертвенные, до степени святости чудные женские фигуры, рожденные той эпохой.

В августе 1944 года в немецкой тюрьме Платцензее была казнена прелестная молодая женщина, княгиня Вера Оболенская-Макарова. Как Сталин в 1942 году расстреливал по тюрьмам всех, кого не успел казнить до войны, так и гитлеровцы лютовали в 1944-м, чуя свой близкий конец. А в 20-e годы совсем юная русская эмигрантка Верочка Макарова (ровесница Ахматовой) была модной манекенщицей в парижских домах моды, демонстрировала новые модели одежды. Потом она стала работать секретаршей, а в 1937-м вышла замуж за князя Николая Оболенского и сделалась княгиней. Еще два года спустя немцы напали на Францию, без особых трудов вошли в Париж и довольно скоро превратили его в столицу тылового отдыха для солдат и офицеров с кровавого Восточного фронта. Уже в первые месяцы оккупации в разных уголках Парижа возникло несколько очагов французского Сопротивления, надо признать, довольно немногочисленных, через недолгое время раскрытых и жестоко подавленных. Известно, что весьма заметную роль сыграли в этих подпольных организациях молодые русские эмигранты. Скромная секретарша княгиня Вера Анатольевна Оболенская (для друзей просто Вики) стала оргсекретарем одной из подпольных групп Сопротивления. Как правило, такие группы собирали сведения о нацистской армии и передавали их английской разведке. Немцы долго пытались заслать в группу Оболенской провокаторов и в конце концов схватили саму Вики. Сохранилось несколько рассказов о ее бесстрашном поведении в плену. Нацисты понуждали ее к сотрудничеству, объясняя, что Гитлер воюет лишь против насильников-большевиков и евреев, так что для «княгини» (так ее обычно окликали в тюрьме) логично было бы перейти на сторону победоносного освободителя Гитлера. Красавица-княгиня напоминала гестаповцам на допросах о сохраненном с детства чувстве родины и человеческой солидарности…

Союзники прогнали нацистов из Парижа, закончилась война, вернулся из Иностранного легиона князь Николай Оболенский и долго ждал возвращения арестованной жены. Узнав, что она никогда не вернется, молодой легионер стал священнослужителем.

Перед смертью архимандрит Николай Оболенский завещал положить себя в общую «легионерскую» могилу с его другом, легионером и бригадным генералом Зиновием Пешковым, а на их общей надгробной плите написать также имя незабвенной его жены-героини. Как и он сам, как безрукий воин и дипломат Зиновий, Вики была удостоена военных французских орденов. Но что ей было до орденов, до славы, хотя бы и вечной, если жизнь выпала красавице «короткая такая»…

А вот силуэт талантливой, ослепительной Ариадны Скрябиной, дочери русского композитора Александра Скрябина и его второй жены-полубельгийки Татьяны Шлецер. Первое, довольно небрежное упоминание об этой удивительной женщине я, помнится, нашел в знаменитой мемуарной книге Нины Берберовой «Курсив мой». Берберова сообщала, что Ариадна была женой эмигрантского поэта Довида Кнута, с которым у жены Ходасевича, молодой Нины, был в Париже роман, о чем Кнут якобы известил читающую эмигрантскую публику в страстном эротическом стихотворении. О жене Кнута Берберова помнила, что эта женщина мешала однажды Берберовой и Кнуту читать друг другу свои стихи и встревала в их увлеченную поэтическую декламацию своими «пустячными разговорами». Тогда-то Берберова и утешила Кнута предсказанием, что Ариадну он будет иметь у себя недолго, а ее, Берберову, всегда. И — пишет Берберова — ее предсказания (или пожелания) сбылись: немцы застрелили Ариадну в Тулузе в «так называемом Сопротивлении» (снисходительное берберовское выражение), и там ей установлен памятник. Прочитав об этом, я написал письмо в Тулузу. Никакого памятника там, конечно, не было. Как и большинство мемуаров, «Курсив мой» — автобиографический роман, призванный сбить со следу биографов автора, бросая им (как выражался Набоков) «нить лже-Ариадны». А мне хотелось узнать про настоящую Ариадну. Судя по тому, что я уже слышал о ней, настоящая Ариадна вряд ли стала бы занимать Берберову «пустячными разговорами». Зато Ариадна вполне могла бы выгнать гостью-соперницу, учуяв в ее речах некую тень уважения к «мужественности» новой орды на восточной границе Франции или неуважения к своей новой религии (иудаизму). Кстати, и то и другое она могла в разговорах тогдашней Нины учуять.

После переписки с Тулузой я попытался найти что-либо о дочери Скрябина в Москве 80-х годов, куда в ту пору регулярно возвращался из Франции.

В московском музее Скрябина, что в арбатском переулке за театром Вахтангова, об Ариадне почти ничего не знали. Зато я услышал о ней однажды случайно за стенами Старого города в Иерусалиме, напротив Масличной горы, близ Гефсиманского сада и русского монастыря Святой Магдалины. Моя московская приятельница поэтесса Юля Винер, обитавшая там, уже «на территориях», в рискованном одиночестве своего красивого дома, сказала мне, что в Тель-Авиве, на бульваре Бен-Гуриона, живет женщина, которая лично знала эту мою Ариадну. Что женщину эту зовут Эва Киршнер и Юля может попросить, чтоб она меня приняла…

У входа в подъезд нужного мне дома стояла маленькая симпатичная женщина со светлыми, прибалтийскими, вдобавок еще выцветшими глазами.

— Это бульвар Бен-Гуриона? — спросил я, становясь еще бестолковей, чем обычно, оттого что все в этом городе было написано непонятными буквами справа налево.

— Да, — сказала она приветливо. — Он и жил тут напротив…

— Кто «он»?

— Бен-Гурион. Я знала его. И сперва он был ничего себе человек. А потом стал совсем непохожий на себя. Власть портит людей. Два года у власти — достаточно. А у вас долго будет Ельцин?

— Откуда мне знать? Так вы и есть Эва, — догадался я наконец и поцеловал ее маленькую сухую ручку. Она была прелестна. Никогда не сказал бы, что ей девятый десяток. И что тут можно жить так долго в такую жару.

— Идемте в дом, — сказала она жизнерадостно. — Там прохладно. И там я буду вас кормить.

Я не удивился: в русском доме Парижа, Тель-Авива или Бостона тебя прежде всего хотят накормить.

— Расскажите про Ариадну, — попросил я.

— Я буду греть обед и рассказывать, — сказала Эва. — Про Кнута или про Ариадну сперва? Я почти одновременно с ними познакомилась. Нет, с Кнутом на несколько дней раньше…

— Начните тогда с Кнута.

Она и начала рассказ с Довида Кнута, который был довольно известным молодым поэтом в кругу русской эмиграции в Париже. Одним из самых заметных в этом «незамеченном поколении», среди тех, кто приехал совсем молодым. Писать и печататься (с большим трудом) начал в Париже, а жил воспоминаниями детства, тоской по полузабытой родине.

Юная студентка-медичка Эва Киршнер познакомилась с ним в парижской больнице, где проходила практику. Она собиралась тогда стать психиатром, это позднее она увлеклась психологией. Эве сказали, что в палату к ним поступил какой-то русский, вроде бы даже русский поэт, и она побежала знакомиться. Выяснилось, что он ехал на велосипеде по улице и его сбил автомобиль.

— Да, помню, я у кого-то читал об этом, — сказал я. — Все поэты ему даже завидовали, потому что виновник аварии теперь должен был платить ему пенсию. И он мог бросить работу в красильной мастерской…

— У него была черепная травма. Не очень серьезная. Мы познакомились, часто болтали с ним и даже подружились… А потом в больницу вдруг пришла молодая женщина и спросила у меня, где лежит поэт Кнут, ей нужно его видеть. Я согласилась ее к нему отвести. Она объяснила, что он ее не знает, но она его видела. И вот она решила, что они должны быть вместе… Она уйдет от мужа, и они будут вместе — так она решила. Я посмотрела на ее живот: беременность бросалась в глаза. Она сказала, что это неважно. Это будет его, Кнута, ребенок, потому что они поженятся… Так она объяснила. А Кнут лежал у себя в палате и еще не знал о своей судьбе…

— Где-то я читал, — припомнил я, — кажется, в воспоминаниях Бахраха, что эти неистовые крайности были у нее от отца-композитора. Те же, что в его симфониях…

— Нет, нет, — сказала Эва. — Это от матери. Татьяна была такая же неукротимая. Она увидела Скрябина и решила, что он будет с ней. И увела его из семьи. Они долго бедствовали, и она увезла его в Швейцарию. Мне рассказывал Кусевицкий — он посетил их в Швейцарии. Они сидели, разговаривали, и вдруг в комнату вошла маленькая девочка. И все замолчали. Теперь она командовала. Все ее слушались. Это была Ариадна.

— Я буду накрывать на стол, — сказала Эва. — Подождите меня минутку.

Она исчезла на кухне, а я стал думать: где бы Ариадна могла видеть Довида Кнута? Где-нибудь на русских посиделках, на русских чтениях. Он ведь был довольно популярен и возглавлял даже какие-то объединения молодых. Часто читал в Союзе молодых поэтов… Мне вспомнилась шутка Тэффи: кто эти старые евреи, что собрались на Данфер-Рошро? Это собрание Союза молодых русских поэтов… Кнут был из кишиневских евреев, и настоящая фамилия его была Фиксман — Давид Миронович Фиксман. Он придумал себе псевдоним Довид Кнут. В некоторых стихах его звучали библейские мотивы, и вообще, стихи его многим нравились, и сам он, невысокий, чернявый, толстоносый, отчего-то нравился женщинам. Может, их убеждал его голос, его стихотворные заклинанья:

Я,

Довид-Ари бен Меир,

сын Меира-Кто-Просвещает-Тьмы…

Может, Ариадна влюбилась в него, когда он читал это стихотворение. Или стихи про «тусклый кишиневский вечер». Или стихи про Нерадивого Фонарщика, который возжег в нем жизнь. Про поющую женщину: «О, как прекрасен был высокий голос!» Она ведь и сама писала стихи, Ариадна. Но он был дерзок в первых своих стихах. У него был странный русский язык. Кишиневский. Сборник его назывался «Моих тысячелетий…». У них у всех был странный русский — и у него, и у Поплавского. Многие из этих молодых не видели ни Москвы, ни Петербурга. Иные не доучились в России…

— Итак, она убедила его? — спросил я, когда мы сели с Эвой за стол.

— Да, — сказала Эва с не проходящим больше полвека удивлением. — Она была беременна от Магена. И у нее были две дочки от первого мужа, от композитора Лазарюса. Но она убедила Кнута, что они просто должны быть вместе. Она была удивительная… Ариадна решила, что, раз она вышла за еврея, то должна перейти в иудаизм. И она совершила гиюр. И взяла новое имя — Сара. Они стали издавать вместе сионистскую газету. По-французски. Он знал французский. Она прекрасно писала по-французски. Но он все же правил ее.

— Отчего?

— Она была неистовой. Он смягчал ее статьи. Она писала, что надо бить во все колокола, что скоро придут и убьют всех евреев. Но никто в это не верил…

— Даже когда они носили желтую звезду на рукаве в Париже, они еще в это не верили, — сказал я. — Мне рассказывала Татьяна Бакунина.

— Вот-вот… И про нее все говорили, что она сумасшедшая. А она была пророчица, Кассандра. Потом-то все убедились…

— Но наверно тяжело с таким человеком? — предположил я.

— Она была тонкая, нежная, — тихо сказала Эва. — Она была из нас самой интеллигентной, лучше всех из нас знала живопись, новых писателей, музыку. Беззаветная, щедрая, все с себя готовы была отдать. И отдала — всю себя… Но она ненавидела жлобов. Она ждала их нашествия и передавала нам свой страх. Она, конечно, была нетерпимая. Говорила, что жлобов нельзя пускать в музеи. Вдруг оглядывалась в метро и говорила с ужасом: посмотри, какие лица, они придут к власти… Она передала мне свой страх. Но она знала, что предстоит борьба, и была к ней готова. Они с Кнутом ездили в Италию, к Жаботинскому… Потом Кнут ездил в Израиль…

— Я помню его стихи: «Что рассказать тебе про Палестину?» Я посмотрел сегодня и обнаружил, что он посвятил их вам, Эва… Там есть строка: «Как будто сердце радо и не радо». Это ведь не случайно?..

— Наверное, нет. Он был из русской поэзии. Из России.

— Вы заметили, Эва, здесь все знают его строчки: «Особенный еврейско-русский воздух. Блажен, кто им когда-нибудь дышал». Ностальгические строки. Что ж было потом?

— Потом началась война. Она с первых дней в Сопротивлении… Кнут скоро оказался с детьми в безопасной Швейцарии, а она до конца оставалась в маки?, до последнего дня…

— Это понятно… — сказал я. — Она рождена была для такого часа. А ему, может, она была уже и не по силам. Откуда нам знать…

— Она вместе с другими переправляла еврейских детей до испанской границы, там их забирали друзья и везли дальше. Условия жизни в маки? были трудные. Вместе с Рэн Эпштейн она создала отряд в департаменте Од. Главный перевалочный пункт находился в Тулузе. Ее подпольная кличка была Регина…

Мне довелось позднее читать книгу Кнута о еврейском сопротивлении во Франции. Сам автор ни слова не говорит там о жене, но цитирует книгу участника сопротивления М. Саля, который так пишет о Регине-Саре-Ариадне:

Легендарного мужества связная, вызывавшаяся идти на самые опасные задания, она перевозила оружие, одно время работала вместе с бесстрашной Жизель Роман, помогая детям, а под конец делила с другими молодыми женщинами из Еврейских вооруженных сил, Патрицией и Эстель, все тяготы суровой жизни в еврейском сопротивлении.

Я поехал в Тулузу и на сияющей торговой рекламой людной Яблочной улице (рю де ла Помм) отыскал на красной кирпичной стене старого дома, между двумя вывесками магазинов одежды, крошечную, с ладонь, дощечку, где было написано: «Ариан Фиксман. Томас Бауэр». И дата: «22 июля 1944 года»… Полиция поджидала в засаде на явочной квартире, когда туда пришли Ариадна и Рауль, ее командир в Сопротивлении. Томас Бауэр уже сидел внутри, арестованный. Рауль схватил с земли бутылку, а полицейский, не видя Рауля, выстрелил в сердце Ариадне. Версия комиссариата полиции более героическая: эти трое напали зачем-то на одинокого полицейского, и тот вынужден был отстреливаться. Гийом Агюлло, сотрудник местного музея Сопротивления, подарил мне вырезку из юбилейного номера газеты «Депеш дю Миди» — к 50-летию со дня гибели Ариадны и юного Томаса Бауэра, студента философии, поклонника Гете и Лессинга, который в тот же день умер в больнице от ран. Думаю, полицейским тогда все сошло с рук. Таких, как они, во Франции начали судить только через полвека. А поначалу и новые французские власти были из недавних вишистов (вишист Миттеран стал министром внутренних дел у де Голля).

Ребята из музея с пристрастием спрашивали меня, почему у «великой Нины» (так зовут здесь газеты Н. Берберову) столько неточностей в ее описаниях. Что я мог им сказать? Ни о своей, ни о чужой жизни не расскажешь, чтоб было «как в настоящей жизни».

Однажды, в середине 90-x годов в деревенском домике моей жены на границе Шампани и Бургундии раздался нежданный телефонный звонок. Какая-то женщина сказала, что она прочитала в моей книжке запись беседы об Ариадне и хочет меня навестить. Звали ее Мириам Деган. Она приехала с мужем и оставила мне рукопись своей повести об Ариадне, своей старшей сестре. Рукопись открывают две чудные фотографии Ариадны Скрябиной. Рассказ о замечательной старшей сестре был восторженным, но по временам довольно странным. Похоже, младшая ревновала то ли сестру к красивым своим русским и французским няням, то ли нянь к сестре. Бабушка вывезла осиротевших дочек Скрябина и его второй жены из большевистской России во Францию, когда Ариадне было семнадцать. Здесь Ариадна вскоре вышла замуж за молодого пианиста и композитора Даниэля Лазарюса, выходца из богатой банкирской семьи. Был у нее позднее еще и второй брак. А когда Ариадна ждала ребенка от второго мужа, журналиста Магена, она вдруг влюбилась в поэта Довида Кнута. Он стал ее третьим мужем. Сына от Кнута она родила в Тулузе, в годы подполья. Их крошечную группу еврейского сопротивления создал Кнут, но довольно скоро сам он перебрался с детьми в Швейцарию. Сестра Мириам сказала мне, что на этом настояла Ариадна. Что Ариадна прощала любвеобильному поэту все его измены и шалости. Может, так и было. Кстати, и милая Эва Киршнер, которую я навестил в Тель-Авиве, была одной из возлюбленных поэта, а в войну, добравшись до Швейцарии, Мириам, по ее словам, застала Кнута в объятиях сразу двух возлюбленных, матери и ее дочери. Воистину силен был певец кишиневских вечеров…

Ариадна нашла себя в жизни полной смертельных угроз. Она была совершенно героической женщиной. Хотя Ариадна и ждала в ту пору ребенка, бежать из Тулузы она отказалась. Родила сына, отправила с Кнутом за границу и снова — в подполье. Сбылась давняя мечта этой женщины о полной самоотдаче, хотя и томили ее по временам страшные предчувствия: она была суеверна. «Как все русские», — бесцеремонно сообщила мне Мириам.

Нетрудно понять, отчего Ариадна так раздражала свою соперницу Берберову. Нине не давали покоя ее страстность, ее безудержность (ну и высокая образованность, и принадлежность к элите тоже). Берберова иронизирует по поводу фанатизма новообращенной иудейки Ариадны (сам-то Кнут был маловером, как большинство молодых евреев), ее страха перед фашизмом. Самой Берберовой фашизм казался менее страшным, чем коммунизм…

Но она еще и в детстве, и в отрочестве была безудержной, эта красивая дочка русского композитора. Совсем недавно вышли в России замечательные воспоминания скромной воронежской девушки Оли, попавшей в начале 20-х годов в московский дом доктора Доброва, где бывали и Марина Цветаева, и вдова Скрябина, и подросток Ариадна. Записи Оли Бессарабовой о юной Ариадне помогают понять как раздраженные отзывы циничной Берберовой, так и крестный путь самой Ариадны. Вот они, эти записи:

Ариадне Скрябиной 16 лет. Она пишет мистерию, которая кончается смертью всех участвующих в ней. Настоящей смертью на костре на Красной площади. Хочет пойти к патриарху, чтобы он благословил ее на эту мистерию и смерть, добровольную жертву и искупление — за все зло и весь ужас, который царствует в мире, в России, в Поволжье — всюду. И на Западе, в Европе, и особенно у нас. Она очень красива.

Вот ее стихи, немного или много сумасшедшие.

Книга пророчеств

Имеющие уши слышать да слышат

Люди приходят как призраки.

Мне хочется закричать на север, на

Юг, на восток, на запад: любите

Меня, любите! И не потому что

Я сама возлюбила вас. Я

Призываю всех, но придут

Только Избранные, Счастливы

Же те, кто будут умирать со мною.

……………………………………

Над призраком сожженного Кремля

Я венчаюсь лаврами позора.

Падут кумиры царственного взора,

Под светом утра уползет ночная мгла.

И со священным трепетом любви

Я принимаю дань насмешки хама

И на амвоне мной воздвигнутого храма

Усмешкой вещей отвечу на плевки —

Ведь я монарх. Не нужно фимиама.

Лобзанием горячих губ

Манят ночные небеса…

Это уже из цикла «Соблазны». В нем соблазны нетроганой девушки. Много здесь стихов о рано угасшей, обожаемой, прекрасной матери Ариадны Татьяне Федоровне Шлецер. В одном из писем, сохраненных все той же Олей Бессарабовой, Ариадна пишет о своей ненависти к распутницам, ускорившим материнскую смерть (похоже, что это о Марине Цветаевой, Майе Кудашевой, Эсфири Пинес). И конечно, пишет девочка о своей любви к России, о будущей славе России — как же ей, России без золота славы?

Ты встанешь, обливаясь золотом

Своей сияющей красы,

Над идолом своим расколотым

Венец позора примешь ты.

И уже тогда стихи о сердце, полном предчувствием смерти:

Мы умрем, чтоб взглянуть на серебряный рог,

Что Христос в день второго пришествия снимет…

Это сердце и пробила случайная пуля французского полицейского на Яблочной улице розовой Тулузы.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.