Глава третья. В ПОИСКАХ РАВНОВЕСИЯ (1076-1084)

Глава третья. В ПОИСКАХ РАВНОВЕСИЯ (1076-1084)

Величие и терзания

Возвращение Рауля де Вадера в Бретань с новой силой распалило там утихшую было гражданскую войну. Герцог Конан II, умерший холостяком десятью годами ранее, оставил герцогство своей сестре Авуазе, супруге графа Корнуэлльского Хоэла, который с тех пор фактически и правил там. Группа недовольных его засильем сплотилась вокруг Жоффруа Усатого, графа Ренна, бастарда бывшего герцога Алена III. Сразу же по прибытии Рауль пополнил собою ряды сторонников Жоффруа. Объединив свои войска, они предприняли успешную атаку на замок Доль, овладев им. Часть герцогства была охвачена открытым мятежом. Хоэл, оказавшись в весьма затруднительном положении, срочно отправил в Англию гонца к королю Вильгельму, чтобы просить его о помощи. Захват Доля создавал угрозу для пограничных территорий Нормандии, поэтому Вильгельм, собрав англосаксонское ополчение, в конце лета или в начале осени 1076 года отправился за море. Его целью был замок Доль, к осаде которого он, верный своей тактике, немедленно приступил. Тогда Рауль и Жоффруа обратились к королю Франции, который всегда был рад случаю навредить нормандцам. Правда, Филипп I, не надеясь на свои собственные силы, сначала отправился в Пуатье, где в октябре 1076 года получил от герцога Аквитанского Ги-Жоффруа военную помощь, взамен предоставив некоторые привилегии аббатству Монтьернёф, недавно учрежденному герцогом с целью умилостивить папу римского, дабы тот прекратил противиться его браку с собственной кузиной Одеардой. Когда Филипп I во главе многочисленного войска подошел к Долю, для Вильгельма это оказалось неожиданностью, и он отступил, полагая тщетным пытаться оказывать сопротивление. Возможно, он не доверял своему войску, состоявшему в основном из англосаксов. Он отступил столь стремительно, что повозки с его скарбом не поспевали за ним и попали в руки людей короля.

Война в Бретани продолжалась еще три года. В конце концов в 1079 году Хоэл одержал верх, но Вильгельм еще долго после этого не появлялся на другом берегу реки Куэнон. Это было его единственное военное поражение за все годы правления. Он уже приближался к своему пятидесятилетию. Начавшаяся полнота затрудняла его движения, но хуже всего было то, что телесная тучность усугублялась душевной усталостью. Энергии ему было по-прежнему не занимать, но появилось осознание хрупкости человеческого бытия, неумолимо движущегося к своему концу. Его окружение более или менее смутно ощущало, что король меняется. Пережившие его сохранили в своей памяти представление (несомненно, ошибочное) о последних десяти годах его правления как периоде упадка. В Англии кое-кто был склонен усматривать в этом своего рода небесную кару за предание Вальтеофа казни.

Им восхищались как воином, удачливым авантюристом, обладателем фантастических богатств, опасались его ярости, добивались союза с ним. Никто не понимал глубинного смысла совершенного им завоевания: оно, обрубив нити, связывавшие Англию с нордическим миром, завершило формирование рамок и среды, в которых нарождалась цивилизация, со временем превратившаяся в мировую. Тогда как Скандинавия, предоставленная своей собственной судьбе, все больше теряла политическое значение, Англия, став неотъемлемой частью Европы, пошла в авангарде мирового развития. Однако в глазах тех, кто участвовал в этих событиях или хотя бы являлся их свидетелем, новаторский характер происходившего был далеко не столь очевиден. В открывавшейся тогда исторической перспективе Рим, например, усматривал лишь шанс для продолжения церковной реформы. В действительности же новаторство политики Вильгельма и его ближайшего окружения заключалось в том, что они, несмотря на совершавшееся ими насилие, старались опираться в своей деятельности на нормы права. Так, предпринимавшиеся в 1065—1066 годах попытки найти правовое оправдание предстоящей военной акции были для XI века чем-то совершенно новым, не сводящимся исключительно к политике поддержания «Божьего мира».

После одержанной победы эта ориентация на соблюдение правовых норм еще больше укоренилась. Отныне поддержание законности стало государственной политикой[32]. Именно тогда к английскому двору стали привлекать ученых людей, проявляя интерес к наиболее серьезной и «целенаправленной» (то есть поставленной на службу королевского двора) интеллектуальной деятельности. Там редки были проезжие поэты: так, однажды анжуйский клирик по имени Марбод, поднимая бокал за королевским столом, импровизированно прочитал эпиграмму латинскими стихами; Гуго, епископ Лангрский, прибыв с визитом, гекзаметрами приветствовал гостеприимного хозяина, Вильгельма Завоевателя; Фульк, архидиакон из Бовэ, адресовал ему стихотворное послание. Вильгельму льстили подобного рода выражения почтительности, но он не придавал им большого значения. В его окружении встречались, наряду с королевским золотых дел мастером Оттоном, изделия которого пополняли государственную казну, главным образом такие люди, как юрист Ланфранк, теолог Ансельм и историографы, призванные увековечить его деяния, — Ги Амьенский, Гильом Жюмьежский, анонимный автор сочинения «О короле Вильгельме» и Гильом из Пуатье. Король, как рассказывает Ордерик Виталий, помогал им в их трудах и не раз поддерживал их важные начинания. Тогда же нормандцы, осевшие в Италии, нашли в лице Эме, монаха из Монте-Кассино, первого повествователя об их подвигах.

Гильом, монах из Жюмьежа, автор «Истории нормандских герцогов», в 1071 или 1072 году посвятил свой труд «благочестивому, победоносному и твердому в вере верховному правителю Англии». В седьмой книге этой «Истории...» повествуется о его славном правлении до подавления мятежа в Нортумбрии включительно — рассказ, ставший официальной версией завоевания Англии нормандцами, который в XII веке прокомментировал в менее конформистском духе Ордерик Виталий и который продолжил Роберт де Ториньи. Капеллан Гильом из Пуатье в 1073—1074 годах сочинил «Деяния Вильгельма», скорее панегирик, чем биографию. Это компилятивное сочинение, изобилующее весьма вольными заимствованиями из произведения Гильома Жюмьежского, дошедшее до нас в урезанном виде (его окончание утрачено), символическим образом обрывается на рассказе о гибели Эдвина. Это — своего рода апология, построенная на резких противопоставлениях, превознесении добрых и разбивании в пух и прах злых. Она свидетельствует о потребности, которую испытывал тогда Вильгельм Завоеватель, убедить весь мир в своей правоте. Автор рисует идеальный портрет короля, видимо, такой, какой хотела представить официальная нормандская пропаганда. Великодушие, превозносимое Гильомом, было, строго говоря, достоинством, которое Вильгельм Завоеватель в реальности демонстрировал меньше всего. Своего персонажа автор представляет в поистине классическом величии, то Ахиллом или Энеем, то Цезарем или Титом, а его возвращение в 1067 году в Руан напоминает триумф Помпея. Гильом полной мерой черпает материал и вдохновение из сочинений Вергилия и Стация. Вместе с тем эта компиляция изобилует точными деталями, верными наблюдениями, меткими замечаниями. Красной нитью через произведение проходит великая идея, более или менее прямо заимствованная из римского права: существуют естественные законы, регулирующие отношения между правителями, действующими отнюдь не по законам джунглей. Любой поступок короля сам по себе мало что значит, поэтому справедливый король (Вильгельм) у Гильома из Пуатье противопоставляется тирану (Гарольд) — таким образом, представление о справедливости входит в понятие законности.

* * *

Судьба наиболее жестоко уязвила Вильгельма через его детей. Его дочери ускользали от него одна за другой. Агата, несостоявшаяся невеста Эдвина, в свою очередь постриглась в монахини. Второй сын, Ричард, безвременно ушел из жизни спустя несколько лет после завоевания Англии в результате несчастного случая на охоте в окрестностях Винчестера. Четвертый сын был еще ребенком. На старшего сына, Роберта, и третьего, Вильгельма, уже взрослых людей, качества, обеспечившие их царственному отцу общественный авторитет и признание, похоже, не производили должного впечатления. За младшим Вильгельмом закрепилось латинское прозвище Rufus (Красный), намекавшее то ли на ярко-рыжий цвет его волос, то ли на красный цвет лица. Он был скорее жесток, нежели храбр, мешал с отвагой коварство, был расточителен и предельно приземлен в своих интересах, время от времени разражался внезапными приступами веселья, был горделив и некультурен, являлся врагом духовенства и к тому же гомосексуалистом. Один только Ланфранк оказывал на него какое-то влияние, обуздывая худшие проявления его натуры.

Роберт походил характером на Вильгельма Рыжего, хотя и отличался большим чистосердечием. То привлекательный, то вызывавший презрение, он, в сущности, был противоположностью своего отца, хотя и не уступал ему в храбрости. Коренастый и приземистый, получивший за это прозвище Коротконогий, взбалмошный и легкомысленный до наивности, ленивый, склонный к разгульному образу жизни, он ближе других был со своим дядей, Одо из Байё, но не обладал его энергией. Своей непоседливостью и ребяческой наивностью он легко завоевывал симпатии окружающих. Тяга к наслаждениям побуждала его вести «современный» образ жизни, предаваясь роскоши и галантному времяпрепровождению. Его отец, не имевший ни способности, ни желания понимать все тонкости этой непостоянной натуры, не скрывал своего недовольства им. В 1073 году он пожаловал Роберту титул графа Мэна, однако рассматривал его как своего рода подставное лицо, продолжая именовать себя в официальных документах «государем обитателей Мэна», что могло быть истолковано как откровенное пренебрежение новоявленным «графом». Еще в 1066 году Роберт был объявлен наследником герцогства Нормандского, поэтому, возмужав, он заявлял о своем намерении реально управлять им в период отсутствия там своего отца, но тот совершенно не принимал в расчет подобного рода притязания. Между ними назревал конфликт. Поднимая мятеж, Роже де Бретей и Рауль де Вадер, похоже, считали неминуемым разрыв между отцом и сыном, намереваясь извлечь из этого собственную выгоду.

Этот разрыв и в самом деле произошел, но позднее, в конце 1076-го или в начале 1077 года. Королевская семья, рассказывает Ордерик Виталий, тогда находилась в имении одного из своих вассалов. Однажды, когда Роберт развлекался во дворе со своими приятелями, его младшие братья, высунувшись из окна, в шутку окатили его водой из ведра. Вне себя от ярости Роберт бросился в дом. Отец остановил его и стал читать ему наставление, однако Роберт оборвал его на полуслове: «Я не для того здесь, чтобы выслушивать нравоучения, господин король! Назначенные тобою наставники до тошноты напичкали меня ими!» Слово за слово, и между ними разгорелась шумная ссора. Роберт настаивал, чтобы отец в конце-то концов отдал ему обещанную Нормандию. Ответ Вильгельма был по-королевски лаконичен: «Я раздеваюсь, только когда отправляюсь спать!»

Окружавшие Роберта товарищи подталкивали его к восстановлению справедливости. Ночью эта компания молодых людей покинула гостеприимный дом и направилась в Руан, цитадель которого Роберт попытался захватить внезапным налетом, однако получил от гарнизона достойный отпор. Тогда он бежал в Перш, где нашел прибежище у Гуго де Шатонёфа, сочувствовавшего пресловутой Мабиль де Беллем. Феодальные интриги вновь сотрясали этот приграничный регион, в котором многие сеньоры являлись вассалами короля, поскольку часть своих доменов они держали как королевские пожалования. Гуго предоставил свои замки Сорель и Ремалар в распоряжение Роберта и его товарищей, молодых рыцарей, принадлежавших к самым древним нормандским родам. Горячие, отважные, с нетерпением искавшие случая показать свою силу и расточавшие ее в не суливших ничего хорошего авантюрах, они, едва выйдя из детского возраста, стряхнули с себя все ограничения, налагаемые дисциплиной. Отсюда проистекали их дружба, взаимное доверие и одинаково разгульная жизнь. Отныне они на долгие годы будут неразлучны.

Король конфисковал земли мятежников и направил на усмирение своего сына графа Ротру, сюзерена Гуго де Шатонёфа. Роберт, не выдержав натиска, бежал во Фландрию, однако граф Фландрский Роберт отказался прийти к нему на помощь. Отряду золотой молодежи пришлось удалиться, но вместо того, чтобы загладить свою вину, они продолжили развеселую жизнь, на протяжении почти двух лет переезжая в компании трубадуров, музыкантов и девиц легкого поведения от одного двора к другому, где их хорошо принимали, но старались поскорее спровадить с глаз долой. Однако чтобы вести такой образ жизни, нужны были деньги, а где их взять? Королева Матильда, разрывавшаяся между супругом и сыном, старалась не замечать вины последнего и тайком снабжала его деньгами, которые извлекала из королевской казны, хранившейся в замках Кана и Фалеза, поскольку, будучи регентшей герцогства, имела доступ к ней. Вильгельму вскоре открылась эта растрата государственных средств, явившаяся страшным ударом как по доверию, которое он всегда питал в отношении своей жены, так и по его самолюбию. Душевные муки породили в нем ярость. Между супругами разыгрался страшный скандал. Вильгельм велел доставить к себе связного Матильды с Робертом, бретонца по имени Самсон, и приказал выколоть ему глаза. Однако добрые люди помогли несчастному скрыться, и он, охваченный страхом, бежал в монастырь Сент-Эвруль, где и принял монашеский постриг. Пребывавшая в полном отчаянии Матильда обратилась, как рассказывает Ордерик Виталий, к некоему популярному тогда германскому прорицателю, ответ которого, как всегда достаточно туманный, казалось, предвещал катастрофу...

Тем временем король Филипп I, узнав об этой драме, вознамерился воспользоваться ею. После неудачной попытки Вильгельма захватить Доль он находился, по крайне мере временно, в выигрышном положении. В 1077 году он созвал в Орлеане генеральную ассамблею своих крупных вассалов, присутствуя на которой, Вильгельм был вынужден заключить мир с королем Франции, в ознаменование которого он уступил в королевский домен восточную часть графства Вексен; весьма кстати незадолго перед этим тамошний граф ушел в монастырь, принудив последовать его примеру и свою молодую супругу вечером того же дня, когда был заключен их брак... Не утруждая себя поиском оригинальных решений, Филипп повторил с Робертом Коротконогим такой же маневр, какой в свое время предпринял с Эдгаром: он пожаловал ему в 1078 году замок Жерберуа в Бовэзи. Роберт со своими друзьями устроился там, принимая к себе всех искателей приключений, как из Иль-де-Франса, так и из Нормандии.

Вильгельм без спешки готовил свои ответные меры. Ему удалось без особого труда уговорить короля бросить Роберта на произвол судьбы. Затем он, разместив своих людей в замках поблизости от Жерберуа, под Рождество лично приступил во главе англо-нормандского войска к осаде этого вражеского оплота. В конце третьей недели осажденные предприняли вылазку. Завязалось ожесточенное сражение. Неожиданно, в самый разгар схватки, отец и сын встретились лицом к лицу, тут же бросившись друг на друга. Под Вильгельмом рухнула лошадь, и Роберт прицельным ударом копья ранил его в руку. Наверное, он собирался убить его, но промахнулся. Вмешательство нормандских рыцарей прекратило поединок отца и сына. Весть об этом скандальном происшествии разнеслась по королевству. Король Филипп I лично прибыл в лагерь нормандцев. Советники Вильгельма и все духовенство Нормандии требовали примирения. Тогда Вильгельм снял осаду и возвратился в Руан, а Роберт на какое-то время отправился во Фландрию. За этим последовал мир, хотя и хрупкий. Роберт вернулся ко двору своего отца, возвратившего ему конфискованные имения и права на герцогство Нормандское.

Как раз тогда, в 1079 или в начале 1080 года, обострилась обстановка на другом конце англо-нормандского мира: шотландцы под предводительством своего короля Малькольма в очередной раз вторглись в северные пределы Англии, опустошив территорию вплоть до реки Тайн. Епископ Даремский Гоше, ответственный за оборону этого края, ничего не сделал.

Вильгельм воспользовался этим случаем, вероятно, для того, чтобы испытать своего раскаявшегося сына — если не для того, чтобы услать его подальше от себя. Он поручил ему командование карательным отрядом, направлявшимся в Шотландию, чтобы принудить короля Малькольма принести вассальную присягу правителю Англии. При поддержке своего дяди Одо Роберт продвинулся вглубь шотландской территории до Фолкирка на реке Форт и, не добившись ни малейшего положительного результата, повернул назад. На обратном пути он построил на Тайне крепость Ньюкасл, положившую начало го-роду с тем же названием и предназначавшуюся для сдерживания агрессии шотландцев.

Причиной столь быстрого возвращения, вероятно, послужил королевский приказ. Начавшиеся в мае беспорядки в Дареме потребовали срочного вмешательства[33]. Епископ Гоше, неспособный навязать свою волю непокорному местному населению, всецело поглощенный церковными делами, делегировал политические полномочия одному из своих родственников по имени Жильбер. Вместе с тем при епископском дворе пользовались неограниченным влиянием два фаворита — тан Лигульф и капеллан Леобвин, между которыми в 1080 году разгорелась вражда. Леобвин вступил в сговор с Жильбером, намереваясь организовать покушение на Лигульфа. Гоше своевременно узнал об этом замысле и, придя в ужас от собственного открытия, созвал общее собрание свободных людей своей епархии. Ощущая враждебное к себе отношение со стороны местного населения, он, дабы заручиться покровительством святого места, решил проводить собрание в церкви. Однако и это не помогло: во время вспыхнувшего мятежа церковь подожгли, и Гоше погиб в пламени пожара вместе со многими «французами» и фламандцами.

Получив приказ совершить акт возмездия, Эд и Роберт подвергли окрестности Дарема такому опустошению, которое превзошло своей жестокостью репрессии, в свое время проводившиеся Вильгельмом в Йоркшире. Однако и эти меры не привели к быстрому результату: потребовалось около десяти лет беспощадного подавления любых проявлений недовольства, чтобы окончательно «умиротворить» этот регион.

В самый разгар этой карательной экспедиции Роберт Коротконогий бесследно исчез. Миссия, порученная ему отцом, предполагала наличие у него воли к поддержанию любой ценой единства управления в Нормандии и Англии. Но как раз этого-то Роберт не понимал и не допускал. Он предпочел вновь пуститься в странствия, отправившись в Южную Италию. Он привязался не столько к самой стране, сколько к царившей там среди знати роскоши и нравам, впитавшим в себя восточную изнеженность арабов и византийцев. Спустя семь лет он привез оттуда в Нормандию экстравагантные моды: мантии со шлейфом, невиданные прически (выбривание волос спереди и отращивание сзади) и те самые короткие сапожки, которым он обязан своим вторым прозвищем — Роберт Короткий Сапог (Courte-Heus?).

Папа и король

В самом начале своего понтификата на церковных соборах, проведенных в Риме в 1074 и 1075 годах, Григорий VII предал анафеме николаизм, запретив верующим даже присутствовать на мессах, проводимых женатыми или сожительствующими с женщинами священниками. Настойчиво требуя неукоснительного соблюдения дисциплинарных аспектов церковной реформы, новый папа опирался на клюнийское движение, находившееся тогда в апогее своего развития. Он склонен был делать упор на этические ценности, которые содержал в себе идеал монастырской жизни. Вместе с тем его программа включала в себя политические идеи, на протяжении вот уже полувека отстаивавшиеся папством. Он сам, еще будучи кардиналом, немало размышлял над ними, придавая им концептуальное оформление и тот динамизм, который рано или поздно привел бы к практическому их применению. Став папой, он, по примеру своего предшественника, уже успел привязать к себе узами вассальной присяги несколько государей, правивших на периферии христианских земель: в 1074 году — короля Венгрии, а в 1076-м — Хорватии. Кроме того, он ввел в литургию два вида елея: один использовался при помазании епископов, а другой — во время королевской коронации. Тем самым он уменьшил значение, которое обычно придавалось помазанию светского владыки при совершении обряда коронации, чего никак не хотели допустить Вильгельм и его преемники на английском престоле.

В 1075 году Григорий VII бросил императору неслыханный с точки зрения феодального мира вызов, опубликовав декрет, вошедший в историю под названием Dictatus рарае («Папское повеление»), которым он, обобщив ранее изданные папские буллы, прямо и недвусмысленно запрещал прелатам и прочим клирикам принимать светскую инвеституру. Тем самым он со своим негибким и лишенным малейшей дипломатичности характером подверг Церковь испытанию на прочность, последствий которого, возможно, и сам не предвидел. Император Генрих IV, человек в расцвете своих молодых сил (тогда ему как раз исполнилось 25 лет), по характеру чем-то напоминавший Вильгельма Нормандского, считал своей главной задачей возвратить себе всю полноту власти, на которую покусились его подданные-феодалы, римский же понтифик посягнул не только на его традиционные права, но и на саму разделявшуюся многими идею христианской Римской империи. На Рождество 1075 года, когда Григорий VII проводил торжественную мессу в римском соборе Санта-Мария-Маджоре, в храм ворвались вооруженные люди, схватили его, стащили с амвона и несколько часов удерживали в заключении, пока возмущенный народ не освободил его. В 1076 году синод германского духовенства по требованию императора объявил папу низложенным. В ответ на это римский понтифик низложил императора, подтолкнув тем самым его вассалов к мятежу. Что за этим последовало, известно всем: изъявление Генрихом IV мнимой покорности и вымаливание им прощения январской ночью 1077 года у ворот замка Каносса...

Долго ли могло Англ о-Нормандское королевство избегать втягивания в подобного рода конфликт? Уже Григорий VII тщетно пытался протестовать против привилегии, которую в 1068 году получил в Риме герцог-король Вильгельм для учрежденного им аббатства Святого Стефана в Кане: оно, вопреки клюнийскому уставу, подчинявшему монастыри непосредственно юрисдикции Святого престола, зависело от Руанского архиепископства. Вильгельм отказывался от какого бы то ни было изменения этого порядка, поэтому с тех пор и до конца его правления ни одно из аббатств Нормандии не получало папских привилегий. По воле случая Гильдебранд взошел на престол святого Петра как раз в то время, когда Вильгельм, завершив свое трудное завоевание, более не испытывал, как прежде, потребности в поддержке со стороны папского Рима. У него уже было больше свободы для маневра, когда идеи, высокомерно провозглашенные новым папой, породили в нем желание дистанцироваться от папской курии и даже, возможно, ослабить связи с ней англо-нормандского духовенства. Он запретил Ланфранку отправляться в Рим на церковные соборы, которые проводились в те годы, и Ланфранк подчинялся ему — значительно охотнее, чем папе. В 1078 году состояние здоровья архиепископа Руанского Иоанна ухудшилось настолько, что он не мог исполнять свои обязанности, и герцог-король выбрал в замену ему Вильгельма, прозванного Добродушным, — монаха Бекского монастыря, известного своей ученостью и благочестием. Григорий VII отказался утвердить это назначение и направил в Нормандию одного из своих клириков с наказом расследовать дело. Примерно тогда же он наделил архиепископство Лионское верховными правами по отношению к архиепископствам Турскому, Санскому и Руанскому, что означало упразднение церковной автономии Нормандии. Герцог-король ответил протестом, выдержанным в достаточно почтительных тонах и не затрагивавшим глубинной сущности проблемы, одновременно побудив к действию своих друзей в Риме. Завязалась переписка, в которой обсуждалось множество второстепенных вопросов и не затрагивалось главное. В 1080 году конфликт был по-тихому урегулирован: верховенство Лиона осталось мертвой буквой, Вильгельм Добродушный был утвержден в своей должности, а Григорий VII согласился даже вступить в контакт с Робертом Коротконогим, дабы побудить его к более достойному поведению.

Но вернемся к конфликту папы с императором, который, временно утихнув, разгорелся с новой силой. 7 марта 1080 года, несмотря на «хождение в Каноссу» Генриха IV, Григорий VII во второй раз отлучил его от церкви, открыто заявив о своей поддержке Рудольфа, которого мятежные германские феодалы избрали антикоролем в пику Генриху. Пикантность ситуации состояла в том, что против этого нового «короля» было почти все германское духовенство. Ввязавшись в бескомпромиссную борьбу с императором, Григорий VII вынужден был, хотел он того или нет, поддерживать отношения с королем Англии. 24 апреля он отправил к Вильгельму пространное послание, в котором, не скупясь на похвалу в адрес Завоевателя, как бы между прочим напомнил об услугах, в свое время оказанных ему папой. Это была лишь подготовка почвы для более решительного демарша. 8 мая он отправил со своим легатом в Руан другое послание, в котором сравнивал, прибегая к риторическим оборотам, полным двойного смысла, власти церковную и королевскую, соответственно, с солнцем и луной, которые оба светят, но вторая заимствует свой свет у первого. Эта принципиальная декларация должна была подготовить устное сообщение легата, передавшего два требования своего хозяина: более пунктуально выплачивать подать, высокопарно именовавшуюся денарием святого Петра, — и принести вассальную присягу Святому престолу за вновь приобретенные земли. Вильгельм холодно отверг второе требование, которого, как он заметил, не одобряют английские обычаи. Что же до первого, то его он в принципе согласился удовлетворить, поскольку и другие независимые государства платили Риму. Трудно сказать, какой оборот приняло бы это дело, если бы не бурные события, вскоре развернувшиеся в Италии.

Тридцать первого мая, вскоре после прибытия папского легата, Вильгельм созвал в Лильбонне провинциальный собор. Принятые на нем решения имели этапное значение в политическом развитии герцогства Нормандского. Постановили, что все судебные полномочия на территории герцогства проистекают исключительно от самого герцога и могут быть делегированы им. Только он мог определять содержание и размеры этих полномочий и вмешиваться в принятие судебных решений в спорных случаях. Это решение совершало переворот в обычном праве, существенно урезая права сеньоров в пользу становившегося на ноги государства. Тогда вновь были подтверждены принципы церковной реформы, в частности, предписывалось неукоснительное соблюдение безбрачия духовенства, что можно было расценивать как примирительный жест в сторону Рима.

Двадцать пятого июня, вскоре после того, как Григорий VII получил от Вильгельма отрицательный ответ на свое послание, Генрих IV вновь объявил римского понтифика низложенным и провозгласил папой (а фактически — антипапой) епископа Равеннского Гвиберта. В октябре того же года антикороль Рудольф погиб в сражении против императора. В марте 1081 года, как только таяние снегов открыло альпийские перевалы, Генрих IV вторгся в Италию во главе большого войска, намереваясь силой утвердить на папском престоле Гвиберта, который бы провел официальную церемонию императорской коронации, — ее германский король, уже четверть века сидевший на королевском престоле, ждал давно. Звезда постаревшего, изрядно потрепанного жизненными невзгодами Григория VII клонилась к закату. И тем не менее он не отступался от своего: тогда как императорские войска приближались к Риму, он изложил в письме епископу Мецскому собственную теорию происхождения королевской власти, несколько упрощенную, но вместе с тем поразительно смелую, учитывая то, в каком положении сам он находился. Первый король, уверял он, был разбойником, достаточно удачливым, чтобы суметь длительное время господствовать над другими, равными ему людьми. Этими словами предельно категорично выражалась простая мысль: королевская власть, так же, как и власть сеньоров, порождена насилием и является результатом захвата. Эмоции, переполнявшие понтифика в то время, как он сочинял это послание, придали гиперболизированную форму античной по своему происхождению концепции, которую в IX веке возродил на Западе Хинкмар Реймсский и которая нашла немало приверженцев среди высшего духовенства: источником любой суверенной власти является народ, в результате общественного договора делегирующий полномочия правителю. На деле это делегирование оказалось окончательным и бесповоротным, даже наследственным, разве что оно может быть отменено во имя высшей справедливости, воплощением которой является Церковь.

Целых два года императорская армия держала Рим в осаде, не имея возможности или не осмеливаясь брать его приступом. Римляне, которым уже надоело поддерживать безнадежное дело папы, духовенство и большинство кардиналов готовы были капитулировать. Наконец, в 1083 году Генрих IV овладел градом святого Петра. Григорий VII, сломленный неудачами, обратился к нему с предложением освободить его от церковного отлучения и короновать императорской короной, если он публично покается. Однако император, которому доложили об этом папском обращении, отказался, и Григорий VII, не считая возможным идти на дальнейшие уступки, укрылся за мощными стенами замка Святого Ангела.

Таким образом, борьба, развернувшаяся между императором и папой, отвела угрозу конфликта между Римом и королем Англии, по крайней мере в личной и наиболее острой форме. Вильгельм мог на время покинуть Нормандию, чтобы появиться в своих английских владениях, куда он и отправился в 1081 году. Нестабильная ситуация, сохранявшаяся на границе с кельтскими племенами, требовала, как ему представлялось, продемонстрировать силу. Под видом паломничества к мощам святого Давида он отправился в сопровождении нормандских рыцарей, один внешний вид которых способен был заставить местных жителей призадуматься, на полуостров Пемброк в Южном Уэльсе. По пути он заложил в устье реки Тафф крепость Кардифф. Освободив несколько сот человек, захваченных в плен кельтами в ходе их грабительских набегов на приграничные территории, он возвратился в Лондон. Что касается Шотландии, то ему удалось навязать ей мир, который, однако, не решал проблему трудного англо-шотландского сосуществования. Возможно, он даже и не ставил перед собой такой задачи.

В конце того же года он возвратился в Нормандию. До этого посещения Англии он отсутствовал в стране около пяти лет, с 1076 по 1081 год, и ни разу в королевстве не возникли серьезные беспорядки. Уверенность, которую ощущал Вильгельм после подавления мятежа 1075 года, была отнюдь не безосновательна. После десяти лет войн и беспорядков королевство наконец-то обрело политическое равновесие. На чем же оно основывалось?

Исследователи приходили к различным результатам относительно численности населения и размеров возделываемых площадей в Англии и Нормандии. По приблизительным оценочным данным, в 1080 году на английской территории к югу от реки Хамбер проживало чуть менее двух миллионов человек. Таким образом, по численности населения и по валовому доходу Англия, вероятно, вдвое превосходила Нормандию и Мэн, вместе взятые; иными словами, могущество Вильгельма в результате завоевания утроилось.

Победа нормандского воинства свершилась в критический момент европейской истории, когда экономическое и духовное развитие создавали благоприятные условия для преодоления политической раздробленности. Англия полнее, чем другие страны Западной Европы, воспользовалась этой благоприятной конъюнктурой, поскольку психологический фактор, действовавший в процессе завоевания, способствовал сплочению сообщества завоевателей: Вильгельм и его бароны, изолированные от враждебного англосаксонского окружения, которое они плохо понимали, составили единое целое в ситуации, сложившейся после гибели Гарольда. С самого начала инстинкт самосохранения способствовал укреплению в этом сообществе права и порядка, благодаря чему установился режим сильной власти, характеризовавшийся обширными королевскими полномочиями. Административные меры, принимавшиеся Вильгельмом Завоевателем, были продиктованы желанием унифицировать управление. Завоевание создавало благоприятные условия для установления сильной автократической власти, чем в полной мере и воспользовался Вильгельм.

В качестве символа этой доминирующей воли возводился начиная с 1078 года в самом крупном городе королевства, Лондоне, Тауэр — величественная башня, прозванная Белой, непосредственно примыкавшая к одному из углов городских стен. Ее архитектором был, вероятно, Гондульф, епископ Рочестерский, уроженец Лотарингии. Этот прямоугольный донжон высотой двадцать семь метров, возводившийся из камня, который доставлялся из Кана, имел толщину стен около четырех метров. Внутри этого сооружения, разделенного стеной на две неравные части, помещалась небольшая капелла Святого Иоанна, завершенная в 1080 году и представлявшая собой пример раннего романского стиля: тяжелые круглые колонны, как бы наскоро вырубленные капители и три нефа с апсидой.

Облик, который приобрело Английское королевство к 1080—1085 годам, надо полагать, сильно отличался оттого, что застал победитель в битве при Гастингсе 14 октября 1066 года. Говорить о «перевороте» в каком бы то ни было смысле этого слова нет оснований: в течение примерно двадцати лет произошла последовательная трансформация, не без шероховатостей, но и без задержек или откатов назад. Вильгельм с самого начала старался по мере возможности уважать англосаксонские обычаи, однако мало-помалу упорное сопротивление и мятежи местного населения вынудили Завоевателя заменить на руководящих постах представителей побежденного народа нормандцами. Англосаксонское общество оказалось настолько невосприимчивым к феодальной ментальности и нормандским методам руководства, что приходилось то и дело прибегать к насилию, и это придавало происходящему вид колонизации в самом худшем смысле этого слова. Вильгельм Мальмсберийский сообщает, что Вильгельм Завоеватель распорядился продать в рабство в Ирландию англосаксов, взятых в плен при Гастингсе. В первые годы нормандского господства в Англии применялся персональный принцип правосудия: нормандцев судили по нормандскому обычному праву, англосаксов же — по англосаксонскому. Однако вскоре возобладал территориальный принцип, и к покоренному населению стала применяться континентальная практика ордалий и судебных поединков, к которой оно испытывало сильное отвращение. Конфликты, порой сопровождавшиеся насилием, с которыми было сопряжено использование этих методов, продолжались вплоть до XII века. Беспорядки, вызванные завоеванием, влекли за собой применение притеснительных и репрессивных мер. Все обитатели населенной местности, в пределах которой был убит «француз», несли коллективную ответственность. Крестьян прибрежных регионов заставляли бриться и одеваться по-нормандски для того, чтобы... ввести в заблуждение датских пиратов, искавших союзников среди англосаксов.

Презираемые, обираемые, притесняемые побежденные в массе своей ненавидели победителей. Свою землю, отобранную завоевателями, англосаксы получали обратно на условиях аренды. Отсюда проистекали бесконечные сетования англосаксонских хронистов и сострадание, которое внушали им бедствия окружавшего их народа. Вместе с тем англосаксонское обычное право не было полностью упразднено, оно лишь переводилось на латинский язык. Соответственно, нормандские обычаи не внедрялись в Англии во всей своей совокупности. Происходило взаимопроникновение англосаксонского и нормандского права, о чем свидетельствуют «Законы Вильгельма», сборник законодательных текстов, составленный на англосаксонском языке в правление Вильгельма Рыжего.

Личной собственностью короля стали все земли, некогда принадлежавшие Эдуарду Исповеднику и семейству Годвина, — в общей сложности 1422 манора. Кроме того, согласно обычаю, признававшему собственностью государя «лесные» (то есть заброшенные) земли, Вильгельм завладел территориями, пришедшими в запустение в ходе военных действий: они стали считаться королевскими «лесами», его охотничьими угодьями. Однако огромных пространств, выведенных из сельскохозяйственного оборота, недоставало, чтобы удовлетворить охотничью страсть Завоевателя. В Хэмпшире он приказал освободить от жителей территорию более чем в тысячу квадратных километров, для чего были снесены шестьдесят деревень вместе с церквями. Принимались совершенно драконовские меры, напоминавшие законы Кнута, имевшие своей целью увеличение количества дичи: предписывалось отрезать пальцы, а иногда и подошвы, с лап собак, принадлежавших жителям регионов, прилегавших к королевским охотничьим угодьям; браконьеры подвергались жестоким наказаниям — кастрации, отрубанию рук или ног. Территория, освобожденная от всего «лишнего», получила название Нью-Форест, Новый Лес. Именно там настигла, как полагали англосаксы, кара небесная Ричарда, сына короля; там же суждено будет погибнуть, по всей видимости от руки убийцы, и первому преемнику Вильгельма Завоевателя на английском престоле.

Королевский домен приносил около 11 тысяч ливров годовой ренты, то есть более седьмой части того, что давали все возделывавшиеся земли королевства. Таким образом, Вильгельм имел примерно в два раза больше средств, чем Эдуард Исповедник. Правда, в XI веке не делали различий между доходами короля и доходами государства. К тому, что приносила обработка земли, добавлялись поступления из трех фискальных источников. Так, распространив на Англию различные налоги, взимавшиеся согласно нормандскому обычному праву, король не отменил и англосаксонский налог — так называемые «датские деньги». Его взимание не имело определенной периодичности, однако за двадцать лет своего правления он обременял им своих новых подданных не менее четырех раз. Наконец, Вильгельм облагал податями, более или менее произвольно, по различным случаям, евреев, города и церкви. Обязанность по взиманию всех этих налогов возлагалась на шерифов, подобно тому, как в Нормандии — на виконтов. Ордерик Виталий пишет, что общая сумма поступлений в королевскую казну достигала тысячи ливров в день — цифра, бесспорно, сильно завышенная, однако не вызывает сомнений и то, что норма налогообложения, установленная Вильгельмом Завоевателем для Англии, была очень высокой.

«Двор», члены которого окружали короля, не представлял собой, так же как и в Нормандии, определенную группу людей. Вильгельм любил праздники и долгие застолья, которым он теперь предавался все чаще и которым, несомненно, был обязан своей все большей тучностью. И члены двора, и его сотрапезники после 1066 года в основном были те же: представители его семейства, время от времени навещавшие его бароны, имена которых сохранились в подписях на официальных королевских документах, и шерифы, посещавшие его по служебным делам. К этим мирянам, среди которых образованные люди были редки, присоединялись, наряду с Ланфранком, фактически исполнявшим обязанности первого министра, клирики, которых приглашали ради их учености, главным образом для исполнения канцелярской службы. Только служители Церкви знали, как вести обсуждение, организовать комиссию, составить протокол или отчет, письменно сформулировать более или менее трудное решение, провести выборы. В состав этих привлеченных сотрудников входили сенешаль, коннетабль и в качестве англосаксонского наследия канцлер, обязанности которого с 1072 по 1077 год исполнял Осмонд, будущий епископ Солсберийский. Круг вопросов, находившихся в ведении двора, был весьма широк: он включал в себя все, что вменяется в обязанность законодательной, судебной и исполнительной властям. В особенно трудных случаях, в частности, касающихся судебных вопросов, двор делегировал свои полномочия одному из представителей высшей знати, поручая ему решение этого вопроса. Так выделилась особая группа людей, немногочисленная, но разношерстная и непостоянная по своему составу, которые назывались юстициариями.

Двор представлял собой своего рода постоянно работающий орган общего собрания королевских вассалов, которое иногда называлось советом, члены которого рассматривали себя как наследников прежнего англосаксонского витенагемота. Совет включал в себя различное количество членов, архиепископов, епископов, аббатов, эрлов, рыцарей. Среди его членов преобладали то клирики (и тогда он назывался собором), то миряне. С 1075 года наметилась тенденция к раздельным заседаниям баронов и прелатов. До 1070 года англосаксы заседали в совете на равных условиях с нормандцами, а в дальнейшем англосаксонский элемент постепенно сходит на нет.

Совет, как правило, собирался три раза в год: на Рождество в Глостере, на Пасху в Винчестере и на Троицу в Вестминстере. Король председательствовал на этих заседаниях, наблюдая за неукоснительным соблюдением детально разработанного церемониала. Он восседал на троне в парадном облачении со скипетром в руке и короной на голове, поэтому такие собрания назывались «коронными». Присутствующие читали молитвы, прославляющие короля. В период его пребывания в Нормандии совет чаще всего не собирался или проводился под председательством королевы, а если и она отсутствовала, то обязанность председательствовать делегировалась одному из членов двора. Что касается политической роли этого собрания, то все зависело от обстоятельств и воли короля. Совет не являлся правительственным органом, исполняя в лучшем случае консультативные функции, а то и просто церемониальные. Однако случалось и так, что на него возлагалась политическая и судебная ответственность, как, например, в ходе процесса над Вальтеофом.

Шайры существовали в качестве единиц административно-территориального деления в регионах, не подвластных традиционным англосаксонским эрлам. В королевстве насчитывалось около тридцати шайров. Стоявшие во главе их шерифы являлись агентами короля, исполнявшими на местах его распоряжения. Таким образом, по своим функциям они были подобны нормандским виконтам — сходство, усиливавшееся тем, что на должность шерифа зачастую назначались знатные бароны из Нормандии. Если до 1070 года шерифами в массе своей были англосаксы, то к 1080 году их практически повсеместно заместили нормандцы, как правило, являвшиеся крупными землевладельцами в своих шайрах. Некоторые из них делали, не встречая противодействия со стороны короля, занимаемые должности наследственным достоянием своих семейств. Вильгельм предпочитал править, привлекая на службу людей, имевших солидное земельное обеспечение. Шерифы получали инструкции непосредственно от королевского двора. Специальные уполномоченные короля периодически инспектировали их деятельность, проводя в случае необходимости расследование. Так, в 1077 году Вильгельм распорядился проверить все операции с недвижимостью, проведенные шерифами, на его взгляд, незаконно, в ущерб его домену и земельным владениям Церкви.

Королевские решения направлялись в шайры в форме документов, называвшихся, в зависимости от содержания и способа составления, «бреве» или «хартиями». Первые отличались сжатым стилем и единообразием формулировок, вторые же были более пространны и разнообразны по содержанию.

Шерифы от имени короля созывали в шайрах и сотнях собрания, представлявшие собой своего рода местные отделения королевского двора. Нормандцы ввели практику следственных комиссий, формировавшихся из приведенных к присяге лиц. Эти присяжные, которым вплоть до середины XII века поручались исключительно административные миссии, позднее стали исполнять и судебные функции (суд присяжных), однако влияние местных баронов ограничивало свободу их деятельности. Так, в 1077 году во время процесса по поводу земельного спора между королем и епископом Рочестерским шериф, нормандец по происхождению, стремясь любой ценой отстоять интересы своего господина, так запугал свидетелей противной стороны, что двенадцать из них дали ложные показания, солгав под присягой. Однако прежний шериф, англосакс, сообщил об этом епископу, интересы которого были нарушены. Разразился такой скандал, что Эд, епископ Байё, сводный брат Вильгельма Завоевателя, затребовал это дело к себе. Со-гласно нормандскому обычному праву, он предложил лжесвидетелям подвергнуться Божьему суду, ордалиям, однако те предпочли пуститься в бега. Королевский суд приговорил их к коллективной уплате штрафа в размере 300 ливров королю...

В обязанность шерифа входил сбор, когда потребует того король, местного ополчения. Правда, Вильгельм не очень-то доверял этому воинству, используя его лишь в крайних случаях, за неимением лучшего, и в военных акциях второстепенного значения. Лучшая часть этого ополчения, таны, обладавшие земельными наделами, достаточными для того, чтобы за свой счет приобрести все необходимое, весьма дорогостоящее, военное снаряжение, со временем влились в состав рыцарства нормандского образца, военную технику которого они усвоили.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 9 В поисках Учителя

Из книги Личные мемуары Е. П. Блаватской автора Нэфф Мэри К

Глава 9 В поисках Учителя Графиня Вахмайстер пишет, что после встречи с Учителем Блаватская оставила Лондон, направляясь в Индию. Однако приехала она туда не сразу. Ее путешествие длилось более года, пока в конце 1852 года она прибыла в Бомбей. Она сначала посетила Канаду,


Глава V В поисках знаний

Из книги Боткин автора Нилов Е

Глава V В поисках знаний «…Германия набросилась с совершенно исключительной энергией на естественные науки…» К. Маркс В 1856 году умер Петр Кононович Боткин.Дела фирмы требовали немедленного вскрытия завещания, что и было совершено в присутствии родственников.


1076

Из книги Жизнь после Пушкина. Наталья Николаевна и ее потомки [только текст] автора Рожнова Татьяна Михайловна

1076 Сб. кавалергардов. Т. 3. С. 336.


1084

Из книги Жизнь после Пушкина. Наталья Николаевна и ее потомки [с иллюстрациями] автора Рожнова Татьяна Михайловна

1084 ИРЛИ. Архив А. П. Араповой. № 25 582.


1076

Из книги Вильгельм Завоеватель автора Зюмтор Поль

1076 Сб. кавалергардов. Т. 3. С. 336.


1084

Из книги Дягилев автора Чернышова-Мельник Наталия Дмитриевна

1084 ИРЛИ. Архив А. П. Араповой. № 25 582.


Глава вторая. ТРУДНОЕ ЗАВОЕВАНИЕ (1067-1076)

Из книги 100 великих поэтов автора Еремин Виктор Николаевич

Глава вторая. ТРУДНОЕ ЗАВОЕВАНИЕ (1067-1076) Видимость победыВильгельм истолковал беспорядки во время коронации как свидетельство хрупкости своей слишком быстро одержанной победы. Короновавшись, он тут же удалился в Эссекс, в Баркинг.Он, феодал, по воспитанию и образу жизни


Глава четвертая. КОНЕЦ ПРАВЛЕНИЯ (1084-1087)

Из книги Герцен автора Желвакова Ирена Александровна

Глава четвертая. КОНЕЦ ПРАВЛЕНИЯ (1084-1087) «Книга Страшного суда»Григорий VII, запертый в замке Святого Ангела, уже не имел никакого значения для римлян. В первый день весны 1084 года император триумфатором вступил в город и поселил в Латеранском дворце своего антипапу


Глава третья В ПОИСКАХ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ

Из книги Шаляпин автора Дмитриевский Виталий Николаевич

Глава третья В ПОИСКАХ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ Дома, в Перми, Санкт-Петербург манил Сережу неотступно. Он еще не решил окончательно, чем хочет заниматься в дальнейшем, и все-таки чувствовал: именно в столице сможет найти свое призвание. Пусть не вдруг, не сразу — но именно там. Он


ЛИ ЦИН-ЧЖАО (1084-1151)

Из книги Двенадцать минут любви автора Кассабова Капка

ЛИ ЦИН-ЧЖАО (1084-1151) Ли Цин-чжао нередко называют второй после Сафо величайшей поэтессой в истории человечества. Конечно, не дело раздавать какие бы то ни было места в вопросах творчества, но никто не сможет отрицать другое: Китай издревле отличался уважительным отношением


Глава 33 В ПОИСКАХ ДОМА

Из книги Избранные труды автора Вацуро Вадим Эразмович

Глава 33 В ПОИСКАХ ДОМА Но куда ко мне? «У меня» нет у меня. А. И. Герцен — Н. П. Огареву Последние годы Герцена были не менее тяжелыми, чем личные испытания 1851, 1852 и 1864 годов. В будущем ему не виделось «ни одной светлой черточки».Даже в спокойном письме от 10 марта 1867 года,


Глава 1 В ПОИСКАХ ГЕРОЯ

Из книги Червивое яблоко [Моя жизнь со Стивом Джобсом] автора Бреннан Крисанн

Глава 1 В ПОИСКАХ ГЕРОЯ «Искусство есть микроскоп, который наводит художник на тайны своей души и показывает эти общие тайны всем людям», — заметил Л. Н. Толстой. В начале века Художественный театр предложил публике заглянуть в микроскоп и войти в атмосферу особого


Глава 8 В поисках самоопределения

Из книги автора

Глава 8 В поисках самоопределения В конце лета 1973 года Стив вернулся в область залива Сан-Франциско. Он жил с соседом в доме в конце бульвара Скайлайн, двухполосного шоссе, которое прорезало идеальную холмистую линию между горами и небом. Стив подобрал прекрасное место с


ГЛАВА ТРЕТЬЯ В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Из книги автора

ГЛАВА ТРЕТЬЯ В ПОИСКАХ ИСТИНЫ — Почему сделались вы масоном? — Для тайны, и чтобы из мрака перейти в свет. — Что такое тайна масона? — Знаки, приметы и многие слова. Из масонского катехизиса 1 ейб-гвардии Литовский полк был укомплектован нижними чинами и офицерами из