Глава четвертая. КОНЕЦ ПРАВЛЕНИЯ (1084-1087)

Глава четвертая. КОНЕЦ ПРАВЛЕНИЯ (1084-1087)

«Книга Страшного суда»

Григорий VII, запертый в замке Святого Ангела, уже не имел никакого значения для римлян. В первый день весны 1084 года император триумфатором вступил в город и поселил в Латеранском дворце своего антипапу Гвиберта. Реванш за унижение в Каноссе был одержан. 31 марта, вдень Пасхи, Гвиберт, к тому времени провозглашенный папой под именем Климента III, увенчал его голову императорской короной. Церемония совершалась под одобрительные возгласы толпы, для которой происходившее означало возврат к мирной жизни. Однако престарелый Григорий, который в свои семьдесят лет не намерен был сдаваться, в последний раз демонстрируя прилив энергии и непредсказуемый всплеск страсти, позвал на помощь — кого бы вы думали? Норманнов Роберта Гвискара! Этим бандам, не имевшим понятия о дисциплине, представился весьма удобный случай. В предвкушении поживы они сбежались из Апулии и Калабрии и общим числом в 30 тысяч 24 мая устремились на штурм Рима, оттеснили войско императора и с мечом и огнем из конца в конец прошлись по городу. Затем они, обремененные добычей, по улицам, усыпанным трупами, провели освобожденного папу к руинам, в которые превратился его дворец.

Что же до герцога-короля Вильгельма, то ритм его жизни, казалось, замедлился. Весь 1084 год он провел в Нормандии, одинокий, хотя и постоянно окруженный людьми: он уже не понимал это новое поколение молодых рыцарей с их, казалось ему, ветреностью, легкомысленными шутками, легковесным воодушевлением и бесцельным героизмом. Вновь его беспокоил Мэн. Двадцать лет борьбы и дипломатических усилий не заставили смириться его обитателей, которыми от имени герцога Нормандского управлял виконт Губерт, выбранный из числа местных баронов. Этот владелец замка Сент-Сюзанн, возведенного на высокой скале при слиянии рек Эрв и Сарт, в 1063 году был одним из предводителей тех, кто противился нормандцам.

Формальное подчинение ни в коей мере не изменило его умонастроения. Женатый на племяннице герцога Бургундского и через нее ставший союзником Капетингов, Губерт мечтал играть самостоятельную роль. В 1084 году, казалось ему, представился удобный момент. Он оставил замки Бомон и Френэ, которые обязан был охранять, и собрал в замке Сент-Сюзанн верные ему отряды. Когда разнеслась по стране весть об этом мятеже, к нему со всех краев стали стекаться искатели приключений, предлагая ему свои услуги. Нормандские гарнизоны, размещенные в разных частях Мэна, попытались вмешаться, но соотношение сил было не в их пользу. И тогда они дали сигнал тревоги герцогу-королю.

Вильгельм собрал свое ополчение. Этот стареющий человек, здоровье которого сдавало, но всепобеждающая воля не убывала, еще не проявлял признаков усталости. Правда, уже не было прежнего душевного подъема. Отдаленные перспективы вырисовывались туманно, однако сейчас надо было действовать незамедлительно. Будущее покажет, по-прежнему ли Господь благосклонен к своему старому ратнику. Вильгельм двинулся со своим воинством в Мэн. Крепкая лошадь была еще в состоянии нести его растолстевшее тело. Прибыв к замку Сент-Сюзанн, он внезапно переменил план действий, решив отказаться от попытки взять его приступом, ограничившись возведением вокруг него системы фортификационных сооружений, дабы изолировать Губерта. Доверив Алену, эрлу Ричмонда, командование оставленным там войском, он удалился. Однако Ален, которому порученная миссия оказалась не по плечу, в течение более двух лет вел безнадежную борьбу с отрядами противника, то и дело совершавшими вылазки, позволив Губерту расширять свое влияние и привлекать на свою сторону все новых добровольцев, зачарованных его славой: разве не он вынудил отступить самого могущественного из королей?

Правда, отход Вильгельма объяснялся, по крайней мере частично, донесениями, поступавшими из Англии, где опасались нападения в самое ближайшее время датчан. После смерти Свена Эстридсена казалось, что англо-датский конфликт окончательно урегулирован. Преемник Свена на протяжении всего своего правления соблюдал мир. Но в 1080 году он умер, оставив корону своему брату, носившему славное имя Кнут. Будучи женатым на дочери графа Фландрии Роберта, тот уже давно считался заклятым врагом нормандцев. Теперь стал формироваться альянс этих двух главных морских держав. Кнут и Роберт планировали вторжение в Англию. Неудачи, преследовавшие скандинавов после 1066 года, не обескураживали их, уверенных в превосходстве своего флота над военно-морскими силами Вильгельма, который, как им казалось, в течение многих лет не уделял этому вопросу должного внимания. Кнут попытался даже вовлечь в эту авантюру короля Норвегии Олафа, однако тот, пообещав дать 60 драккаров с экипажами, отказался от участия во вторжении.

Эти приготовления, тянувшиеся слишком долго, не могли остаться в секрете. Вильгельм очень серьезно воспринял эту угрозу, возможно, даже чересчур серьезно, учитывая, что принимавшиеся им меры по отражению грозившей опасности были явно непропорциональны ей. Не лишился ли он часом рассудка? Быть может, участие фламандцев в этой коалиции делало ее, как ему представлялось, по-настоящему опасной для него? А может, ему, достигшему уже того возраста, в котором мыслями часто обращаются к прошлому, ситуация представлялась зеркальным отражением положения вещей 1066 года? Или же он просто хотел воспользоваться случаем, чтобы упрочить военные и политические связи, соединявшие обе части его державы? В «Англосаксонской хронике» мы читаем, что он собрал в Нормандии и Бретани войско из рыцарей и наемников, более многочисленное, нежели то, которое было в его распоряжении в 1066 году, настолько многочисленное, что видевшие, как оно высаживается на берег, в недоумении спрашивали друг друга, сможет ли оно поместиться в Англии. Сколь бы преувеличенным ни было сообщение хроники, Вильгельм несомненно собирался нанести решающий удар. Разместив часть армии у своих вассалов в различных частях королевства, он занял с остальным войском восточное побережье, предварительно опустошив там сельскую местность, чтобы у датчан не было возможности разжиться продовольствием.

Все лето 1085 года на побережье с оружием в руках ждали непрошеных гостей. А пока в Англии разворачивались эти события, в Италии завершалась драма Григория VII. Бесчинства норманнов вызвали в народе гнев, обрушившийся на самого папу, которого считали, и небезосновательно, ответственным за происшедшее. Григорий VII покинул Рим, чтобы искать убежища на юге Италии, во владениях Роберта Гвискара. Первоначально устроившись в монастыре Монте-Кассино, он не чувствовал себя в полной безопасности, поэтому перебрался сначала в Беневент, а оттуда — в Салерно, где 25 мая 1085 года и завершил свой земной путь, став жертвой собственной непреклонности и многочисленных тактических промахов. Однако крах политики Григория VII не означал крушения его идей, которые уже успели глубоко проникнуть в среду высшего духовенства большинства королевств Западной Европы. Григорианская идеология развернулась во всей своей полноте при более дипломатичном папе, в 1088 году принявшем тиару под именем Урбана II. Этот давний сотрудник Григория VII вошел в историю как папа, поднявший Запад на Первый крестовый поход.

Семнадцатого июля 1085 года смерть настигла еще одного героя той исторической драмы — Роберта Гвискара, умершего на острове Корфу, вблизи побережья Греции, которую он тщетно пытался завоевать. А тем временем в Англии Вильгельм все еще жил в ожидании датского вторжения. Однако горизонт Северного моря был по-прежнему чист. Прошло лето, а за ним и осень. Материальные затруднения или внутриполитические распри удерживали Кнута в Дании. С наступлением зимы Вильгельм демобилизовал часть своего войска, отослав людей обратно на континент. Затем он объявил, что собирает свой двор на Рождество в Глостере.

На этом общем собрании королевских вассалов были назначены новые епископы Лондона, Элмхема и Честера. Все трое были выбраны из числа клириков, входивших в ближайшее окружение короля. Тогда же Ланфранк рукоположил одного из своих монахов, Доната, в сан епископа Дублина — архиепископ Кентерберийский продолжал упрочивать свои позиции в Ирландии. На том же собрании архиепископ Руана рукоположил нового епископа в графство Мэн, хотя оно и принадлежало к Турской церковной провинции. Оба эти назначения должны были продемонстрировать силу англо-нормандской церкви. Король, в свою очередь, предложил на рассмотрение баронов очень важный административный вопрос, ставший предметом многодневных дотошных обсуждений: он собирался провести своего рода инвентаризацию всего, что было обретено в результате завоевания Англии. Совет баронов в принципе одобрил это предложение. Польза от этого беспрецедентного в феодальной Европе начинания ожидалась прежде всего в фискальной сфере. Предполагалось, в частности, более точно определить источники поступления «датских денег». И вообще король намеревался получить полный перечень своих феодальных ресурсов, как земель, так и людей. Наконец, это позволило бы урегулировать бесчисленные конфликты, вызванные передачей собственности из одних рук в другие и не утихавшие уже двадцать лет.

Ассамблея в Глостере приняла решение о проведении систематического обследования королевства, шайр за шайром, деревни за деревней. Была создана комиссия из королевских вассалов, которая должна была руководить проведением этой переписи. Сбор данных в каждом шайре поручался группе присяжных, приведение которых к присяге должно было гарантировать достоверность сведений. Предполагалось составить полный перечень собственников или держателей земли, зафиксировать размер, структуру и доходы каждого манора в королевстве. Переписчики незамедлительно приступили к делу, и к началу лета 1086 года все было закончено, несмотря на вспыхивавшее тут и там недовольство населения, рассматривавшего происходящее как очередное проявление королевской тирании. Оперативность, с какой была проведена перепись (действительно, это было административное мероприятие, достойное восхищения, несмотря на отдельные огрехи), служит наиболее убедительным подтверждением того, сколь прочна была власть нормандцев в Англии.

Собранные переписчиками данные подвергались проверке, и все, кто был уличен в предоставлении ложных данных, понесли наказание в виде больших штрафов. Затем этот огромный материал был классифицирован с соблюдением принципа феодальной иерархии: сеньоры — вассалы — подвассалы. В этой форме результаты переписи были внесены в несколько реестров, наиболее известный из которых, хранящийся в королевской сокровищнице в Винчестере, получил в XII веке расхожее название Domsday Book, «Книга Страшного суда». Ассоциация со Страшным судом не случайна: каждый, от кого переписчики требовали предоставления сведений, должен был присягнуть, что будет говорить правду, как на Страшном суде.

Вот, для примера, данные, собранные в Хантингдоншире:

а) перечисление, квартал за кварталом, недвижимого имущества, которым владели королевские вассалы в самом городе Хантингдоне, и налогового бремени, которое они должны были нести, а также налогов, кои уплачивались городской общиной в целом. Относительно каждой единицы недвижимого имущества сообщалось, меняла ли она собственника (и, в случае необходимости, фискальный режим) после 1065 года;

б) перечень лиц, держащих земли в шайре на условиях королевского пожалования: епископы Линкольна и Кутанса, пять аббатов, 20 крупных светских вассалов (из которых двое были англосаксами!) и восемь танов;

в) подробное описание земель королевского домена в этой шайре, например: «В Брэмптоне король Эдуард имел 15 податных участков земли, достаточной для вспахивания пятнадцатью плугами. Сейчас три плуга в резерве. 38 свободных держателей имеют 14 плугов. Имеются церковь и священник, 100 акров лугов и лес, пригодный для выпаса скота, половину лье в длину и около четверти лье в ширину; две мельницы дают доход в 100 шиллингов. Во времена короля Эдуарда этот манор стоил двадцать ливров, сегодня — столько же»;

г) аналогичная опись маноров королевских вассалов, список которых приводился;

д) список спорных случаев, в отношении которых требовались свидетельские показания присяжных, например: «Присяжные Хантингдона свидетельствуют, что церковь Святой Марии, расположенная в городе, и земля при ней принадлежат аббатству Торни, однако аббатство передало ее в залог горожанам. Король Эдуард пожаловал имущество Виталию и Бернарду, своим проповедникам, которые продали его Гуго, камергеру вышеупомянутого короля. Гуго перепродал его двум проповедникам в Хантингдоне по договору, скрепленному королевской печатью. Сейчас им владеет Эсташ, без пожалования. Упомянутый Эсташ мошенническим образом завладел домом Левье и подарил его Ожье из Лондона».

Понятно, что интерпретация подобного рода документов, в коих упоминаются сотни маноров и тысячи лиц, сопряжена с огромными трудностями. И тем не менее «Книга Страшного суда» является нашим главным источником сведений для изучения истории Англии XI века, и никакая другая страна Западной Европы не имеет чего-либо подобного. Этот документ, помимо содержащихся в нем конкретных фактических данных, проливает пусть и слабый, но тем не менее драгоценный свет на состояние английского общества спустя двадцать лет после нормандского завоевания. В известной мере он позволяет судить о переменах в сельскохозяйственном производстве, учитывая войны и опустошения: переписчики должны были указывать размер фискальных доходов во времена короля Эдуарда и, в случае необходимости, в момент перемены владельца, а также в 1086 году. К сожалению, все эти данные лишь косвенным образом свидетельствуют об экономической ситуации.

Навстречу новому миру

Зима подходила к концу. С наступлением весны, вопреки ожиданиям, не было ни малейших признаков приближения датского флота. На Пасху король собрал своих вассалов в Винчестере, а на Троицу, 25 мая 1086 года, вновь созвал ассамблею, на сей раз в Вестминстере. Именно тогда, рассказывает хронист Ордерик Виталий, архиепископ Ланфранк привел младшего сына короля Генриха и «облачил его в кольчугу, надел на голову ему шлем и, во имя Спасителя нашего, перепоясал его рыцарской перевязью, как подобает сыну короля».

Речь здесь идет о посвящении в рыцари, изначально исключительно светской церемонии. Вышеописанный эпизод зафиксировал финальную стадию эволюции этого обряда. Церковь уже давно совершала обряд благословения меча, мало чем отличавшийся от благословения орудий труда, урожая, брачного ложа и всего, что человек той эпохи стремился защитить от дурного влияния. Мало-помалу обряд посвящения в рыцари как таковой стал считаться делом церкви, и вышеприведенный пример служит доказательством тому. Вероятно, сам Вильгельм просил об этом Ланфранка. Тем самым он, преследуя политические интересы, уступил естественной тенденции своего века. Религиозное освящение оружия и придававшееся этому моральное значение выходили на первый план, затушевывая первоначальный характер чисто военной инициации. В обществе, в котором все больше и больше любое изменение правового состояния приобретало ритуальный аспект, посвящение в рыцари также становилось ритуалом. Возникало ощущение, что посвящение в рыцари не являлось простым этапом в личной жизни воина, это было вступление в «орден», в замкнутую группу с особой коллективной моралью. Однако эту группу составляли держатели фьефов, так что отныне традиционные узы верности, привязывавшие воинов к своему предводителю, сливались с материальными, поземельными связями. Это изменение структур требовало власти, достаточно сильной, чтобы обеспечить стабильность фьефов и регулярного поступления доходов от них. Именно по этой причине к 1085 году их изменение в Нормандии, Мэне и Англии зашло дальше, чем в других регионах Европы. Однако рано или поздно эта эволюция свершилась повсюду, отсюда и принимаемое многими историками различение «ранней» и «поздней» феодальных эпох. Для второй характерно формирование класса знати в современном смысле этого слова: класса сеньоров-рыцарей.

Развитие техники конного боя способствовало этой эволюции. Седельное копье, оружие, более приспособленное к конной атаке, постепенно вытеснило меч как главное оружие. Однако оно, будучи менее смертоносным, вместе с тем являлось и значительно менее удобным в обращении. Появление кольчуги изменило способ атаки, сделав практически бесполезными прежде применявшиеся метательные снаряды (камни, стрелы). Сражение стало сводиться к столкновению лицом к лицу, что требовало согласованного выбора территории и хотя бы минимальной предварительной договоренности между противниками. Элемент состязательности в искусстве ведения боя, и прежде присущий войнам того времени, существенно усилился. Отсюда проистекало осознание равными (то есть рыцарями) того, что подобает вести честную игру, что любая хитрость несовместима с рыцарским достоинством. Хотя время от времени первобытная дикость и овладевала этими людьми, уже вырабатывалась рыцарская этика. Не было такого малозначительного сеньориального клана, господствовавшего над несколькими крестьянскими семействами, в котором не мечтали бы стать вассалами какого-нибудь правителя, ко двору которого можно было бы послать молодых людей для подготовки (не только военной, но и ментальной) к обряду посвящения в рыцари. Новая рыцарская этика шла рука об руку с новыми эстетическими веяниями. Ордерик Виталий отмечал, что во времена, последовавшие за смертью папы Григория VII и Вильгельма Завоевателя, среди молодых отпрысков знатных родов начали быстро распространяться моды на одежду и новые нравы, которых он как клирик не мог одобрить, считая их более уместными для девиц, нежели юношей. Хронист в свои преклонные лета сетовал, что эти молодые люди, не довольствуясь подражанием слабому полу длиной своих волос и одеянием, норовят понравиться женщинам своими манерами и тембром голоса. Что же до молодых женщин, то они потеряли всякий стыд, их, хохочущих и болтающих, можно видеть в компании мужчин. Они добиваются любви! Куда катится мир?

Принцу Генриху в 1086 году исполнилось 17 лет. Еще в большей мере, чем его братья, от которых отличали его черты характера и природные дарования, он принадлежал к тому молодому поколению, которое внедряло в высший свет стиль поведения, позднее названный «куртуазностью». Его связывала тесная дружба с Робертом де Меланом, одним из первых щеголей при английском дворе, с дочерью которого Элизабет он поддерживал продолжительную любовную связь. В отличие от своего отца Генрих был весьма восприимчив к женским чарам, и жизнь его отмечена многочисленными любовными похождениями. У него было, помимо законных детей, не менее двадцати официально признанных бастардов! Такое легкомыслие не имело ничего общего с традиционными «датскими» нравами... Сильный и темпераментный, как все мужчины в его роду, хотя и среднего роста, с темными волосами и живыми глазами, он был приветлив, умеренно щедр, жизнерадостен и миролюбив, не страдая при этом перепадами настроения. Деятельный, но вместе с тем сговорчивый, умевший завоевать искусной лестью любовь знати, он применял к самому себе изречение Сципиона: «Мать родила меня командиром, а не солдатом». Благодаря своей довольно значительной для того времени образованности он еще в юности заслужил прозвище Клирик или Прекрасный Клирик (Beau-Clerc). Продолжая учиться и после того, как прошли его детские годы (исключительный случай в ту эпоху), он весьма преуспел в книжной культуре и приобрел вкус к интеллектуальным занятиям, который сохранил и в зрелом возрасте. Однажды он в порыве дерзкого воодушевления при своем отце процитировал латинскую пословицу: Rex illiteratus asinus coronatus («Король необразованный точно осел коронованный»). И это сошло ему с рук!

Вильгельм любил его, видимо, связывая с ним большие надежды. Он словно бы ощущал, что в этом мальчике продолжает жить лучшая часть его самого. Однако в Генрихе не было той страстности, которой отличался Вильгельм Завоеватель. Он был блестящ, но холоден, обладал натурой, которую трудно было постичь окружающим. Обладая превосходной памятью и отличаясь большой любознательностью, он, подобно своей сестре Ад ел и, состоял в переписке с Ивом Шартрским, а также устроил в своем имении в Вудстоке зоологический сад, в котором содержал экзотических зверей, львов, леопардов, тигров, верблюдов, полученных в качестве подарков от иноземных правителей. Когда в 1100 году его брат Вильгельм Рыжий, король Англии, был убит во время охоты в своем заказнике Нью-Форест, Генрих в тот же день в буквальном смысле слова завладел короной, продемонстрировав свою физическую силу: в этот решающий момент ему удалось оттеснить сторонников другого своего брата, Роберта Коротконогого.

***

Когда в Англии подходила к концу грандиозная перепись, в датском Лимфьерде наконец-то собрался флот, включавший суда фламандских союзников и готовый отплыть к британским берегам. 10 июля король Кнут, прежде чем отдать команду под­нимать паруса, отправился в церковь города Оденсе, чтобы собраться с мыслями и помолиться о поддержке Всевышним своего предприятия. Он молился, склонив голову и не слыша нараставшего вокруг него шума. Он не обратил внимание на приближавшихся людей, один из которых вытащил свой меч и одним ударом обезглавил короля. Таков был исход какой -то неведомой нам клановой борьбы. Флот, собранный для втор­жения в Британию, тут же рассеялся. Когда эта новость пришла в Англию, Вильгельм уже созвал на 1 августа в Солсбери общий сбор держателей королевских земель. Вероятно, это большое, прежде небывалое собрание бьmо затеяно как одно из подготовительных мероприятий на­кануне предстоявшей войны с Данией. Теперь необходимость в этом отпала, но Вильгельм не отменил объявленного сбора.

Приглашения были направлены его прямым вассалам и если не всем свободным людям королевства, то, по крайней мере, пяти тысячам рыцарей, обязанным нести службу в рыцарском ополчении, и, по всей вероятности, определенному количеству танов и зажиточных крестьян. От этих людей, от каких бы сеньоров они ни находились в поземельной зависимости, король потребовал принести ему присягу на верность, точно такую же, какую приносили его прямые вассалы. Они исполнили его требование. Хотя эта присяга первоначально, скорее всего, предусматривалась на случай предстоявшей войны с Кнутом Датским, было решено провести ее и после того, как эта необходимость отпала. Приглашенные обязались хранить верность королю. В результате Вильгельм одним махом поставил себя вне системы феодальных отношений. Свободные люди королевства, на какой бы ступени феодальной лестницы они ни находились, отныне, в силу этой дополнительной присяги на верность, напрямую и лично зависели от короля. Экстраординарность ситуации заключалась не столько в том, что Вильгельм задумал провести подобного рода мероприятие, сколько в том, что ему хватило авторитета осуществить его. Вполне вероятно, что в ходе предварительного обсуждения его советники приводили в качестве прецедентов соответствующие примеры из древней англосаксонской истории, а также из истории первых правителей Каролингской династии.

Примерно в то же самое время Губерт де Сент-Сюзанн, мятежник из Мэна, отправился в Англию, дабы примириться с Вильгельмом. Заручившись охранной грамотой, он появился при королевском дворе, и король великодушно возвратил ему свою милость. Затем, уже в конце лета, Вильгельм отправился на остров Уайт, где ему представили суммы, собранные в течение года в качестве различных налогов. «Англосаксонская хроника» доносит до нас жалобы сельского населения, на которое давило это фискальное бремя: 1086 год выдался катастрофическим, из-за болезней пал домашний скот, а беспрестанные грозы погубили урожай. Стране грозил голод.

Затем Вильгельм, взойдя в одном из портовых городов Суссекса на корабль, отправился в Нормандию. Это был последний раз, когда он пересекал Ла-Манш. За спиной он оставлял умиротворенную Англию, где уже достигло зрелого возраста поколение, не знавшее иного короля, кроме Вильгельма. Примирение становилось возможным.

Пропасть между победителями и побежденными, образовавшаяся в результате жестоких войн, не была, учитывая иную, нежели наша, чувствительность людей той эпохи, столь глубокой, как это могло бы нам показаться. И тем не менее смешанные браки вплоть до начала XII века были крайне редки. В период, когда происходило перераспределение земель, случалось, что нормандский рыцарь женился на вдове или дочери англосакса, от которого переходило к нему земельное владение. Однако, когда в 1100 году Генрих Боклерк сочетался законным браком с англосаксонской принцессой Мод, бывшие при его дворе бароны-нормандцы считали возможным подтрунивать над королевской четой, в насмешку употребляя в отношении ее туземные имена Годрик и Годгива. Вступая в этот брак, Генрих намеревался окончательно скрепить союз народов, обитавших в Британии: Мод была дочерью короля Шотландии Малькольма и Маргарет, следовательно, племянницей Эдгара, принадлежа к королевскому роду, преемником которого считал себя Вильгельм Завоеватель.

Общее количество нормандцев, осевших в Англии в период с 1066 по 1086 год, не превышало 20 тысяч человек. Однако они, как мужчины, так и женщины, представляли собой элиту, наиболее цивилизованную часть населения Нормандии. Многие из них, особенно из числа духовенства, являлись носителями передовой континентальной культуры. Переселение в чужую страну, в общество, отличное от их собственного, и сопряженные с этим конфликты несомненно требовали как с одной, так и с другой стороны смелых инициатив, изобретательности и находчивости. Спустя два десятилетия после смерти Вильгельма Завоевателя созданное им государство стало одной из колыбелей современной европейской цивилизации, откуда вышло множество наиболее новаторских идей и где производились эксперименты с далекоидущими последствиями.

Как миряне, так и клирики вносили свой вклад в становление нового общества, в синтез англосаксонских и нормандских элементов. Первые действовали главным образом своим физическим присутствием, собственным примером, тогда как вторые — абстрактными знаниями, своим даром предвидения. Служители церкви, несмотря на то, что они извлекали пользу из ограбления местного населения, внесли большой вклад в сближение двух народов. Влияние таких людей, как архиепископы Кентерберийские Ланфранк и Ансельм, постоянно оказывало на общество умиротворяющее действие. Эти прелаты сохранили многие особенности местной литургии и включили в церковный календарь наиболее популярных местных святых. Эти сами по себе и не слишком большие уступки тем не менее создавали климат взаимопонимания.

Языковые различия создавали наиболее серьезные препятствия для установления по-настоящему человеческих взаимоотношений. Бароны первого поколения мало беспокоились по этому поводу. Почти не зная англосаксонского языка, они кое-как объяснялись со своими крестьянами, используя только наиболее необходимые слова, при этом коверкая их самым безбожным образом. Прежде всего, это касалось имен собственных: в устах нормандского барона имя Гарольд превращалось в Эро, а Кентербери — в Канторбьер. Значительно больше преуспели в преодолении языкового барьера клирики. Многие из епископов, прибывших с континента, были способны проповедовать в деревнях на местном наречии. Что же касается короля, то он даже и не помышлял об игнорировании, а тем более об истреблении англосаксонского языка. В глазах государя, воспитанного в континентальных традициях, для которого языком литературы и дипломатии, естественно, была латынь клириков, народные наречия практически не имели политического значения. Однако англосаксонское общество опиралось на совсем иную лингвистическую основу. Вильгельм сознавал это и с самого начала своего правления заставлял секретарей, унаследованных от Эдуарда, составлять некоторые официальные документы на англосаксонском. Впоследствии он полностью перешел на латынь, что, однако, не означало негативного отношения с его стороны к языку коренных обитателей страны, а было лишь возвратом к традиционным нормам феодального государства. При этом он вознамерился, как сообщает Ордерик Виталий, изучить англосаксонский язык настолько, чтобы не только понимать его, но и говорить на нем, дабы более справедливо отправлять правосудие и без переводчика выслушивать жалобы, с коими обращались к нему его новые подданные. Однако в свои 43 года он мало преуспел в этом: его голова была слишком мало привычна к подобного рода занятиям, а обилие прочих забот лишало его необходимого досуга, так что в конце концов он отказался от задуманного. Зато его сын Генрих владел англосаксонским языком с самого детства.

Масса англосаксов не знала французского. Суд под председательством нормандца мог вершиться лишь при наличии переводчика — нетрудно представить себе, какие злоупотребления могли быть сопряжены с этим! Сложилась, таким образом, ситуация, характеризовавшаяся не столько билингвизмом в собственном смысле этого слова, сколько сосуществованием двух языков — социально и политически господствующего меньшинства и покоренного большинства. Существовала еще латынь, служившая языком официальных документов. Это сосуществование языков не обходилось без их взаимодействия: современный английский язык формировался именно в процессе их взаимовлияния.

После 1066 года постепенно пересох источник англосаксонской литературы. В последующие примерно лет тридцать лишь отдельные поэты продолжали сочинять стихи для все более сужавшегося круга читателей. Так, около 1090 года некий монах из Уорчестера одним из последних посвятил свое поэтическое произведение былому величию умиравшей цивилизации. Анналы, которые традиционно велись во многих монастырях на англосаксонском языке, постепенно прекращались или же продолжались уже на латыни. Анналист из Абингдона оборвал свое повествование в 1066 году буквально на середине фразы, рассказав о победе, одержанной Гарольдом при Стэмфорд-Бридже. Какая неведомая драма скрывается за этим внезапным прекращением повествования? Из различных трудов подобного рода, известных под собирательным названием «Англосаксонская хроника», только два были продолжены после 1066 года: один, составлявшийся, вероятнее всего, в Йорке, доведен до 1079 года, а другой, по всей видимости, происходивший из Кентербери, — до 1154 года. Поэзия, как и вся англосаксонская культура, оказалась низведенной до уровня своего рода фольклора. Какое-то время продолжали свое существование баллады лирико-эпического содержания, темы и вдохновение для которых черпались из бедствий, принесенных нормандским завоеванием, и из героического сопротивления ему. Правда, чем дальше, тем больше сочинители баллад заимствовали из поэзии завоевателей...

С начала эпохи завоевания нормандцы принесли в Англию жанр эпической поэзии, получивший название «песни о деяниях» (chansons de geste). Ордерик Виталий рассказывает, что около 1080 года капеллан Гуго Авраншского, призванный заботиться о спасении душ доверенных его попечительству баронов, пытался подвигнуть их к покаянию и исправлению, рассказывая им о воинах, прослывших в миру святыми. Наиболее известным примером героического эпоса была и остается «Песнь о Роланде», ранняя редакция которой относится к эпохе нормандского завоевания Англии. Нормандские клирики привнесли в завоеванную страну и наиболее передовую для того времени форму латинской школьной традиции. Монастыри Сент-Эвруль и Сен-Кан, располагавшие большими скрипториями, направляли преподавателей во многие английские аббатства. Монахи из Сент-Эвруля основали школу в Кембридже, а Жильбер Криспен, монах из Бекского монастыря, ставший аббатом в Вестминстере, написал биографию Ланфранка и историю его борьбы за церковную реформу.

Около 1100—1130 годов несколько англо-нормандских церковных писателей, родившихся в последние годы правления Вильгельма Завоевателя, создадут новые образцы исторических сочинений. Соединенными усилиями ломая прежние рамки анналистики и порывая с риторической концепцией повествования, они свидетельствовали о зарождении коллективного сознания среди привилегированного класса созданного нормандцами государства. За историками английской династии, Вильгельмом Мальмсберийским и Генрихом Хантингдонским, одно или два поколения спустя последуют первые хронисты, писавшие на народных языках, — Джеффри Гаймар (родился около 1140 года) в Англии и родившийся около 1160 года в Нормандии Вас, автор «Романа о Ру». Они расширили горизонты исторического исследования, попытавшись вписать историю своего времени в контекст всемирной истории, что было, безусловно, новаторским подходом. Флоренс Уорчестерский, первый среди них, еще около 1100 года прибавил к анналам своего аббатства всемирную хронику, скомпилированную из произведений англосаксонского или ирландского происхождения. После него нормандец Роберт де Ториньи, монах Бекского монастыря, а затем аббат обители Мон-Сен-Мишель, придаст этому жанру надлежащую форму. В этой плеяде историков Ордерик Виталий занимает особое место. Незаконнорожденный сын рыцаря Роже де Монтгомери и англосаксонки, он появился на свет в 1075 году в Шропшире. В юном возрасте став монахом аббатства Сент-Эвруль, около 1120 года он начал писать историю своего монастыря. Постепенно первоначальный проект расширился до масштабов всеобщей истории Церкви, начиная с евангельских времен. Эта «Церковная история», автор которой, несмотря на свое восхищение Вильгельмом Завоевателем, пересказывает самые нелицеприятные для того слухи, циркулировавшие в его время, во многих своих частях основывается на некритической компиляции, однако во всем, что касается современных автору Нормандии и Англии, она является незаменимым источником сведений, кладезем метких суждений и ярких портретов.

Что касается архитектуры, то в результате завоевания усилилось нормандское влияние, ощущавшееся еще во времена Эдуарда Исповедника. Большинство епископов и аббатов, прибывавших с континента, не только приносили собственные представления о строительстве церковных сооружений, но и, вероятно, привозили с собой мастеров. Начиная с 1070 года на протяжении жизни одного или двух поколений большинство прежних кафедральных соборов и монастырских церквей было перестроено. Даже Вульфстан, захваченный этим движением, в 1084 году снес, точно от сердца оторвал, кафедральный собор в Уорчестере, построенный его предками, чтобы на его месте возвести церковь в нормандском стиле. Английские церкви, в полной мере сохраняя гармонию, свойственную храмам в Нормандии, как правило, имели более крупные пропорции. В 1087 году в семи диоцезах королевства из пятнадцати кафедральные соборы находились в стадии строительства или реконструкции. Вместе с новой архитектурой в Англии укоренился и новый стиль литургической жизни, прежде неведомый у англосаксов.

На протяжении жизни трех поколений после нормандского завоевания Англии в стране сформировалась новая, оригинальная культура — синтез культур завоевателей и завоеванного народа. Алглосаксы и нормандцы проявили готовность и способность слиться в единое целое. Достойное восхищения великолепие старой англосаксонской цивилизации было подобно красоте осеннего увядания, тогда как молодая нормандская цивилизация, только что оторвавшаяся от своей нордической почвы, стремилась, словно бы ища оправдания своему существованию, приобщиться к древней традиции. Завоевание открыло животворным течениям европейской мысли и энергии нормандцев широкое поле деятельности. Так менее чем за столетие одна из старейших стран Запада достигла такого уровня организации, концентрации и внутреннего единства, при котором стало возможным то, чего ей до сих пор недоставало, — национальное самосознание.

Последние битвы

Едва прибыв в Нормандию, Вильгельм двинулся во главе своего рыцарского ополчения в Бретань, где новый герцог Ален отказался принести ему вассальную присягу верности. Дабы принудить его к этому, Вильгельм снова, уже в который раз, осадил Доль, и опять безуспешно. И тогда он предложил компромиссный мир, подобный тому, какой ему удалось заключить в Мэне. Гарантией этого мирного соглашения должен был стать брак его дочери Констанции с Аленом. Однако брак этот оказался недолгим: спустя четыре года Констанция умерла бездетной, и Ален вступил в брак с дочерью Фулька Анжуйского.

1087 год выдался в Англии еще хуже предыдущего. К голоду добавилась эпидемия злокачественной лихорадки. Эта новость отнюдь не придавала воодушевления королю, утомленному жизнью, для которого действие перестало быть купелью, из которой он прежде выходил еще более закаленным, сделавшись лишь неизбежной необходимостью. Теперь он, по свидетельству Вильгельма Мальмсберийского, облысел, лицо его покрылось красными прожилками. Заплывшие жиром глаза с трудом открывались, а толстые складки на шее затрудняли движения головы и мешали выбривать поседевшие волосы. Его прежде повелительный взгляд стал алчным. Утренние пробуждения были тягостны. Вильгельму исполнилось шестьдесят лет — преклонный для того времени возраст. Болезнь, природу которой не могли определить врачи, давно уже терзала его. Он не мог даже держаться в седле, и его на руках принесли в Руанский замок. Собравшиеся там медики приговорили его к постельному режиму. Чтобы сбросить лишний вес, пациент должен был голодать и потеть.

Что еще оставалось Вильгельму Завоевателю, обреченному на это вынужденное и потому унизительное безделье, как не предаваться воспоминаниям, тем самым поддерживая уважение к себе? В прошлом были создание династии и утверждение ее легитимности. Во время этого вынужденного бездействия Вильгельм направил в Византию посольство, дабы оно привезло в Нормандию останки его отца.

Противники, неотступно досаждавшие ему на протяжении всего полувека его правления, теперь, видя его ослабевшим, набросились на него, хотя, возможно, и не надеясь окончательно разделаться с ним. Эти неприятности постоянно сопровождали его, словно назойливый рой мух, увязавшийся за быком. Еще в 1077 году он позволил королю Филиппу I прибрать к рукам графство Вексен, и с тех пор участились набеги на приграничные районы Нормандии. Возвратившись из Англии, Вильгельм потребовал от Филиппа вернуть ему права сюзеренитета на все графство Вексен. При этом он напомнил, что покойный король Генрих I более полувека тому назад уступил эту территорию Роберту Великолепному, но впоследствии забрал ее, ссылаясь на основания, юридически столь спорные, что это его действие можно считать недействительным. Таким образом, графство Вексен, на протяжении уже десяти лет являвшееся выморочным имуществом, должно быть возвращено законному наследнику Роберта.

Филипп I выслушал посланцев Вильгельма и, никак не реагируя на их высокопарную речь, начал потешаться над тем, кто их послал и кого болезнь обрекла на бессилие. Он ненавидел его. Мысленно представляя себе его голое, распростертое на ложе тело, которое ощупывают эскулапы, он дал волю своему сарказму. «Когда же, наконец, этот толстяк разрешится от бремени?» — спрашивал он.

Посланцы Вильгельма, понимая, что ничего не добьются, возвратились в Руан и передали слова короля своему господину Тот, поднявшись с постели, воскликнул: «Слава тебе, Господи! От бремени я разрешусь в соборе Нотр-Дам-де-Пари, с десятью тысячами копий вместо свечей!»

И опять не оставалось иного средства, кроме войны. Чтобы восстановить свои законные права, предстояло силой взять Мант и Понтуаз. В конце июля или в начале августа (как раз в то время, когда в Лондоне пожар уничтожил собор Святого Петра) Вильгельм ценой бог знает каких усилий поднялся в седло и во главе войска форсировал Эпт. Продвигаясь к Манту, своей первой цели, он опустошал все на своем пути. Гарнизон города совершил вылазку, но Вильгельм, уклонившись от сражения в открытом поле, устремился на штурм бурга. Битва завязалась у самых его стен. Нормандцы одержали верх, и борьба продолжалась уже на улицах горевшего города, отданного на разграбление победителю. Вильгельм был в самой гуще сражавшихся, воодушевляя и подгоняя своих людей. Вдруг его жеребец споткнулся копытом о горящий брус, и грузное тело седока с силой ударилось о ленчик седла. Побледнев, Вильгельм Завоеватель стал бессильно оседать.

Удар серьезно повредил внутренние органы, вероятно, печень или брюшину. Врачи констатировали кровоподтек на животе, но не могли ничем помочь. Положив Вильгельма на носилки, они переправили его в Руан. Не оставалось ничего иного, кроме как ждать летального исхода.

***

В замке Руана у изголовья больного, самочувствие которо­го неумолимо ухудшалось, неотлучно стояли Жильбер Мами­но, епископ Лизьё, и Гонтар, аббат Жюмьежского монастыря, славившиеся своими медицинскими познаниями. Жизненные силы покидали Вильгельма. Его беспрестанно колотил озноб, он с трудом дышал. Желудок уже не принимал ни еду, ни пи­тье. Никакие средства не помогали ни от рвоты, ни от лихорад­ки. Шум порта, доносившийся через настежь раскрытые тем жарким летом окна, причинял королю нестерпимые страда­ния. Он велел перенести его в монастырь Сен-Жерве, стояв­ший на возвышении в западной части города.

Он боролся со смертью в течение шести недель, не теряя со­знания. Зная, что обречен, и тревожась за будущее королевст­ва, он позвал к себе сыновей Вильгельма и Генриха, а также Ан­сельма,  настоятеля  Бекского  монастыря.  Его  окружали прелаты и друзья - Вильгельм Добродушный, канцлер Жерар и Роберт де Мортэн, теперь уже тоже старик. Собравшихся ох­ватил страх: они лишались своей опоры, а королевство - глав­ного столпа. Убежденные, что за смертью Вильгельма Завоевателя последуют большие беспорядки, они пристально следили за каждым движением умиравшего, полные решимости до конца использовать к собственной выгоде свое теперешнее положение, услышав от уходившего в мир иной хоть что-то утешительное для себя, что позволило бы избежать худшего.

Вильгельм окидывал взглядом тех, кто был при нем в его, возможно, последние минуты. На них предстояло ему переложить бремя ответственности. В краткие периоды, когда боль утихала, он переставал бормотать молитву и начинал говорить. Ордерик Виталий донес до нас его последние слова. Вильгельм, уверяет он, до конца оставался благочестивым христианином, верным служителем церкви, помогал ученым клирикам и щедро наделял учреждавшиеся им аббатства. Правда, он много воевал, но не потому, что был кровожаден и находил в том удовольствие: враги своим коварством принуждали его к этому. О завоевании Англии он не проронил ни слова...

Вильгельм попросил своего сводного брата Роберта собрать всех, кто составлял его двор, чтобы они прошли перед его смертным одром, неся в руках драгоценные предметы из королевской сокровищницы: оружие, сосуды, короны, книги, парадное облачение. Проведя таким образом инвентаризацию своего имущества, король начал диктовать завещание. Часть этого богатства должна была выпасть на долю церкви, другую часть надлежало раздать в виде милостыни бедным. Остальное отходило его сыновьям, но кому, что и сколько? Поддался ли он затаенной обиде на старшего сына Роберта Коротконогого настолько, что вознамерился лишить его наследства, подвергая смертельной угрозе мир в королевстве? Наверное, такой вопрос задавали друг другу присутствовавшие прелаты. Король изрек свое решение: Вильгельму Рыжему он завещает королевскую корону, меч и скипетр, тем самым объявляя его наследником трона. А как же Роберт, старший сын, мятежник и изгнанник? Присутствовавшие, посовещавшись, поручили архиепископу Руанскому Вильгельму Добродушному выступить от их имени. Тот конечно же знал, сколь сильно уязвили короля непослушание и беспутство его старшего сына, но сумел найти нужные слова. Вильгельм задумался. «Хотя Роберт и не соизволил явиться к моему изголовью, — наконец произнес он, — я поступлю по вашему хотению и Божьей воле. В вашем присутствии я прощаю ему все прегрешения, совершенные против меня. Как и обещал прежде, я уступаю ему герцогство Нормандское. Но вы присматривайте за ним. Слишком часто он злоупотреблял моим долготерпением».

Свершилось! Король самолично разрубил крепление, соединявшее Англию и Нормандию. Он тут же велел Вильгельму Рыжему незамедлительно отправиться за море, чтобы присутствовать в Англии, когда придет туда весть о его смерти. Он передал ему печать, благословил его и пожелал доброго пути. Одновременно был направлен гонец к Ланфранку, дабы сообщить ему о принятых решениях.

Генрих Боклерк также потребовал свою долю. Король отказался от дальнейшего дробления своего домена и предложил младшему сыну денежную сумму в размере пяти тысяч ливров. Огорченный Генрих протестовал, заявляя, что подлинным богатством является земля. И тогда Вильгельм предрек любимому сыну, что настанет день, когда обе половины королевства вновь воссоединятся под его скипетром. Хронисту, писавшему спустя двадцать лет, легко было давать подобного рода предсказания. Но как бы то ни было, Генрих принял завещанное отцом и потребовал незамедлительно в своем присутствии отвесить ему пять тысяч ливров серебром, после чего, долго не мешкая, при помощи доверенных людей доставил свое богатство в надежное место.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ВИЛЬГЕЛЬМ I ЗАВОЕВАТЕЛЬ ок. 1027-1087

Из книги 100 великих военачальников автора Шишов Алексей Васильевич

ВИЛЬГЕЛЬМ I ЗАВОЕВАТЕЛЬ ок. 1027-1087 Герцог Нормандский, английский король с 1066 года.Вильгельм был незаконным сыном Роберта I, герцога Нормандии. Он родился на севере Франции, в Фалезе. В возрасте 8 лет наследовал отцовский титул и до своего совершеннолетия постоянно


Глава XXVI ОТ ПЯТНАДЦАТОГО К СЕМНАДЦАТОМУ ГОДУ: КОНЕЦ ПРАВЛЕНИЯ

Из книги Нефертити и Эхнатон автора Жак Кристиан

Глава XXVI ОТ ПЯТНАДЦАТОГО К СЕМНАДЦАТОМУ ГОДУ: КОНЕЦ ПРАВЛЕНИЯ Два последних года правления Эхнатона покрыты мраком. Дошедшие до нас источники немногочисленны и разрозненны. Ни один памятник не может быть точно датирован, что исключает сколько-нибудь последовательную


Глава пятая. Бразды правления

Из книги Искусство вождения полка (Том 1) автора Свечин Александр Андреевич

Глава пятая. Бразды правления Северная оконечность русского фронта не пользовалась большим вниманием нашего стратегического руководства. После двух катастрофических отступлений из Восточной Пруссии — осеннего Ренненкампфа и зимнего 10-й армии, этому участку фронта


Глава V Отдельно об Одере и Берлине. Конец войны в Европе — конец Великой Отечественной. Парад Победы

Из книги Неповторимое. Книга 1 автора Варенников Валентин Иванович

Глава V Отдельно об Одере и Берлине. Конец войны в Европе — конец Великой Отечественной. Парад Победы Военно-политическая обстановка на фронтах. Некоторые подробности о втором фронте. Висла — Одер, небывалые темпы. Опять плацдарм, но у Кюстрина. И опять медсанбат. Впервые


Глава VI. РЕАЛЬНЫЕ ПРЕИМУЩЕСТВА ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ФОРМЫ ПРАВЛЕНИЯ ДЛЯ АМЕРИКАНСКОГО ОБЩЕСТВА

Из книги Демократия в Америке автора де Токвиль Алексис

Глава VI. РЕАЛЬНЫЕ ПРЕИМУЩЕСТВА ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ФОРМЫ ПРАВЛЕНИЯ ДЛЯ АМЕРИКАНСКОГО ОБЩЕСТВА В начале данной главы я считаю необходимым напомнить читателю то, о чем я уже неоднократно говорил в этой книге.Политическое устройство Соединенных Штатов представляет собой


1084

Из книги Жизнь после Пушкина. Наталья Николаевна и ее потомки [только текст] автора Рожнова Татьяна Михайловна

1084 ИРЛИ. Архив А. П. Араповой. № 25 582.


1087

Из книги Жизнь после Пушкина. Наталья Николаевна и ее потомки [с иллюстрациями] автора Рожнова Татьяна Михайловна

1087 Бартенев. С. 327.


1084

Из книги Вильгельм Завоеватель автора Зюмтор Поль

1084 ИРЛИ. Архив А. П. Араповой. № 25 582.


1087

Из книги Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг. автора Петелин Виктор Васильевич

1087 Бартенев. С. 327.


Глава третья. В ПОИСКАХ РАВНОВЕСИЯ (1076-1084)

Из книги Николай II автора Фирсов Сергей Львович

Глава третья. В ПОИСКАХ РАВНОВЕСИЯ (1076-1084) Величие и терзанияВозвращение Рауля де Вадера в Бретань с новой силой распалило там утихшую было гражданскую войну. Герцог Конан II, умерший холостяком десятью годами ранее, оставил герцогство своей сестре Авуазе, супруге графа


Ю.В. Бондарев, первый заместитель председателя правления Союза писателей РСФСР, секретарь правления Союза писателей СССР, лауреат Ленинской и Государственной премий Перечитывая «Тихий Дон»…

Из книги 100 великих поэтов автора Еремин Виктор Николаевич

Ю.В. Бондарев, первый заместитель председателя правления Союза писателей РСФСР, секретарь правления Союза писателей СССР, лауреат Ленинской и Государственной премий Перечитывая «Тихий Дон»… Не «свирепый реализм», а редкостная искренность свойственна большим талантам


Глава вторая «БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ»: ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ

Из книги Избранные труды автора Вацуро Вадим Эразмович

Глава вторая «БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ»: ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ В Священном Писании есть рассказ о праведном Лоте, жившем в городе Содом. Благочестивый и боголюбивый, Лот был удостоен от ангелов совета — покинуть город, подлежавший наказанию за грехи его


ЛИ ЦИН-ЧЖАО (1084-1151)

Из книги Кот ушел, а улыбка осталась автора Данелия Георгий Николаевич

ЛИ ЦИН-ЧЖАО (1084-1151) Ли Цин-чжао нередко называют второй после Сафо величайшей поэтессой в истории человечества. Конечно, не дело раздавать какие бы то ни было места в вопросах творчества, но никто не сможет отрицать другое: Китай издревле отличался уважительным отношением