НА БОРТУ, 17 АВГУСТА 1965 ГОДА

НА БОРТУ, 17 АВГУСТА 1965 ГОДА

Вдоль Лусона[172]. Синее море, летучие рыбы, когда поутру я выглянул в окно каюты. Гладкость волны, эластичность. Отдохнув за ночь, глаз воспринимает больше не только в пределах зримой шкалы, он схватывает гораздо шире. Это синее, засасывающее скольжение уже не было просто зрелищем. Скорее уж приглашением. Подобное происходит у меня с математическими фигурами, например, с квадратами, которые образуются петлями сетки; они выходят за пределы чистой зримости.

В полдень летучие рыбы выпрыгивали даже на палубу. Я читал там процесс адвоката Хау, одно из крупных криминальных дел, которое живо помню еще со школьных лет. Накладная борода, «Красная Ольга»[173], выстрел в темноте некоторое время были постоянной темой застольных разговоров. Такие типы, как Хау, встречались мне часто; умственные и нравственные качества находятся здесь в дисгармонии. Прокурор с полным основанием обвинял его в коварной тактике защиты.

Отрицание любой ценой, правда, имеет еще и другую тенденцию, нежели простое спасение головы; поэтому оно продолжается и после вынесения приговора. Должна быть увидена или восстановлена нравственная картина, и притом в собственном хозяйстве. Для этого преступник должен сначала сам убедить себя в том, что он невиновен. В крайних случаях он предпочтет «умереть невиновным», чем быть помилованным виновным. Фикция долго не выдержит. Так можно объяснить самоубийство, которое Хау совершил после освобождения. Он предпринял последнюю ревизию. Но эта смерть значительно поднимает его и над уровнем обычного уголовного преступника.

Иначе ведет себя Раскольников: мы все за всех и во всем виноваты.

* * *

В связи с этим мне в полдень пришла на ум крепко сплетенная сеть опыта, которая тонет в момент смерти: все эти факты, данные, встречи, выученное, увиденное, беседы, чтение, географические и исторические ландшафты, мода с ее глупостями, деяния и преступления, нюансы, колорит которых блекнет еще при жизни. Все это должно погибнуть; узлы и петли растворяются в воде.

Но тогда высвобождается то, что мы, часто о том не догадываясь, этой сетью поймали. Волна познается в море.

* * *

Должна ли существовать возможность завещать знания, как завещают имущество? Прежде мне это казалось справедливым. Однако: если б и можно было завещать приобретенное, то все же не пользу, которая связана с приобретением и к которой не ведут никакие другие пути, нет другого доступа. «Благодать — награда за усилие».

Наследование накопленных знаний повело бы к зримым центрам магической власти, в итоге — к господству злых карликов над миром. Оно вырисовывается уже в тех типах, которые со своими арифметическими фокусами купаются сегодня в лучах планетарной славы.

* * *

Стирая информационную память, вплоть до индивидуальности, природа накладывает на вид нечто вроде налога на наследство.

Стоило бы исследовать, насколько этому противоречит «передача по наследству приобретенных качеств». Здесь можно было бы возразить, что некий стандартный набор должен осваиваться в ходе интенсивного курса обучения. Мы наследуем язык с его грамматическими тонкостями, а учиться говорить должны сами. Наследник должен соучаствовать в процессе. Усилием не следует пренебрегать, поскольку биос — как в эмбрионе, так и в ребенке — движется в иных временных порядках.

Так ты тоже зависишь от времени, которое всегда пожирает своих детей. В сущности, любой порядок наследования ведет к ослаблению. Отсюда чувство, что мы «что-то задолжали» предкам.

* * *

Всё новые поколения богов и людей, как учат мифы, порождает Земля. Можно было бы возразить, что этому противоречат уже палеонтологические сведения, согласно которым история Земли может читаться лист за листом.

Хорошо, но и это тоже остается частным случаем, как любая эволюция. Великой перемены без огня не бывает; мировой пожар не оставляет следов. Мы не знаем, как часто материя переплавлялась или превращалась в энергию. Тут кончается не только исторический слой — но и слои вообще[174].

* * *

Под вечер мы скользили вдоль поросших девственным лесом склонов Коррехидора.