4

Верность коммунистическим идеалам осложняла Джессике жизнь, хотя она, разумеется, радовалась таким трудностям — она всегда любила драку. В 1950-м она с мужем хотела съездить в Англию, но не получила паспорт. Зато в 1952 году в Штаты приехала Дебора и потом рассказывала Диане, как перед ней «явилась некая фигура — Декка, но совсем другая… Ох, Хонкс!» Верная себе Джессика объявила, что прекратила переписку с Нэнси, потому что та «живет с [sic] голлистом».

Политика давно уже стала для Джессики чем-то большим, чем подростковая поза, источник ссор с сестрами. Ее муж позднее рассказывал, что Конгресс борьбы за гражданские права захватил не только чернокожее население, но и…белых, придерживавшихся левых убеждений… моя жена заинтересовалась. Она заняла должность секретаря-казначея филиала в Восточном заливе [она жила там, под Сан-Франциско] и на десять лет с головой ушла в эту работу. Дело вполне серьезное для начинающей. Каждый искал себе точку приложения сил, «массовую организацию», и это оказалось ее массовой организацией. Из всех адвокатов Восточного залива только я и мой партнер брались за такие дела^‹18›.

В 1951 году через мужа — и Конгресс борьбы за гражданские права, который взял на себя защиту, — Джессика включилась в дело Уилли Маги, чернокожего парня из штата Миссисипи, обвиненного в изнасиловании белой женщины. Вместе с тремя подругами Джессика отважно отправилась в марш до Джексона, где линчевать негров было обычным делом и многие жители состояли в Ку-клукс-клане, и организовала массовый протест. Она была не одинока в своем убеждении, что доказательств вины Маги нет и судят его по расовым мотивам. К международной кампании в защиту Маги присоединились Уильям Фолкнер, Альберт Эйнштейн и Пол Робсон. Но президент Трумен не пошел на уступки. Маги был казнен. В прощальном письме жене он просил: «Расскажи людям, что они отбирают у меня жизнь лишь затем, чтобы держать негров в унижении». Джессика осталась в том же положении, что и Линда в «В поисках любви», беспомощно оплакивавшая «парней из Скоттборо» (девятерых чернокожих, обвиненных в изнасиловании двух белых женщин): «Конечно же, их отправят на электрический стул…»

И все же поведение Джессики было благородно. Она проявила тот аристократический пыл, что присущ Юджинии Малмейнс в «Чепчиках» — она никого не боялась, — и в кои-то веки единственная из Митфордов взялась за безусловно правое дело. Хотя в прессе ее ругали. Америка тряслась от страха перед коммунизмом — как Англия в 1930-е, — и защитники Маги изображались бандой провокаторов. Страх перед коммунизмом («красные под кроватью») проявился еще во время войны, когда власти применили в Вашингтоне «программу лояльности» и был учрежден комитет Дайса, предтеча будущего Комитета по расследованию антиамериканской деятельности. А уж к 1950-м годам, в эпоху ядерной угрозы, началась настоящая истерия. У Трюхафтов прослушивался телефон. Оба супруга находились под наблюдением. В отчете от 3 октября 1950-го ФБР «рекомендовало включить в списки подозрительных лиц вышеупомянутую», Джессику. Ее муж получил «письменную анкету», которая, как он позднее пояснял, хотя и не предъявляла никаких обвинений, все же содержала явную угрозу:

«Мы располагаем информацией, согласно которой вы посещали мероприятия с участием коммунистов и других подрывных элементов. Верно ли, что вы подписаны на „Народный мир“ (Daily People's World)?.. Верно ли, что вы жертвовали деньги и собирали пожертвования для Совместного антифашистского комитета помощи беженцам?» Вот такую анкету я получил и швырнул ее им в лицо… Я не удовольствовался отрицанием: я подверг сомнению их право задавать подобные вопросы.

В 1951-м Комиссия штата Калифорния по борьбе с антиамериканской деятельностью вызвала Джессику для дачи показаний, и допрос был до странности похож на тот, которому Диана подверглась в Совещательном комитете в 1940-м. Джессику спрашивали, состояла ли она когда-либо в компартии, держала ли счет для Конгресса борьбы за гражданские права. Насмехаясь над ее акцентом, Джессику спросили, не записана ли она в теннисный клуб Беркли (все равно что спросить Эсмонда Ромилли, бывал ли он в Аскоте). На все вопросы, кроме этой последней издевки, она отвечала ссылкой на Пятую поправку. Как только допрос закончился и ее отпустили, она укрылась в безопасном убежище до самого конца слушаний. Страх перед повторными вызовами на допрос преследовал ее несколько лет. Опасность была вполне реальной, и Трюхафты жили в постоянной боевой готовности. За их передвижениями следили, любая их деятельность вызывала подозрения. Даже в 1971 году палата представителей включила имя Джессики в список «радикальных и/или революционных ораторов». Как в кривом зеркале, это отражало ситуацию Освальда Мосли, о котором Диана писала Деборе в 1966 году: «Он поставлен вне закона».

Благородная попытка Джессики спасти Уилли Маги заслуживала лучшей награды, чем та, которую ей припасла судьба, игравшая на стороне Трумена и подручных Маккарти. В 1955-м, вскоре после того как семья переехала в новый дом в Окленде (штат Калифорния), десятилетний Николас, сын Джессики, решил, как многие мальчишки его возраста, подработать разносчиком газет. Однажды он возвращался на велосипеде домой и попал под автобус. Констанция, вышедшая навстречу брату, услышала звук удара. Потом она стояла на коленях рядом с умирающим мальчиком, дожидаясь приезда скорой, а соседка говорила: может, ничего и не случилось бы, если бы мать уделяла больше внимания детям.

Вновь повторилась та ужасная история с Джулией, когда вокруг слышались мерзкие шепотки: не следовало Ромилли обзаводиться ребенком, раз они не умеют за ним смотреть. Говорить об этом было невозможно — Джессика и не говорила. Она не смогла упомянуть Николаса в автобиографических книгах, не брала в руки его фотографию. Она вела себя, как Нэнси, которая, настигнутая известием о смерти брата в гостях у Джеральда Бернерса, как ни в чем не бывало села со всеми за стол, — и Джессика улыбалась, носила маску, пока скорбь раздирала ее изнутри.

Ей наконец-то выдали паспорт, и она решила съездить в Европу с мужем и двумя остававшимися у нее детьми. Как ни странно, теперь она искала утешения среди Митфордов. Трюхафты навестили Сидни на Инч-Кеннете, потом отправились к Деборе в Эденсор-хаус. Дебора устроила для Джессики экскурсию по Чэтсуорту, но признавалась Нэнси, что удовольствия не получила: все время ощущала праведное негодование Джессики, ее «ханжеский либерализм», как она впоследствии это назвала, как будто сестра готова ухватить какой-нибудь бесценный экспонат и продать его в пользу коммунистов^‹19›. И в самом деле, много ли общего между прекрасной молодой герцогиней Девонширской, словно сошедшей с портрета Ромни, и этой женщиной, которая в строгом брючном костюме и с короткой стрижкой участвовала в марше через Миссисипи? Только узы родства — уже хрупкие, натянутые до предела, но нерасторжимые. От Деборы Трюхафты двинулись в Париж, к стороннице де Голля. Прибыли, по договоренности, на рю Месье и не застали там Нэнси. Напуганная отчетами Деборы и вообразив нашествие воинственных американцев, пьющих кока-колу из хрустальных бокалов, она решила сама отправиться в гости — в Чэтсуорт. Ох уж эти Митфорды!

Да, Нэнси обошлась с Джессикой некрасиво, но Джессика была не из тех, кто ищет жалости. И трудно далось бы сострадание Нэнси — как и Джессике, человеку закрытому. Они общались охотно, резковато, чаще всего соблюдая дистанцию. «Я не помираю по ней так, как прикидываюсь», — признавалась потом Нэнси Ивлину Во, хотя в другой раз писала, что Джессика была «лапочкой». У них были свои узы, в особенности бунт против матери. Диана утверждала, что обе они оболгали Сидни, обе лгуньи от природы, и по одной и той же причине: не умели жить счастливо. Действительно, Джессику и Нэнси роднила ожесточенность, другим сестрам несвойственная. Правда и то, что Джессика перенесла в жизни много тяжелых ударов — со стальной отважной улыбкой, по меньшей мере равной стойкости Нэнси. И вместе с тем обе они обрели чувство глубокой реализованности, важнее всего для них была работа, в то время как другие сестры иначе расставляли приоритеты. Правда, Диана тоже взялась за перо: в 1953-м Мосли создал газету под названием «Европеец» (European), главным редактором назначив жену. Ее рецензии и дневник — холодные, строгие, высокого качества — оказались еще одной вариацией митфордианского голоса. Но для нее это не было жизнью, она занималась газетой ради Мосли. А для Джессики и в особенности для Нэнси все было иначе. Нefaute de mieux, а естественный способ жить.

В конце концов Нэнси — она всегда поддавалась чувству вины, если речь шла не о Диане — вернулась в Париж и застала Трюхафтов, спокойно разместившихся в ее квартире. Они вели себя как нормальные люди, даже не искали в «Монд» репортажи с бейсбольных матчей. Нэнси подарила сестре 50 фунтов, якобы плату за оставшиеся у нее старые книги Джессики. Книги стоили несколько шиллингов от силы. Типичный для Нэнси поступок, щедрость под маской, умело уклоняющаяся от благодарности. Все сестры, в том числе Диана при участии Сидни, платили небольшое пособие Трюхафтам, чьи принципы хотя и довели супругов до бедности, однако не требовали отказа от родственной помощи (а когда Джессика разбогатеет благодаря своим книгам, она и перед декадентской приманкой Диора не устоит).

50 фунтов — немаленькие деньги по меркам 1955 года, но к тому времени Нэнси находилась на гребне успеха. «Без мисс Митфорд мир стал бы скучен», — справедливо признавал «Обсервер». В 1950-м Лирический театр поставил чрезвычайно изысканную «Маленькую хижину» Андре Руссена в ее переводе. После 1200 спектаклей эта постановка отправилась в Нью-Йорк. (Чтобы не ехать на премьеру — Нэнси не скрывала антипатии к США, — она по совету Питера Родда заявила, что до войны состояла в компартии.) Третий роман, «Благословение» (1951), великолепно разыгрывал сюжет о супружеском союзе наивной англичанки и привлекательного, забавного, органически неспособного хранить верность француза. Как и прежде, Нэнси написала нечто вроде пособия по житейской мудрости для самой себя: поменьше романтики, побольше парижского духа; но, как ни старалась, ей не удавалось следовать этим инструкциям. Роман приняли не так тепло, как два предыдущих, что стало некоторой неожиданностью, но Ивлин Во, которому Нэнси посвятила книгу, справедливо советовал наплевать на критиков. Роман вышел мудрым, сильным, реалистичным до крайнего цинизма и подсвеченным романтическими представлениями о Франции — снова чудо, которое было по силам одной только Нэнси. «Они злятся, когда видят, как автор растет, — писал ей Во с щедростью писателя, полностью уверенного в своем таланте. — Все, кого я знаю, наслаждаются „Благословением“, и для меня посвящение к этой книге — источник неугасимой гордости».

Нэнси также вела регулярную колонку в «Санди Таймс», которую заказал ей «красавец Флеминг» — Ян Флеминг, — и в 1955-м опубликовала эссе «Английская аристократия», знаменитое разделение на «В» и «не-В». К сожалению, этот небольшой текст — как скучно, как несправедливо! — перевесил на все последующие годы другие ее достижения (и заслонил их даже в опубликованном «Таймс» некрологе). То была конструкция провокатора, решившего слегка подразнить читателей, — типичная Нэнси. Но ее восприняли как манифест сноба: вот женщина, воспевающая классовую структуру, на вершине которой находится по случайности рождения. Разумеется, Нэнси гораздо сложнее — во всех отношениях сложнее.

Гораздо лучше Нэнси раскрывается в своей блистательной книге «Мадам де Помпадур» (1954) — Каждое слово здесь сияет той ясностью понимания, что свойственна ее зрелой прозе. Она уверенно проникает в хитросплетения истории, инстинктивно угадывая человеческие мотивации. Некоторые историки (в особенности довольно грубый Алан Дж. Тэйлор)^‹20› смотрели на эту книгу сквозь призму собственного снобизма — интеллектуальной его разновидности, — отказываясь признавать, что политика вертится вокруг личностей, но уж Митфорды-то это понимали. А главное, книга стала гимном всему, во что Нэнси верила, что для нее составляло счастливую жизнь, — культуре, красоте, этикету, юмору, любви с интенсивным ухаживанием, садам Версаля. И заканчивалась она тем, как на все это, волей исторических обстоятельств, надвинулась тень.

В 1957 году Гастон Палевски получил назначение в Рим главой посольства. Нэнси дала ему телеграмму из Венеции, где проводила уже не первое лето: ОТЧАЯНИЕ ГНЕВ ПОЗДРАВЛЕНИЯ НЭНСИ^‹21›. Наконец-то полученный развод — угрюмое присутствие Питера Родда в ее парижской жизни было несносно, однако, вероятно, укрывало от сознания, что Палевски никогда и не подумает на ней жениться, — превратился в ненужный пустяк. Облегчение, не более того, и вместе с тем — печаль, поражение и вина. С этой минуты ей как никогда прежде понадобится воля к счастью, и Нэнси достанет на то силы воли. Но, как сказано в концовке «Мадам Помпадур» (эта фраза словно клинком разрубает страницу): «С той поры великая тоска окутала замок Версаль».

Великая тоска окутала почти двадцатью годами ранее жизнь Дэвида Ридсдейла, и теперь он, уже не сопротивляясь, ковылял навстречу смерти, поглотившей двух его детей. Под конец 1957-го Нэнси наведалась к нему в нортумберлендский коттедж, где он жил вместе с Маргарет Райт, в эдакую ледяную келью с горючими материалами внутри. «Ненавижу эти визиты, у меня от них нервы дергаются», — писала она Теодору Бестерману, ученому, с которым консультировалась в работе над очередной биографией, «Влюбленным Вольтером». И опять ее настигло чувство вины: «Надо же повидаться с родными, кто уже настолько стар, что не может сам приехать ко мне».

Незадолго до того Дэвид, возможно терзаясь мыслями об утраченном, написал несколько писем Джессике, но так и не получил прощения за свои (неизвестные ему) грехи. Зато ему удалось полностью примириться со своей обожаемой Дианой; к ней он приезжал в «храм Славы». Он послал ей чек на крупную сумму, чтобы Диана могла купить шторы на свои гигантские окна, — поступок в духе Нэнси, доброта без навязчивости. Он подружился наконец и с «этим Мосли», который мог быть чрезвычайно очаровательным, замечательным собеседником — иначе как бы он соблазнял малых сих? Мосли, скрывавший под вежливостью глубокое разочарование — родная страна так и не призвала его, — в 1956-м вновь нашел себе Дело. Юнионистское движение должно было регенерировать, как доктор Кто. На этот раз Мосли сосредоточился на иммигрантах из Вест-Индии, хлынувших в Британию после войны: он считал их главным фактором риска для экономики страны. «Отдайте ямайцам их страну, и пусть они предоставят нам нашу», — раздавался глас Мосли из-за новых занавесок «храма» в Орсэ.

Он принялся курсировать между соседними странами. Политика служила предлогом для интрижек на стороне — как это было еще в первом браке с Симми Керзон, — он ухаживал за женщинами и в Лондоне, и в Париже. «Никакая другая ревность не сравнится с сексуальной», — писала Диана подруге (и вновь нам слышится голос Нэнси). Она все еще была красива и могла уйти от Мосли, а вместо этого ринулась ему на помощь, когда он в начале 1958-го официально объявил о создании нового Юнионистского движения и выступил с разумной внешне речью перед толпой агрессивных юнцов, которым были неинтересны его идеи — они жаждали драки.

Потрепанному старому воину был уже 61 год. Сменились сторонники, сменились и козлы отпущения, но все остальное было в точности как прежде, даже вспышки насилия после митингов. Эти вспышки, хотя он их вслух осуждал, давали выход накопившейся в Мосли ярости. Даже если расовые волнения в Ноттинг-хилле не были напрямую организованы Юнионистским движением, Мосли безусловно пытался обратить их к своей выгоде. Это побоище открывало перед ним еще один шанс прорваться к политической славе. Не подумав о том, сколько времени и сил Диана посвятила газете, Мосли внезапно закрыл «Европейца» и потратил все деньги на избирательную кампанию: решил выдвигаться на общих выборах 1959 года от Ноттинг-хилла. Он верно угадал, что расовые волнения еще долго не улягутся (ему могли бы немало рассказать на эту тему Трюхафты). Экономические аргументы Мосли тоже не утратили свое жало (да и поныне эффективны, судя по количеству сторонников Партии независимости Соединенного Королевства). Итак, с присущей ему верой в себя Мосли пустился рассыпать листовки «Оставьте Британию белой» на улицах, где полвека спустя поселятся банкиры и звезды кино, но тогда царила послевоенная бедность и люди кое-как выживали под властью хозяина трущоб Питера Ракмана. Тем не менее на призыв Мосли откликались только самые недовольные: он набрал менее 3000 голосов, примерно 10 %.

Он и тут был верен себе до конца, намеревался подать иск и расследовать нарушения на выборах. Он не отчаивался. Мосли сохранял связи с крайне правыми на континенте, в том числе обсуждал возможность объединения Европы, о чем тогда еще только заговаривали. Разумеется, прошлое цеплялось за него своими щупальцами. В 1962-м Нэнси писала Диане — желая то ли помочь, то ли подколоть, — что французское радио сообщало о намерении Мосли «выслать из Англии всех евреев и ниггеров — и ни слова о создании Европы. Имеет ли ему смысл опровергать это?».

В том же году в Лондоне Мосли подвергся яростному нападению и его сын Макс был арестован при попытке защитить отца. Он оставался излюбленной мишенью, идеальным предметом ненависти, примерно как Маргарет Тэтчер двадцать лет спустя, только без власти. В 1966-м Мосли подал в суд на Би-би-си: мол, его все время ругают, а ответить не дают. В то же время на странный, очень английский манер он сделался и более приемлемой фигурой, эксцентричной деталью пейзажа, чем-то вроде Стоунхеджа. Однажды он встретился за ланчем с лордом Лонгфордом, который в 1936-м, еще когда учился в Оксфорде, пострадал, протестуя на митинге чернорубашечников^‹22›. К ним приблизился Майкл Фут, кренившийся в политике влево так, что чуть не падал, и любезно приветствовал: «Приятно снова встретить вас, сэр Освальд». Интервью «Таймс», в котором Мосли объявил, что закончил черновую версию автобиографии^‹23› объемом в 225 000 слов, подтвердило этот его двойственный статус. Мосли отстаивал веру в европейский союз как единственную возможность избавить Великобританию от финансового дефицита (тут он далек от Партии независимости). Его представляли как фигуру из прошлого, чьи великие идеи некогда привлекали внимание, но оставили только слабое воспоминание о некоем смутном зле.

«Из любимца он превратился в чудовище, — подводил итоги интервьюер, подразумевая политический путь от кандидата в премьер-министры до фашистской угрозы, — а теперь сделал маленький шажок или даже два в обратном направлении?» В 1966 году он в последний раз принял участие в выборах, на сей раз в Шордиче (опять ноги несли его в Ист-Энд). Диана признавалась Деборе, что ожидает исхода со страхом. Оказалось, что жители Ист-Энда ничего не забыли: Мосли набрал всего 1600 голосов, его политическая карьера давно завершилась, еще тридцать лет назад. «Боюсь, мой дорогой Кролик не выиграет, как ни старайся, — писала Диана. — Хоть бы он наконец и сам это понял». Вождь перестал быть вождем.

Но Мосли никогда бы не сказал, как Дэвид Ридсдейл перед смертью: «Из меня вышла вся ярость». Дэвид сказал эти слова жене. Между ними произошло нечто вроде примирения — они даже переписывались под конец долгой разлуки, — когда она приехала к нему в Ридсдейл-коттедж на восьмидесятилетие в марте 1958-го. Маргарет стала частью его настоящего, то есть несущественного — а на первый план вышло прошлое, то есть Сидни, Дебора и Диана, которая потом писала: «Никогда не забуду то выражение на лице Пули, когда Муля появилась у его изголовья, улыбку чистейшего счастья. Все их размолвки забыты, они оба словно вернулись на двадцать лет в прошлое, в счастливую пору до наших трагедий». Через три дня, когда жена и дочери отбыли, Дэвид умер. Его похоронили в Свинбруке, где уже был возведен памятник Тому и где покоилась в могиле Юнити. Нэнси писала Джессике о том, как их отец, некогда гигант, полный жизни, вернулся в эту церковь в маленькой коробчонке с прахом: «Такие свертки он привозил нам из Лондона, плотная коричневая бумага, немыслимой аккуратности узлы… увы, жизнь человеческая!»

Дэвид не оставил ничего Джессике, и об этом, как ни странно, писали газеты («Красная овца вычеркнута из завещания»). Она глубоко обидела его дурацкой попыткой пожертвовать свою долю Инч-Кеннета коммунистам. А сама вместе с мужем в 1958-м вышла из партии.

Нэнси, великодушная на свой колючий лад, уступила свою долю острова Джессике. Позднее, унаследовав кое-какие деньги со стороны Ромилли, Джессика выкупила остров целиком и отдала матери в пожизненное владение — так маленькая семейная история, которая, как многие истории в этой семье, причинила столько ненужных обид и страданий, описала полный круг и наконец исчерпалась.

Истинные причины, по которым Джессика не общалась с отцом с 1937 года и до самой его смерти, были не так просты. Она договорилась с матерью, что повидается с Дэвидом во время визита в Европу в 1955 году, но при этом шутливо и опять же типично для нее писала: пусть Дэвид не «рычит» на ее семейство. «С ним такое еще бывает?» И вдруг Сидни, так старавшаяся подольститься к Джессике, окуталась ледяным холодом: «Поскольку ты поставила условия, лучше тебе не видеться с Пулей». Потрясающий ответ женщине, которая только что потеряла сына, и кому, как не Сидни, это понимать. Быть может, она поддалась внезапному желанию отомстить за недостаток сочувствия, проявленный Джессикой в прошлом; быть может, хотела защитить мужа, к которому все еще питала добрые чувства, — тут, как всегда, все неоднозначно. Но этот ее поступок, возможно, помогает объяснить «Достопочтенных и мятежников».

Независимо от ситуации с Джессикой, Дэвид под конец жизни, кажется, чувствовал себя счастливее, чем на протяжении двадцати предшествующих лет. Он даже продолжал на прежний лад веселить женщин своей семьи. «Передай от меня привет портье», — крикнул он вслед Сидни, уезжавшей в отель «Обан». Примерно так же уходит в последнем романе Нэнси «Не говорите Альфреду» (1960) дядя Мэтью, прощаясь с Фанни у английского посольства в Париже.

— Утром я не стану беспокоить тебя, Фанни. Знаю, до семи утра ты не очухаешься, а мне в полшестого выезжать. Большое спасибо за все.

— Приезжай снова! — сказала я.

Но он ушел навсегда.