Кондрашин, Рихтер и Володя Мороз

На последнем перед отъездом за границу концерте великого дирижера Кирилла Кондрашина, где мы были с известной пианисткой Тамиллой Махмудовой, зал им. Чайковского пустовал наполовину – реклама концерта была официально запрещена. После концерта мы зашли к нему за кулисы. Кондрашин был один. И очень грустен. Выпили на прощание по бокалу шампанского, и он сказал: “Может, и хорошо, что было мало людей, что запретили рекламу. Легче уезжать, как бы нечего терять”. Но в его глазах мы видели слезы, он очень устал от вечной борьбы с властью. Махмудова вспомнила, что Рихтер временами тоже был в опале, его концерты шли без оповещения публики – но Рихтер ждал своего часа. Однажды вместе с моим школьным знакомым Володей Морозом мы слушали Рихтера в деревне, в его бревенчатом доме-башне на Оке, который Володя и строил специально для Рихтера и куда возил его рояль на своем “лэндровере”. Эта странная башня из двух срубов, поставленных один на другой в духе древнерусской архитектуры, находилась у самого берега Оки за Тарусой, возле деревни Ладыжино. А сам Володя был фантастический человек, о котором в то время ходили легенды. Я его любил за легкость, остроумие и артистизм. Но все считали, что он просто авантюрист и пройдоха, спекулянт и хитрец. Володя никому не возражал, только лукаво улыбался.

Однажды прихожу в Третьяковку и вижу: Володя стоит перед огромным холстом и копирует “Боярыню Морозову” В.И. Сурикова. Тут уж я был искренне удивлен разнообразием его способностей. Тем более что это был официальный заказ для Национального музея в Бухаресте, который они делали второй месяц – вместе, как ни странно, с А.В. Фонвизиным, известным акварелистом.

Как-то мы зашли поздно вечером с художником Марленом Шпиндлером в ресторан “Прага”. В круглом зале на втором этаже встретили Володю Мороза, сидящего в одиночестве посреди всеобщего шума и веселья. В то время он был, по слухам, одним из богатейших подпольных антикваров, мужем знаменитой Натальи Гутман. За разговорами я вспомнил школьное время: “Володя, а помнишь, как ты когда-то спускал на веревке из окна четвертого этажа нашей школы старые копии Дрезденской галереи? (В коридорах нашей художественной школы висели первоклассные копии знаменитых картин из Дрезденской галереи, которые наши шефы-фронтовики привезли в качестве трофеев.) Помнишь, например, «Автопортрет» Рафаэля? Интересно, что ты сейчас об этом думаешь?” Мороз лукаво посмотрел на меня и тонко улыбнулся: “Знаешь, я думаю, что уже тогда так любил искусство!” За этот ответ я бы простил все его грехи, о которых так любят говорить те, кто его еще помнит. Чего, действительно, не сделаешь из любви к искусству; а он его любил искренне.