Сталинградское интервью

Эта глава самая необычная не только в моей книге, но и во всей известной широкому кругу читателей отечественной литературе о Сталинградской битве. Это глава-документ, в ее основе лежит рассказ командира 13-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора Родимцева о наиболее напряженных сражениях в городе, о победах и неудачах, о пережитом, о бойцах и командирах, которые сражались под его руководством. История этого документа такова.

Во время Великой Отечественной войны была создана специальная комиссия во главе с будущим академиком Исааком Минцем, члены которой уже в ходе войны начали собирать все важнейшие документы и опрашивать непосредственных участников событий. Их собеседниками были живые свидетели войны – солдаты, матросы, командиры, беседы с которыми проходили на местах сражений, нередко в боевой обстановке, сотрудники госпиталей, работники тыла, гражданские лица. Им удалось собрать огромный, уникальный материал, равного которому по своей документальности и правде трудно отыскать. Некоторые из рассказов настолько откровенны и драматичны, что остается лишь удивляться тому, как тем, кто работал в комиссии, удалось вызвать своих собеседников на такую обжигающую откровенность. В тех условиях и рассказчики, и слушатели сильно рисковали, ибо то, что было записано, не пропустила бы ни одна цензура. Не случайно материалы комиссии после войны были засекречены и отправлены в архив. По мнению властей, общество было не готово к восприятию такой правды о войне.

Небольшая часть этих материалов была впервые показана на нашем телевидении 9 мая 2013 года, когда на Первом канале состоялась премьера фильма под названием «Протоколы войны». Однако значительная часть документов комиссии до сих пор неизвестна широкой общественности.

С особым интересом я узнал, что среди протоколов историков имеется запись беседы с моим отцом, состоявшейся 7 января 1943 года в Сталинграде, в штабе 13-й гвардейской, в нескольких стах метрах от немецких позиций.

Когда я первый раз прочитал этот документ, то был потрясен даже не столько суровой правдой отцовского рассказа, сколько бросающемся в глаза его состоянием: он весь там – в гуще событий, в своих поступках и сомнениях, в переживаниях от неудач и гибели людей, в мыслях о том, как быстрее добить ненавистного врага. Но за неостывшими эмоциями и осторожностью в оценках того, что сделано, уже чувствуется сдержанная, до поры, гордость комдива за свою дивизию.

В своем интервью, которое в основном посвящено сражениям в Сталинграде, отец упоминает и о некоторых эпизодах боев в районе Конотопа и Харькова в 1941–1942 гг. События тех дней, когда судьба 5-й воздушно-десантной бригады, а затем 13-й гв. дивизии и его собственная жизнь висели на волоске, настолько врезались в его память, что их не смогли затмить даже тяжелейшие моменты Сталинградской битвы.

Читая запись беседы, ощущаешь нерв времени, сиюминутность происходящего, подлинные эмоции человека, на котором лежит огромная ответственность. Я узнаю в записях особенности речи отца, его подлинные выражения, и моментами мне кажется, что он разговаривает со мной. Он говорит порой сбивчиво, иногда повторяет уже сказанное или замолкает, пытаясь сосредоточиться. Он рассказывает, не отрываясь от происходящего, от его слов исходит ощущение близкой опасности, готовности к немедленным действиям.

Интервью написано в форме прямой речи генерала Родимцева. Текст протокола этой беседы приводится с сокращениями ввиду большого объема записанного материала.

«…Я на Харьков наступал, четыре километра до него не дошел. Там вышел целиком с дивизией, но потрепали крепко в Перемоге. Потом под Доном дрался много в 62-й. Я вышел 14 сентября. Я прибыл с этой дивизией, но она была уже доукомплектована. Командиры остались все. Народ у меня исключительно хороший был, все были из училищ. Они должны были выходить средними командирами. Состав у меня был 10 тысяч человек, дивизия нормальная, народ обучен весь. Заместитель командующего Западным фронтом Голиков смотрел, когда переправлял дивизию.

Я до 13-го орудия получал. 13 сентября здесь же на месте получил оружие. Тогда командующий Еременко мне крепко помог. Около 2 тыс. автоматов было одних. В ночь на 14-е уже здесь противник был. Если бы я только на одни сутки опоздал, Сталинграда бы не было.

Был я в более трудных переплетах, чем в Сталинграде. Здесь я сидел в блиндаже, в туннеле, когда кислорода не было, спичку зажигаешь, гаснет, но я был в блиндаже. Бросали гранаты на КП, но я считал, что меня не достанет. А когда был под Конотопом, поле было, и когда танк заехал на блиндаж и начал разворачиваться, это другое. Потом я в лесу был на КП. 27 раз самолет делал залет и только на мой КП. Он лес голым оставил и из блиндажей только два осталось. Тогда из комсостава мало кто уцелел. Буквально из-под танка выскакивали и бежали, отстреливаясь. Когда пришел к батальону, организовал опять бой и остался жив. То же самое в Казацкой было… Я по кусточкам шел, и танк противника рядом, но по мне нельзя ни из пулемета стрелять, ни из пушки. Когда они начинают гранаты бросать, я ложусь. Со мной адъютант шел, уполномоченный особого отдела. Те отбегут, потом вернутся ко мне. Люди организованно дрались. Противник окружил нас со всех сторон и хотел взять живьем. Но десантники были такие: ему приказал и дерется. Танки без людей ничего не сделают, а пехоту отсекли. Тут тоже на волосок от смерти был. Вышел и вывел людей. Это когда в окружении был…

Ну и Сталинград. Противник шел прямо на город. Потом, когда он здесь понес большие потери и увидел, что нельзя пройти, то пошел от Орловки на заводы. Там тоже было трудно. Тогда и вводили новые дивизии, и мое положение улучшилось.

10 сентября я был уже в Камышине, получил приказ на машинах переброситься в Среднюю Ахтубу. Дивизия еще не была вооружена, но оружие должно было подойти. Я стал протестовать, что без оружия не пойду… Я был вызван к прямому проводу. Разговор с Василевским. Он приказал получить оружие там (в Ср. Ахтубе), Сталинград в тяжелом положении… 14 числа получаем приказ переправиться через Волгу и войти в состав 62-й армии, которой командует генерал-лейтенант Чуйков. Тогда же мне поставили задачу один полк переправить на переправе № 62 и на центральной два полка. Задача 39-го полка овладеть высотой 102, а двум другим – 42-му и 34-му – очистить город по реке Царице. Один батальон дать в распоряжение командующего 62-й армией. Какая цель была передачи этого батальона? Я лично считаю, что для охраны самого штаба, который тоже находился в кольце противника.

Еременко приказал переправить к ночи все и самому со штабом на тот берег. Я обстановки совершенно не представлял, считал, что противника пока нет на берегу. Но, когда 1-й и 2-й батальоны были брошены, чтобы создать плацдарм, получил сведения, что противник на берегу, батальон уже в бой вступил, прямо вылез из воды и дерется. Я тогда стал форсировать, патроны буквально на баржах выдавал. Сразу был погружен 42-й полк, полторы тысячи человек. Машинист стал что-то крутить, взад, вперед – никак. Уже пулеметами начал противник обстреливать, из артиллерии. Он струсил. Пришлось его расстрелять, поставили другого. Стали переправляться.

Утром позвонил Еременко, прошусь на тот берег. Посадил штаб на катер и начал переправляться. Это в 10 часов утра. Противник сильно обстреливал катер, ранил начальника инженерной службы подполковника Узкого. Переправились. Там были работники НКВД Сталинградской области. У них штольня была. Там я сделал КП, потому что ВЧ работал с Еременко. С Чуйковым связи никакой. Уже днем переправлялась еще одна баржа за мной. Эту баржу потопили снарядами…

Авиация была в то время, но она не так еще сильно действовала. Потом узнал обстановку, начал наступление. 14, 15-го я еще связи не установил с Чуйковым. 15-го к исходу дня я вышел на железную дорогу, вокзал захватил, уже потери имел. Меня вызвал к себе Чуйков. Часов в 17 пришел к нему. Дорогой авиация прихватила меня крепко. Он поставил мне задачу, и с этого времени я связь с ним установил.

К исходу дня 16 сентября 39-й полк с ходу овладел высотой 102, западными скатами Мамаева кургана и закрепился. 34-й, несмотря на большие потери, очистил улицу Нижегородскую и вышел двумя батальонами на железную дорогу, там закрепился. Противник подбросил свежие части и упорно сопротивлялся. 42-й полк первым захватил вокзал и удерживал его.

17 числа утром противник перешел в контрнаступление. При сильной авиационной подготовке перешли в наступление на высоту 102 до 40 танков и до двух полков пехоты. Все атаки были отражены. Полк выдержал больше 800 самолето-вылетов. С этим полком у меня связи не было. Он связь держал с ВПУ (военно-полевое управление) на переправе 62 и оттуда получал задачу. Начались ожесточенные бои. Организованного наступления, какой-либо группировки иметь где-то и нанести удар не было никакой возможности. Переходили из рук в руки одни и те же улицы, одни и те же здания, 18, 19, 20-го. Так что нельзя определенно сказать, где был фронт. 20 числа я получил донесение, что вокзал противник сжег. Не помню, какого числа пришла 92-я бригада. Эта бригада была направлена на левый фланг к элеватору.

Первое время опыта уличных боев не было. Слабости здесь заключались в том, что не учитывалось положение, что противник уже занял Сталинград. Немцам было лучше в то время. Они, как с первых дней, захватили дом специалистов и Госбанк, так он и сейчас в их руках, а рядом наши на расстоянии 30 метров, и сколько я ни пытался, взять их не мог. Первое время я мог бы это сделать, но не хотел губить людей, а думал выйти на железную дорогу, отрезать, создать плацдарм, который не даст противнику удержаться. Но получилось наоборот. Когда он нажал на левую группу, та перешла на левый берег. Там командир и комиссар дивизии были расстреляны. Таким образом, мой левый фланг, сосед мой левый был противник.

Организованным порядком штурмующие группы были созданы, направлены, кто куда должен выходить. Каждому подразделению улицы давались. 22-го противник силами до двух полков пехоты, около 70 танков, перешел в наступление в направлении Крутого оврага и площади 9 Января, то есть на 34-й полк подполковника Панихина. Танков у меня не было, но была организована противотанковая система, ПТР было в дивизии около 300, они были по подразделениям.

Утром, примерно часов в 10, 22-го противник смял передний край, захватил площадь 9 Января, подавил несколько ПТР, вышел на Артиллерийскую улицу. Бойцы, истекая кровью, подбили 42 танка, уничтожили до полутора тысяч немцев, и на этом противник прекратил наступление. Обстановка была тяжелой. Некоторые танки даже прорвались к Волге, к трубе, но артиллерийским огнем, противотанковыми средствами были частью подбиты, часть сожжены.

Получил я небольшое пополнение, человек 500, 23 числа перешел в контратаку, но никаких успехов территориального порядка не имел, потому что превосходство сил противника раза в три-четыре было. Связь с Чуйковым была все время. Чуйков тогда отдал приказ перейти к обороне и закрепиться. 1-й батальон старшего лейтенанта Федосеева был отрезан. Этот батальон перестал существовать уже ко 2 числу. Об их действиях я могу сказать только со слов командира, который был ранен. В донесении было сказано: “Пока через мой труп противник не пройдет, ни один из нас не уйдет”. Таким образом, этот батальон до последнего человека героически погиб на месте.

Борьба шла за каждый дом. До 1 числа у нас было более или менее тихо. Я стал просить командующего, чтобы мне отдали 39-й полк, то есть пришла уже новая дивизия Батюка. В ночь на 1 октября полк этот был сменен, и я бросил его на левый фланг с задачей обеспечить центральную переправу и не дать противнику прорваться к Волге.

Когда был сменен полк, на второй же день эти доблестные войска отошли с Мамаева кургана и он был захвачен немцами. Таким образом, он забрал под огонь всю Волгу, и высота 102 до сегодняшнего дня у него…

Это не так просто досталось. Одно орудие дралось, три танка подбили. Потом их ранило тяжело, и, пока четвертый танк не наехал, не раздавил, ни один не отступил назад, и не было такого момента, чтобы где-либо отступили. Там умирали, но народ не отходил… 2 октября противник захватил весь Мамаев курган и взял под обстрел все переправы. В ночь противник бросил два саперных батальона в промежутке оврага Крутой и Долгий, вышел на берег, на КП 34-го полка Елина и начал забрасывать гранатами. Было решено в ту же ночь бросить мой резерв: разведроту, часть людей из караула, из заградбатальона взвод, и полковник Елин собрал группу, комендантскую роту 10 человек, разведку, заградбатальон 30 человек, автоматчиков около полутораста. Отрезав пути отхода, уничтожили прорвавшихся здесь немцев. Тут было трупов около 200. В 34-м 400 человек было раненых и убитых.

Дальше начались контратаки на севере. Я получил приказ на достигнутом рубеже закрепиться и перейти к прочной жесткой обороне. Это было вызвано тем, что людей уже мало осталось, активных действий проводить уже нельзя было. Противник на моем участке тоже перешел к прочной обороне. За время октябрь, ноябрь, декабрь мы улучшили свои позиции с тем, чтобы не дать возможности противнику обстреливать Волгу. Захватили Г-образный дом, дом железнодорожника. Они не давали возможности переправляться по Волге и ходить здесь свободно.

Под домом железнодорожников подкоп у нас 50 метров был прорыт под землей на глубине пяти метров. Туда было заложено толу три тонны. Когда взорвется огневая точка, штурмующая группа должна идти на штурм. Там получилось немного не так, то есть дали пополнение, а люди не пошли. Я рассчитал, что полторы минуты они сидят после взрыва и минута на бег. Если они пойдут все, безусловно, захватят этот дом. Саперы, разведчики кинулись, проволоку перерезали, толовые шашки забросили, а штурмовать некому, они все лежат. Саперы и разведчики погибли. Командир взвода поднимал за шиворот – мы не пойдем.

Новая операция была подготовлена исключительно хорошо. Каждый боец знал, куда он идет и что делает. Артиллерии была поставлена задача дать 10-минутный налет. Расстояние до противника – 40–50 метров. 34-й полк, получив задачу, и 42-й начали подкапываться вплотную. Ночью рыли, а днем скрывались от противника и почти подошли вплотную Это они сделали дней за шесть, прокопали метров 60. Работали по два человека впеременку. Земля наверх не выбрасывалась, а выносилась к Волге, за обрыв. День атаки был назначен утром на 10 часов 3 декабря. Я пошел на НП в 42-й полк. Панихину был приказ без артподготовки в 6 часов ворваться в Г-образный дом. В 10 часов должен наступать 42-й полк. Была привлечена огнеметная рота 28 огнеметов. Задача им была при захвате опорных пунктов выжигать немцев из подвалов. Мы много раз брали эти дома, но не могли удержаться в них, потому что люди не особенно шли.

В 6.00 группа заскочила в Г-образный дом без единого выстрела. То, что находилось наверху, было моментально уничтожено. Там было 6 этажей. Внутри начался бой в комнатах. Наши наверху были, они – внизу. Люди буквально резали, били. Вопрос стоял: если их из подвала не выбить, то будет плохо. А там их человек 60 было.

Когда я там был, начался штурм железнодорожного здания. Оно было захвачено. Часть фашистов перешла в школу 38 и оттуда начала контратаковать. Я приказал Жукову, исполняющему обязанности командира батальона, организовать систему огня. Он хорошо организовал, но одну “мелочь” спутал, самое основное, не зарыл в землю станковые пулеметы. Когда пехота поднялась в атаку, немцы открыли минометный огонь по пулеметам. А пехота уже пошла. Ее стали резать. Тогда он выскакивает с наганом: “За Сталина, за родину – вперед”, а поддержки, огня нет. Я метрах в 60 был тут же, приказал эту бестолковщину отменить.

Вторая группа командира батальона Андрианова. Тот зарыл пулеметы в землю. Штурмующая группа как поднялась, сразу рывок, и внутри уже началась борьба. Одна группа пошла на школу 38, но людей было недостаточно, чтобы осуществить это. Мы считали, что у немцев в гарнизонах по 20–30 человек, а там целиком роты были по 70 человек.

Когда я узнал, что в Г-образном доме идет борьба, я приказал Панихину во что бы то ни стало этот дом очистить. Там подвалов очень много. В одном подвале пробили ломами потолок и как дали туда двумя огнеметами. Там было человек 20, и всех сожгли. В другой подвал 250 кг толу положили на потолок, потом взорвали, и все там остались. Часть немцев сбежала.

Бой шел 26 часов. К утру мы полностью освободили (эти здания) и закрепились. Сейчас расстояние 30 метров друг от друга. Школу 38 некому было брать. Этот дом имеет большое значение, из него виден весь Сталинград. Сама жизнь заставляет людей думать. К подвалу трудно было подойти, артиллерия не могла разрушить, и ломами пробивали, а потом огонь давали, выжигали из укрепленных точек, потом подрывали.

Лучше всех воевали сибиряки».

Сталинградская битва и ее роль в мировой истории являются в наше время предметом изучения и научных дискуссий ученых многих стран. Мне представляется важным привести сравнительные оценки итогов этого сражения, сделанных учеными России и Германии. Последствия Сталинградской битвы первыми ощутили на себе именно эти две страны. Однако значение этого ключевого момента во Второй мировой войне для главных противоборствовавших сторон до сих пор оценивается неодинаково, а его восприятие современным обществом в этих государствах имеет существенные отличия.

В конце прошлого века была создана Совместная комиссия по изучению новейшей истории российско-германских отношений. В 2005 году издан первый том, освещающий историю ХХ столетия как периода особой актуальности и общественно-политического значения для российско-германских отношений. С российской стороны участником этого проекта является Институт всеобщей истории РАН, с немецкой – Институт современной истории, Мюнхен – Берлин. Главной особенностью этого труда является совместное освещение важных исторических событий российскими и германскими историками.

Российские ученые однозначно определяют Сталинградскую битву как коренной перелом во Второй мировой войне, имевший катастрофические последствия для Германии и ее союзников. Авторы так описывают реакцию в СССР и в Германии на нашу победу и ее значение в исходе войны:

«После окончания сражений в городе Совинформбюро начало передавать длинный список частей и соединений вермахта, уничтоженных в сталинградском окружении; его чтение заняло не одну минуту. Советские люди ликовали. Столь яркая и очевидная победа вдохновляла. В Германии, напротив, был объявлен трехдневный траур, который стал внешней реакцией немецкого руководства на произошедшие события. “Возможности окончания войны на Востоке посредством наступления более не существует”, – заявил Гитлер на совещании высшего командного состава вермахта 1 февраля 1943 г.

Противник получил невосполнимый урон на главном театре Второй мировой. “Ударная волна” Сталинграда достигла и западных союзников, вынудив их ускорить приготовления к открытию второго фронта.

Разгром зимой 1942/43 гг. союзных Германии войск надломил хребет фашистскому блоку, и вскоре Италия, Румыния, Венгрия и Финляндия начали активные поиски контактов со странами антигитлеровской коалиции с целью выхода из войны. Развернувшиеся события положили конец расчетам на вступление в войну против СССР Турции и Японии».

Помимо военных аспектов сталинградской победы существует и моральная сторона: в ходе сражения германская армия совершила чудовищные преступления против мирного населения, которые невозможно списать на боевые действия. Достаточно упомянуть сильнейшую бомбежку жилых кварталов Сталинграда 23 августа 1942 года, в ходе которой город был практически полностью разрушен и сожжен, в результате чего погибли десятки тысяч мирных жителей.

Автор немецкого взгляда на Сталинградскую битву также указывает на агрессивную и античеловечную сущность замыслов фашистского руководства: «Гитлер уготовил для сталинградцев жуткую судьбу: мужчин следовало “ликвидировать”, женщин и детей – депортировать, город – сровнять с землей. Оккупационные власти 6-й армии использовали принудительный труд, а “бесполезных едоков” депортировали в калмыцкие степи… Невероятная жестокость германских дивизий в Сталинграде была характерна для расово-идеологической войны на захват и уничтожение, которую Гитлер приказал вести против Советского Союза».

Что же касается восприятия Сталинградской битвы в современной Германии, немецкий автор пишет: «Послевоенное западногерманское общество восприняло и усвоило такую интерпретацию Сталинградской битвы. Сталинград стал важнейшим символом и оправданием, согласно которому немцы были такими же жертвами Гитлера, как их земляки, принесенные в жертву на Волге. Тот факт, что в этом месте немецкие солдаты были не только жертвами, но и преступниками и их массовая гибель – следствие преступления, замалчивается».

Таким образом, оценка значимости сражения на Волге у обеих сторон в основном совпадает. Однако отношение к этому событию в германском обществе свидетельствует о том, что под гуманным предлогом памяти о всех жертвах той войны осуществляется политика, направленная на моральное оправдание действий гитлеровских войск и являющаяся, по сути, стремлением поставить на одну доску победителей и побежденных.

На волне неубывающего интереса к теме Второй мировой войны за рубежом появляются труды, в которых их авторы, манипулируя цифрами, стремятся принизить нашу победу, фальсифицируют результаты войны. Так, в книге британского историка Д. Робертса «Победа под Сталинградом» (издательство УРСС, Москва, 2003 г.) утверждается, что дивизии, оборонявшие Сталинград, «были стерты с лица земли». Он, в частности, пишет, что в 13-й гвардейской дивизии к концу битвы в строю осталось 320 человек. Его не смущает даже простое обстоятельство – каким образом такое количество людей, в число которых входят командование и все вспомогательные подразделения, многие из которых находились на левом берегу Волги, могло оборонять фронт в центре города длиною в несколько километров? И перейти в наступление!

В архивных документах о действиях 13-й гв. стрелковой дивизии в Сталинграде имеются данные о количественном составе соединения. Так, в донесении командарму 62-й армии № 118 от 8.12.1942 г., подписанном командиром дивизии Родимцевым и начштаба Бельским, сообщается: «На 4.12.42 личного состава в дивизии насчитывается 4765 чел.». В сборнике «Полководцы Сталинградской битвы», подготовленном в 2007 году научным коллективом музея-заповедника «Сталинградская битва», указывается, что на момент окончания сражения в составе 13-й гвардейской было 4185 человек.

В наше время, когда опубликованы данные о потерях сторон в Сталинградской битве, а исторические факты об участии «сталинградских дивизий», созданных из воздушно-десантных корпусов и других наиболее боеспособных частей Красной армии, в сражениях Второй мировой войны широко известны, очевидная истина состоит в том, что это лучшая в рейхе 6-я армия вермахта вместе с ее сателлитами была стерта с лица земли Красной армией. А сталинградские дивизии дошли до Берлина, в чем и расписались на рейхстаге – «Мы из Сталинграда!» А затем дошли до Эльбы и Праги.