От Волги до Эльбы и Праги

Морозным февральским утром комдив 13-й гвардейской генерал Родимцев шел по сталинградским улицам и не узнавал их. Да и улицами их назвать было трудно, вокруг лежали одни руины. Еще несколько дней тому назад все это называлось узлами обороны, опорными пунктами, ориентирами – чем угодно, но не развалинами большого города.

Отец вспоминал, что на него произвела огромное впечатление картина разрушенного до основания, сгоревшего Сталинграда, увиденная им как бы со стороны, через несколько дней после окончания сражения, а также множество военных и гражданских людей, открыто, ни от кого не прячась, шагавших по улицам и уже начавших разбирать завалы и очищать город. Но еще удивительнее было осознавать, что Сталинград стал глубоким тылом, ведь фронт ушел далеко на запад.

Перемены произошли как в судьбе 13-й гвардейской, так и у моего отца. Дивизия была передана в другую армию, которой командовал генерал-лейтенант А.С. Жадов. Они с отцом знали друг друга еще до войны. Отличившаяся в Сталинградской битве армия Жадова была переименована в апреле 1942 года в 5-ю гвардейскую. Отца вызвали в Москву для нового назначения, предоставив короткий отпуск. Наконец-то после почти двухлетней разлуки он увидит жену и дочерей! Ведь, уезжая в мае 1941 года в Первомайск, он обещал их вызвать к себе, как только обустроится на новом месте… Но появилось и тревожное предчувствие расставания с родной дивизией.

За несколько дней короткого отпуска родители смогли лишь немного погулять по Москве и один раз побывать в театре. Когда отец вместе с моей мамой и их знакомой возвращались домой, с ними произошел эпизод, который они потом часто вспоминали. После посещения спектакля они были в хорошем настроении, весело разговаривали и, смеющиеся, вошли в метро. Войдя в вагон, они продолжали шутить и смеяться. Людей в вагоне было мало, и сидящая напротив женщина, глядя на отца, одетого в военную форму, укоризненно сказала: «Как вам не стыдно, вот генерал Родимцев в Сталинграде воюет, Родину защищает, а вы тут в тылу веселитесь…»

Отец ничего ей не ответил, но, выйдя из вагона, они втроем еще долго с улыбкой вспоминали слова женщины.

В Наркомате обороны отцу сообщили о назначении его на новую должность – командиром 32-го гвардейского стрелкового корпуса в 5-й гв. армии А.С. Жадова. Повышение по службе всегда приятно, но отец не мог завершить на этом разговор с кадровиком. Понимая, что офицер, сообщивший ему новость, может и не знать ответа на мучивший его вопрос, он все же спросил: «Скажите, в какое соединение войдет 13-я дивизия?» К его огромному удовлетворению, тот ответил: «Останется у вас. Она войдет в состав 32-го корпуса».

Но окончательно успокоился отец в отношении судьбы его родной тринадцатой, награжденной за доблесть и мужество личного состав в Сталинградской битве вторым боевым орденом – Красного Знамени, когда узнал, что ее новым командиром назначен генерал-майор Г.В. Бакланов. Он был участником советско-финляндской войны, командовал дивизией в боях под Сталинградом. С моим отцом они были знакомы по службе. Генеральское звание Глебу Владимировичу Бакланову было присвоено 1 марта 1943 года. На тот момент ему было 32 года, он стал самым молодым генералом в Красной армии. С этого времени и до конца дней А.И. Родимцева и Г.В. Бакланова связывала крепкая дружба.

Об этом красивом и мужественном человеке, пережившем три тяжелых ранения, знали многие у нас в стране. Он был известен не только своими военными заслугами. Еще до войны Г.В. Бакланов получил звание мастера спорта по гимнастике, был чемпионом Москвы. После войны он продолжал службу в Вооруженных силах, но вместе с тем сыграл видную роль в присоединении Советского Союза к Международному олимпийскому движению. Во главе советской делегации он участвовал в 1948 году в переговорах с представителями мирового спорта о вступлении нашей страны в международные федерации и участии в Олимпийских играх.

Сын генерал-полковника Героя Советского Союза Г.В. Бакланова, Андрей, советский дипломат, написал о своем отце интересную книгу, которая так и называется – «Самый молодой генерал». Касаясь перевода отца на новую должность, он пишет: «Новое назначение Г.В. Бакланова можно было расценить лишь как огромную честь и ответственность. Наиболее известная из всех, что сражались под Сталинградом, 13-я дивизия была, что называется, «на виду» у высшего военно-политического руководства, лично главнокомандующего И.В. Сталина. В этом была заслуга блестящего состава дивизии, ее бойцов и командиров».

Соединения, участвовавшие в Сталинградской битве, в нашей армии до конца войны называли «сталинградскими». Командование направляло их в бой на самые трудные участки, будучи уверенным в их стойкости и умении. Многие из них приняли участие в главной летней кампании 1943 года на советско-германском фронте в районе Курской дуги – обширного района, где линия противостояния имела дугообразную конфигурацию, вытянутую в западном направлении. 5-я гв. армия до начала сражения находилась в резерве Ставки ВХГ в составе Степного фронта.

Курская битва началась на рассвете 5 июля 1943 года, а 10 июля 5-я гв. армия перешла в подчинение Воронежского фронта, отражавшего наступление гитлеровцев на южном фасе обороны советских войск. Части этой армии принимали участие в боях под Прохоровкой, где произошло крупнейшее танковое сражение. Корпус, которым командовал отец, занимал оборону на правом фланге армии. На этом направлении противник бросил в бой две танковые дивизии, одной их которых оказалась «Адольф Гитлер» из элитного 2-го танкового корпуса СС.

В тяжелых оборонительных боях корпус не пропустил немецкие танки к Прохоровке с западного направления. А в период с 12 по 23 июля 32-й гв. корпус Родимцева участвовал в контрнаступлении советских войск, в результате которого немецкие войска были отброшены на те позиции, откуда они начали свое наступление. В ходе этих боев на направлении главного удара действовала славная «сталинградская» 13-я гвардейская дивизия, теперь уже под командованием генерала Бакланова.

3 августа части корпуса Родимцева вместе с другими частями 5-й гв. армии Жадова начали наступление на Белгород. Для этого нужно было прежде всего прорвать хорошо подготовленную оборону немцев. Этому рубежу немецко-фашистское командование придавало большое значение, назвав его «воротами, запирающими пути для русских армий на Украину». Но войска корпуса прорвали оборону противника и обеспечили ввод в бой 1-й танковой армии генерала М.Е. Катукова, а затем, вместе с другими соединениями, окружили к западу от Белгорода крупную группировку немцев. 5 августа советскими войсками был освобожден Белгород, в 23 августа Харьков.

Ход этих сражений подробно описан отечественными и зарубежными исследователями и военачальниками. Победа под Курском была завоевана Красной армией большой ценой. Историки России и Германии до сих пор подсчитывают потери сторон. При этом некоторые авторы, преимущественно немецкие, не прекращают попытки преуменьшить данные о количестве потерянных в сражении германских танков. В этих целях они сознательно затрудняют анализ, манипулируют данными, используя различные советские и немецкие документы о потерях бронетехники, ее классификацию, по своему усмотрению учитывают или исключают данные частей и соединений, участвовавших в сражении на разных его стадиях.

Очевидно, что изучение истории Курского сражения необходимо продолжать. Однако в качестве примера считаю уместным привести некоторые цифры. В капитальном труде «Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия» (издание 2010 г., под руководством академика РАН А.О. Чубарьяна) указывается, что, согласно расчетным данным советских исследователей, в ходе Курской битвы немецкие войска потеряли 1,5 тысячи танков и САУ. Британская «Энциклопедия Второй мировой войны» определяет этот показатель в 900 единиц бронетехники. Английский источник основывается, скорее всего, на немецких данных, в которых используется противоречивая и запутанная методика учета восстановленных машин. Согласно этим оценкам, можно констатировать, что Германия потеряла в Курской битве около трети всех своих бронетанковых сил, находящихся на Восточном фронте. Корреспондент английской газеты «Санди таймс» и компании Би-би-си в Советском Союзе в 1941–1946 гг. А. Верт, которого трудно заподозрить в излишней симпатии к нашей стране, в своей книге «Россия в войне 1941–1945», вышедшей за рубежом в 1964 г., пишет без указания цифр, но весьма доходчиво: «После войны немцы признали, что их танковые войска под Курском были просто стерты в порошок».

Вот ведь как получается – сразу после войны признали, а через пятьдесят лет те, кто в войне не участвовал, все отрицают, демонстрируя цинизм и бессовестные попытки оправдания агрессии вместо исторического анализа.

Если, как считают немецкие исследователи, потери германских танковых войск в Курской битве были незначительны, то возникают как минимум два простых вопроса: почему же они не продолжили наступать, и где были эти идеально сохранившиеся танковые части, когда советские войска, развивая наступление, уже через месяц после окончания битвы захватили в 350 километрах к западу от Харькова плацдарм на западном берегу Днепра, а в начале ноября взяли Киев?

В нашем обществе принято критически относиться к мемуарам советских военачальников. На мой взгляд, вопрос доверия к информации некоторых авторов действительно возникает, однако такой подход нельзя автоматически распространять на всех советских авторов воспоминаний о войне. Следует также учитывать, что все они были написаны в то время, когда значительная часть информации о военных действиях была закрыта для изучения. Но если у кого-то есть впечатление, что мемуары немецких военных свободны от этого недостатка, то хочу их разочаровать: замалчивание неприятных фактов и безудержное преувеличение результатов собственных побед являются их непременным атрибутом.

В воспоминаниях гитлеровских генералов о Курской битве бросается в глаза стремление всячески представить ее как пример качественного превосходства немецкой армии, проигранной ею лишь по недоразумению и из-за нерешительности Гитлера. Кроме этого поражение фашистских войск в сражении оправдывается высадкой западных держав в Сицилии, необходимостью усиления немецкой группировки в Донбассе, а также неудачей, а по сути, провалом наступления гитлеровских армий на северном фасе Курской дуги, в результате успешной обороны и контрнаступления войск Центрального фронта генерала К.К. Рокоссовского. Это просто поразительно – оправданием своего поражения считать победные действия противника!

Перечень причин поражения под Курском у немецких генералов сопровождается, как правило, выпячиванием своей роли. Вот, например, что пишет по этому поводу в своей книге «Утерянные победы» видный немецкий военачальник Эрих фон Манштейн: «Если говорить о сроках, то проведение операции «Цитадель» (условное название наступления немецкой армии в Курской битве. – Примеч. авт.) уже в конце мая или самое позднее в начале июня исключило бы совпадение ее по времени с высадкой противника на континенте. К тому же у противника не была бы полностью восстановлена боеспособность. Если бы немецкое командование к тому же учло указанные мною выводы относительно использования войск, то… мы бы достигли для операции “Цитадель” превосходства в силах, вполне достаточного для победы».

Манштейну, командовавшему немецкими соединениями, пытавшимися вызволить армию Паулюса из сталинградского котла, следовало бы помнить о том, в каких невероятно тяжелых, совершенно безнадежных обстоятельствах советские войска выстояли в Сталинграде, а затем не позволили ему прорвать кольцо окружения, не надеясь ни на какие «если бы…», в изобилии рассыпанные в мемуарах германского полководца, сопровождаемые высокомерными, подспудными или явными, рассуждениями о превосходстве немецкой армии.

Не только Манштейн, но и другие германские генералы в своих воспоминаниях проводят эту линию, используя различные приемы: занижение до минимума своих потерь и непомерное раздувание этих данных по советским войскам, основанных на собственных оценках и не подтверждаемых источниками; игнорирование успехов противника, объясняемых чем угодно, но только не грамотными действиями Красной армии; пространные рассуждения об отлично подготовленных ими операциях, провалившихся непонятно по чьей вине.

Фактом, однако, является то, что все немецкие войска, участвовавшие в сражении под Курском, были сильно потрепаны, а некоторые крупные соединения не только лишились боеспособности, но и были практически разгромлены. Так, по воспоминаниям моего отца, под Обоянью солдаты его корпуса захватили в плен офицеров почти полностью уничтоженной 19-й танковой дивизии, командир которой генерал-лейтенант Шмидт покончил с собой.

Отец, вспоминая события июля – августа 1943 года, всегда отмечал, что в поведении наших войск появилось то новое, что вселяло уверенность в победное завершение битвы. Во-первых, это умелые действия наших бойцов и командиров всех уровней, научившихся побеждать сильного противника. Во-вторых, массовый героизм и самопожертвование, которые в сочетании с современными видами вооружений, поступившими в наши войска, позволили уничтожить такое количество вражеской техники и живой силы, восполнить которое немцы были уже не в состоянии. В-третьих, это непередаваемое ощущение того, что настал час возмездия за все поражения и страдания, перенесенные армией и народом, – мы повернули войну на запад. Теперь уже никто не сомневался, как рассказывал отец, в том, что победа не за горами!

О том, какие уроки извлекли мой отец, его однополчане и боевые товарищи из сражения на Курской дуге, отец писал: «Сражения кампании 1943 года были для нас серьезным испытанием. Мы имели богатый опыт в организации обороны, научились драться в уличных боях. Но, по сути дела, мы не имели практики в подготовке и организации наступательной операции, да еще такой грандиозной, как эта, с участием огромного количества артиллерии, танков, авиации».

В сентябре 1943 года части корпуса Родимцева участвовали в освобождении Полтавы. Символично, что гвардейцы вышли к реке Ворскле неподалеку от города в том же месте, где за двести тридцать четыре года до этого переправлялась на пути к месту сражения русская армия под командованием Петра I. Отсутствие мостов, уничтоженных немцами, и наличие сильных укреплений не помогли им. Среди первых советских частей, ворвавшихся в город 22 сентября, была все та же 13-я гвардейская дивизия, получившая за проведенную операцию почетное наименование «Полтавская».

В составе войск 2-го Украинского фронта 32-й гв. корпус с боями форсировал Днепр и двигался на запад по земле Правобережной Украины, освободив Кременчуг, Знаменку, Александрию, Кировоград.

В дни сражения за Кременчуг отец с глубокой болью узнал об еще одной потере – погиб ветеран 13-й гвардейской, один из лучших офицеров, командир разведроты гвардии капитан Иван Подкопай. Под началом отца он воевал в составе 5-й воздушно-десантной бригады под Киевом. В тяжелое лето 1942 года, когда дивизия отступала на восток, Подкопай в схватке с гитлеровцами, прорвавшимися к штабу, спас Боевое Знамя соединения, вынес его на себе и благополучно вышел к месту сбора частей у переправы через Дон. 22 февраля 1944 года посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Дороги войны привели 32-й гв. корпус и сражавшуюся в его рядах 13-ю гвардейскую в Первомайск – город, в котором отца и его десантников застала война. Отец всегда с волнением вспоминал это событие, он писал: «22 марта 1944 года части нашего корпуса освободили его. До боли памятны были мне эти улицы, площади, сады, здание школы, скамеечки у заборов, а теперь вспоминалось, как сон. Школа разрушена, многие дома сожжены, ветер раскачивал трупы повешенных партизан… Я разыскиваю домик, в котором когда-то размещался штаб бригады. Здания вокруг сожжены, но этот домик уцелел… Вхожу в палисадник, стучу в филенчатую дверь, но мне никто не откликается. Когда я открываю дверь и, миновав коридорчик, вхожу в знакомую комнату, мне уже чудится, будто я отлучался на какие-то часы. Нет, непросто было переступить этот порог: к нему привел долгий и трудный путь, и если мы уходили на восток с тоской и горечью в сердце, теперь познали высокую радость наступления, выстраданное, взятое с боя, заслуженное торжество побед».

Отец умолчал о том, о чем писать в воспоминаниях было не принято: в заброшенный домик, бывший когда-то штабом 5-й воздушнно-десантной бригады, входил не тот бойкий, одетый с иголочки молодой полковник, а возмужавший, со следами переживаний и нелегких дум на лице генерал, с серьезным взглядом из-под тяжелых, словно набухших от постоянной бессонницы век. В январе 1944 г. отцу было присвоено звание генерал-лейтенанта. Это было его второе повышение в звании в ходе войны. Огромная ответственность, непрерывные сражения, а ему еще не исполнилось и 39 лет… Он не мог знать, что следующего повышения придется ждать несравнимо дольше. Да он и не думал тогда об этом.

Части, которыми он командовал, вновь отличились стойкостью и умением в боях на Сандомирском плацдарме на р. Висла в августе 1944 г. Маршал Советского Союза И.С. Конев, бывший в то время командующим 1-м Украинским фронтом, в составе которого действовала теперь 5-я армия Жадова, написал об этих событиях так: «5-я гвардейская армия была введена в сражение в самый напряженный момент операции, когда шла острая борьба за удержание и расширение плацдарма на Висле и отражение массированных танковых атак противника. 13 августа силами четырех танковых и одной моторизованной дивизий противник нанес удар… Однако вражеский танковый таран напоролся на противотанковую оборону и стойкость войск 5-й гв. армии, которая имела большой боевой опыт, приобретенный в Сталинградской битве и на Курской дуге».

Поэт Е. Долматовский в своих воспоминаниях о генерале Родимцеве про сражение на Сандомирском плацдарме писал: «Разве можно было столкнуть в Вислу тех, кого не удалось столкнуть в Волгу?»

Мне довелось быть свидетелем разговора моего отца с командующим 5-й гв. армией А.С. Жадовым, с которым у него до конца дней сохранялись дружеские отношения. Вспоминая Сандомирскую операцию, они говорили, что по своему упорству и количеству вовлеченной в сражение техники на ограниченном участке фронта она напомнила им некоторые эпизоды сражения на Курской дуге.

Стремительно пройдя по Южной Польше, 32-й гв. корпус вышел к Одеру. Шел январь 1945 года. Форсирование Одера, по описанию отца, явилось одной из самых тяжелых и упорных битв. Немецкое командование прекрасно понимало: пропустить советские армии за Одер – значит открыть им путь на Берлин. Но в войсках уже царило победное настроение, да и воевать они научились так, что остановить их было невозможно. В январских боях на Одере гвардейцы 32-го корпуса действовали умело и героически: десяти бойцам и офицерам корпуса (трем из них посмертно) за форсирование Одера было присвоено звание Героя Советского Союза, а корпусу – почетное наименование «Одерского».

Преодоление одерского рубежа стало важной вехой в оценке воинского мастерства и личных качеств не только подчиненных генерала Родимцева, но и его самого на посту командира корпуса. В наградном листе о представлении генерал-лейтенанта А.И. Родимцева к присвоению звания дважды Героя Советского Союза, подписанном 14.02 1945 г. командармом 5-й гв. армии А.С. Жадовым, о боях на Одере говорится: «В ночь с 24 на 25.01.1945 года благодаря мужеству, умелому руководству и личной храбрости Родимцева, находившегося в боевых порядках, на опасных участках фронта соединения корпуса, которым командует Родимцев, форсировали р. Одер в районе Линден и решительными действиями уничтожили противостоящего противника… За форсирование реки Одер, образцовое выполнение боевых заданий командования и проявленные при этом личные храбрость и геройство, представляется к высшей степени отличия – к званию дважды Героя Советского Союза с вручением медали Золотая Звезда».

В начале апреля, пройдя с боями за четверо суток около двухсот километров, 32-й гв. корпус вышел к реке Нейсе. Стало понятно, что дальнейший путь их лежит южнее Берлина – на Эльбу, которая была согласована союзными державами в качестве линии разграничения между советскими и американо-английскими войсками.

24 апреля 1945 г. части 32-го гв. корпуса вышли на Эльбу в районе г. Торгау, где 25 апреля состоялась знаменитая встреча союзников – советских и американских войск. Предметом особой гордости отца являлось то, что сюда, в глубь германских земель, принесла свое Боевое Знамя от Сталинграда и Прохоровки, от Днепра и Южного Буга, Вислы и Одера, Нейсе и Шпрее, с полей России, Украины и Польши родная для него 13-я гвардейская!

Отец принимал участие в торжественных мероприятиях, которые проводились по случаю встречи союзных войск. Эти дни, вошедшие в историю, ежегодно отмечаются в странах антигитлеровской коалиции.

Уже пал Берлин, а войска 1-го Украинского фронта продолжали сражаться. Боевой путь 32-го гв. корпуса еще не был окончен. Был получен приказ – на Дрезден и Прагу!

Освобождение Дрездена представляло собой сложную задачу. Город обороняли значительные силы немцев, превратив его в мощный опорный пункт. Но все понимали, что необходимо действовать крайне осмотрительно и осторожно, поскольку в городе находятся большие художественные ценности, прежде всего в Дрезденской галерее и Альбертинуме. Наступление на дрезденском направлении началось 6 мая, а через два дня наши войска полностью овладели столицей Саксонии. 32-й корпус сыграл заметную роль в боях за Дрезден и в спасении всемирно известных сокровищ.

Вспоминает командующий 5-й гв. армией А.С. Жадов:

«Я приказал Родимцеву и Бакланову с приближением к Дрездену и в ходе боя за город сделать все возможное, чтобы уберечь его от новых бессмысленных разрушений… После массированных налетов двух тысяч англо-американских бомбардировщиков в ночь на 14 февраля 1945 года город искусства, как его называли, горел пять суток… Перед соединениями 32-го гвардейского стрелкового корпуса, овладевшими 7 мая кварталами города на северо-восточном берегу Эльбы, раскинулась старая часть Дрездена, где находились все исторические и культурные ценности, знаменитая картинная галерея. Чтобы продолжить наступление, необходимо было навести переправы, так как все мосты через Эльбу были разрушены англо-американской авиацией. В конце этого дня я прибыл на КП Родимцева.

– Надо штурмовать старую часть города. Если художественные ценности уцелели, то фашисты, пользуясь нашей заминкой, могут вывезти их на Запад, – предложил Александр Ильич.

– Прежде чем начать штурм, давайте направим коменданту Дрездена официальный ультиматум, – ответил я.

Родимцев доложил, что он два часа назад разговаривал с обер-бургомистром города и тот сказал, что никакого коменданта в Дрездене нет.

– Телефонный разговор для гитлеровцев ничего не означает. Так что давайте пошлем парламентеров, – приказал я комкору.

Вскоре на НП прибыли три офицера, вызванные Родимцевым. Старшим был назначен работник политотдела корпуса Д.Ф. Артеменко. Ему я вручил пакет с двумя текстами ультиматума– на немецком и русском языках. Вот что в нем говорилось:

«Ультиматум.

Коменданту города Дрездена или его заместителю.

В интересах сохранения целостности города Дрездена, его исторических ценностей и памятников старины, сохранения многих жизней мирного населения и солдат армии я предлагаю: немедленно прекратить всякое вооруженное сопротивление и безоговорочно, полностью капитулировать. Открыть свободный вход в город нашим войскам и сложить оружие. Ваше дальнейшее сопротивление совершенно бессмысленно. Ваш ответ ожидаю 8 мая в 9.00 по московскому времени у моста Марии, который находится рядом с железнодорожным мостом. В случае Вашего отказа полностью и безоговорочно капитулировать за последствия отвечаете Вы.

Командующий 5-й гвардейской армией генерал-полковник Жадов, 8 мая 1945 г.»

Вернувшись к себе на НП, я стал с нетерпением ждать дальнейшего развития событий. Примерно около 8 часов утра позвонил Родимцев и доложил, что парламентеры вернулись невредимыми. Были несколько раз обстреляны, лишились своего защитного белого флага: его порвала автоматная очередь. Ультиматум вручить не удалось. Парламентеры, рискуя жизнью, два раза связывались по телефону с обер-бургомистром Дрездена, но он повторил то, что сказал Родимцеву накануне вечером: комендант города убыл в неизвестном направлении, а он не уполномочен вести переговоры.

Перед глазами гвардейцев, вступивших в город, предстала жуткая картина разрушений. Вместо красавца города, города-парка с его архитектурными памятниками была груда бесформенных руин. Больше всего пострадал от налета англо-американской авиации культурно-исторический центр города – Альтштадт, с дворцами и музеями, где хранилось столько сокровищ мирового искусства…

Мы видели много разрушенных советских городов– Сталинград, Полтаву, Кременчуг, сотни стертых с лица земли и сожженных деревень и сел. Проклинали гитлеровцев и не раз говорили: придет расплата! Она пришла. Казалось бы, можно было и позлорадствовать. Но нет. Глядя на разрушения, советские воины глубоко сожалели, особенно когда они не диктовались военной необходимостью, были бессмысленны, как в случае с Дрезденом, забывали о тех непоправимых ранах, которые нанесла нам, советским людям, война. В этом сила и благородство советского воина. Он шел к своей победе как освободитель!..»

Дальнейшие военные действия в Дрездене корпус Родимцева и другие советские части вели с особой осторожностью, открывая огонь только по видимым целям. Специально созданные по приказу командующего 1-м Украинским фронтом Маршала Советского Союза И.С. Конева группы вели активный поиск сокровищ Дрезденской галереи. Забегая немного вперед, скажем, что 9 мая, в День Победы, большая часть спрятанных картин была найдена советскими солдатами в штольне на берегу Эльбы, а также в других местах, причем многие ценности были подготовлены гитлеровцами к уничтожению.

Выполняя приказ командования, в ночь на 9 мая корпус Родимцева выступил в сторону Праги. Вот что рассказывал отец о том, каким был для него долгожданный День Победы. Этот день выдался у отца не таким торжественным, как у большинства советских людей, и эта радостная новость оказалась для него неожиданной.

В то незабываемое утро 9 мая 1945 года отец находился на командном пункте одной из частей неподалеку от Праги. Только что был освобожден лагерь с военнопленными, но установившуюся было тишину вновь прервали звуки боя. Войска 32-го гв. корпуса преградили путь немецким частям группы армий «Центр», пытавшимся прорваться на запад. Неожиданно на КП вошел знакомый отцу офицер из штаба армии, он был очень взволнован и что-то говорил. Родимцев подал ему знак, чтобы тот подошел ближе, так как из-за грохота боя было невозможно понять, что он говорит. Офицер подошел ближе и, пытаясь перекрыть шум канонады, прокричал: «Товарищ генерал, победа!»

Отец рассказывал, что в тот миг в это трудно было поверить, когда рядом продолжался бой, который вели его подчиненные, потому что для них и для их командира война еще не закончилась. Части 32-го гв. корпуса продолжали преследовать противника. Лишь 13 мая поступил приказ прекратить боевые действия.

В своих воспоминаниях отец так писал об этих незабываемых днях:

«Когда в древней и всегда юной Праге нас обнимали, осыпали цветами и поцелуями наши чехословацкие друзья, оглядываясь на пройденный путь, как пахарь оглядывается на трудную, политую потом ниву, мы, воины, помнили, какой ценой далась нам эта радость.

Наше соединение было лишь небольшой частицей Советских Вооруженных сил, и оно внесло свой скромный вклад в дело великой победы. Этот вклад – девять тысяч километров военных дорог, пройденных нами с тяжелыми, кровопролитными сражениями; десятки освобожденных от фашистской нечисти городов Родины, а также Польши, Германии и Чехословакии. Это горы смертоносного металла – разбитых и сожженных фашистских танков, бронетранспортеров, пулеметов, минометов, пушек… Это горькие утраты молодых жизней; прощание с верными друзьями, до конца исполнившими свой воинский долг. И священная, неискоренимая, вечная ненависть к фашизму – во имя радости на земле».

В ходе Великой Отечественной войны войска генерал-майора, а затем генерал-лейтенанта А.И. Родимцева девятнадцать раз отмечались в приказах Верховного главнокомандующего И.В. Сталина. В них звучат названия городов, которые освободили соединения, руководимые отцом, и успешные действия в крупных операциях.

Так, в приказе № 167 от 18 августа 1944 г. войска Родимцева были отмечены за форсирование Вислы и овладение Сандомирским плацдармом. В приказе № 340 от 23 апреля 1945 г. говорилось о том, что они отличились при прорыве сильно укрепленной и глубоко эшелонированной обороны немцев на реке Нейсе и выходе на реку Эльбу. А в одном из завершающих приказов Великой Отечественной войны № 336 от 8 мая 1945 г. отмечались их действия при взятии Дрездена.

Окончилась война. Но для поколения наших отцов она не закончится никогда. Пройдет совсем немного времени, живые вернутся домой, заживут раны, родятся дети, которые не знали ужасов войны, и солдатская память позовет этих людей, где бы они ни были, навстречу друг другу. Чтобы прийти на места, где в братских могилах от Волги до Эльбы лежат их боевые побратимы, чтобы увидеть родные лица и глаза тех, с кем уже однажды простился навсегда, с кем выстоял там, где остаться в живых было чудом.

Этим людям ничего не нужно было никому доказывать, им надо было просто увидеть и обнять повзрослевших друзей и подруг, которых они навсегда запомнили молодыми. Независимо от того, кто из них кем стал за эти годы – большим начальником или ученым, рабочим, врачом, колхозником или генералом, – память безошибочно вела их в те незабываемые дни, и они называли друг друга сержантами, лейтенантами, рядовыми, комбатами, сестричками и братишками, по фамилиям, а чаще – по именам.

Я неоднократно присутствовал на встречах ветеранов и скажу откровенно, что я не знаю других примеров такого единения большого количества очень разных людей, неподдельной радости, когда каждый относится к каждому, как к родному человеку.

Отец не любил рассказывать про войну. Он, как и все фронтовики, ненавидел ее, да и нелегко это было вспоминать. Лишь когда я повзрослел и стал более настойчиво выспрашивать его о самых интересных, как мне казалось, эпизодах, он начинал вспоминать, сначала как будто неохотно, медленно, но затем увлекался, вспоминал что-то важное еще и еще, а потом мог неожиданно замолчать. Я видел, как он сжимал зубы и отворачивал взгляд…

Но однажды он почувствует, что «солдатская память» не дает ему покоя, что он не может не рассказать о том, что было на войне, а точнее, о людях, с которыми он прошел от ее начала и до конца – о своих десантниках и гвардейцах. И напишет о них книги.

Именно об этом строки талантливого поэта Николая Колдашова:

Солдатская память —

Особого рода:

В ней судьбы людские

И подвиг народа.

В ней летопись

Каждой минуты войны —

От первого дня

До победной весны…

В ней травные запахи

Русской равнины

И в пламени хлеб

На полях Украины,

Во весь горизонт

Раскаленный закат,

И слезы в глазах

У бывалых солдат.

А в награду за то, что он лично сделал за четыре года войны, в июне 1945 года отцу присвоили звание дважды Героя Советского Союза. Ветераны Сталинградской битвы, а также многие известные в нашей стране деятели искусства, писатели, историки, знакомые с моим отцом, всегда считали, что он заслужил эту высокою награду еще в Сталинграде. Так же как и некоторые другие комдивы, командиры полков, батальонов, рот и, конечно, солдаты. Но в той обстановке в руководстве страны, по-видимому, возобладало мнение, что еще не пришло время давать эту награду командирам.

Отец никогда не вел разговоры о том, как оценивались его заслуги, не завидовал другим и не обсуждал чьи-то звания и ордена. Самой высокой наградой для него и предметом его настоящей гордости, о чем он всегда писал в своих воспоминаниях, явился по достоинству оцененный боевой путь дорогой ему 13-й гвардейской дивизии, чья героическая родословная началась с 5-й воздушно-десантной бригады. В перечне ее наименований и наград спрессована слава всех ее бойцов и командиров – Полтавская ордена Ленина, дважды Краснознаменная, орденов Суворова и Кутузова.

Навсегда сохранились в его памяти имена 27 гвардейцев тринадцатой дивизии, удостоенных звания Героя Советского Союза. В своих книгах отец написал о подвиге каждого из них. Может быть, и за это тоже так уважали и любили своего комдива его однополчане.