Глава восьмая СОВЫ И АРИСТОКРАТИЯ

Наступила зима. Все вокруг пропахло дымом горящего оливкового дерева. Ставни скрипели и хлопали по бокам домов, когда ветер принимался за них, а птиц и листья беспорядочно швыряло по темному, низко нависшему небу. Коричневые горы на материке надели клочкастые снежные шапки, дождь затоплял выветренные каменистые долины, превращая их в пенящиеся потоки, которые неудержимо устремлялись к морю, унося с собой грязь и мусор. Достигнув моря, они пронизывали желтыми прожилками голубую воду, и вся поверхность была усеяна луковицами морского лука, бревнами и изгибистыми сучьями, мертвыми жуками и бабочками, пучками бурой травы и расщепленного тростника. Бури назревали среди побеленных пиков албанских гор и затем обрушивались на нас; огромные черные нагромождения туч изрыгали жгучий дождь, рассеянные вспышки молний расцветали и умирали, как желтые папоротники, на небе. В начале зимы я получил письмо.

«Дорогой Джеральд Даррелл!

Насколько мне известно от нашего общего друга доктора Стефанидеса, Вы страстный натуралист и держите ручных животных. Вот почему мне подумалось, что Вы, возможно, захотите приобрести белую сову, найденную моими работниками в старом сарае, который они сносили. К сожалению, у нее сломано крыло, в остальном же она совершенно здорова и хорошо ест.

Если мое предложение Вам понравится, я приглашаю Вас на завтрак в пятницу, и Вы заберете ее, возвращаясь домой. Надеюсь, Вы будете столь любезны, что дадите мне знать. Без четверти час будет самым подходящим временем.

Искренне Ваша графиня Мавродаки».

Это письмо взволновало меня по двум причинам. Во-первых, потому, что я давно мечтал о сипухе, а речь шла явно о ней, во-вторых, потому, что все светское общество на Корфу годами безуспешно пыталось познакомиться с графиней. Она была по натуре отшельницей. Невероятно богатая, она жила на отшибе в огромной, пришедшей в упадок вилле в венецианском стиле и никогда не принимала и не видела никого, кроме работников своего обширного поместья. Ее знакомство с Теодором ограничивалось тем, что он давал ей медицинские советы.

По слухам, графиня владела большой ценной библиотекой, по каковой причине Ларри всячески домогался приглашения побывать у нее на вилле, но безуспешно.

– Бог мой, – с горечью молвил он, когда я показал ему приглашение, – я месяцами добивался разрешения у этой старой гарпии взглянуть на ее книги, и вот, пожалуйста, – она приглашает тебя на завтрак. Где справедливость?

Я сказал, что, быть может, позавтракав с графиней, я спрошу у нее, нельзя ли ему посмотреть ее книги.

– Вряд ли после завтрака с тобой она соизволит показать мне хотя бы номер «Таймс», не говоря уж о библиотеке, – сказал Ларри, испепеляя меня взглядом.

Как бы то ни было, вопреки столь низкому мнению моего брата насчет моих светских манер я решил замолвить за него словечко, если подвернется такая возможность. Я понимал, что предстоит важное, если не сказать торжественное, событие, и поэтому оделся с особым тщанием. Моя рубашка и шорты были аккуратнейшим образом выстираны, и я уговорил маму купить мне пару новых сандалий и новую соломенную шляпу. Я поехал на Салли, на которую вместо седла набросили новое одеяло, ибо до поместья графини было довольно далеко.

День выдался пасмурный, земля размякла. Похоже было, нас застигнет буря, но я надеялся; что это случится не ранее, чем я достигну места назначения: дождь испортил бы хрусткую белизну моей рубашки. Пока мы трусили через оливковые рощи и из миртовых кущ перед нами время от времени с гудением взлетали вальдшнепы, мною все больше овладевало волнение. Мне казалось, что я плохо подготовился к такому визиту. Начать с того, что я забыл захватить с собой заспиртованного четырехногого цыпленка. Я был уверен, что графине было бы небезынтересно увидеть его, и, во всяком случае, он мог бы составить предмет разговора и помочь нам преодолеть неловкость первых минут знакомства. И второе: я забыл посоветоваться с кем-либо насчет того, как следует величать графиню. «Ваше величество», думалось мне, безусловно будет слишком формальным, особенно если учесть, что она отдавала мне сову. Возможно, «ваше высочество» было бы лучше, а то и просто «мадам»? Ломая голову над хитросплетениями этикета, я предоставил Салли самой себе, и она тотчас стала клевать носом. Из всех животных, предназначенных для верховой езды, только ослы, по-видимому, способны спать на ходу. Результат не заставил себя ждать: Салли уклонилась к самой придорожной канаве, споткнулась, покачнулась, и я, всецело погруженный в свои мысли, свалился в грязную воду шести дюймов глубиной. Салли уставилась на меня с видом укоризненного изумления, которое она напускала на себя всякий раз, когда чувствовала за собой вину. От ярости я готов был задушить ее. Из моих новых сандалий сочилась грязная жижа, мои шорты и рубаха – за минуту перед тем такая хрусткая, чистая, свидетельствующая о благонравии – были обляпаны грязью и обрывками гниющих водных растений. Я чуть не плакал от неистовства, от крушения всех моих надежд. Мы отъехали слишком далеко от дома, чтобы можно было вернуться и переодеться, оставалось одно: двигаться дальше, промокшим и жалким, теперь уже уверенным, что не важно, как величать графиню. Она, я не питал иллюзий на этот счет, лишь взглянет на мое цыганское обличье и велит мне убираться домой, И я не только потеряю сову, но и шанс протащить Ларри в ее библиотеку. «Какой же ты дурак, – с горечью думал я. – Нужно было идти пешком, а не доверяться этой злосчастной скотине, которая теперь резво рысила, навострив уши, похожие на пушистый кукушечий арум».

Вскоре мы достигли владений графини; вилла стояла в глубине оливковых рощ, к ней вела подъездная аллея с высокими зелеными и розовоствольными эвкалиптами. Въезд в аллею охраняли два белокрылых льва на колоннах, презрительно глядевшие на нас с Салли, трусивших вниз по аллее. Дом был огромный, построенный в виде квадрата с внутренним двориком. Когда-то он был выкрашен приятным для глаза ярким венецианским кармином, но с течением времени краска поблекла до бледно-розовой, штукатурка местами вспучилась и растрескалась, и, как я заметил, кое-где на крыше не хватало коричневых черепиц. Под стрехами лепилось больше ласточкиных гнезд – ныне пустующих и похожих на маленькие заброшенные коричневые печки, – чем мне когда-либо приходилось видеть собранными в одном месте.

Я привязал Салли к дереву и подошел к проходу под аркой, который вел во внутренний двор. Тут висела ржавая цепь, и, дернув за нее, я услышал, как где-то в недрах дома слабо звякнул колокольчик. Некоторое время я терпеливо выжидал и уже готов был снова позвонить, но тут массивные деревянные двери открылись. Моим глазам предстал человек, озиравший меня совсем как законченный бандит. Он был высок ростом и дюж, с большим торчащим ястребиным носом, раскидистыми пышными белыми усами и гривой вьющихся седых волос. На нем был красный тарбуш, свободная белая куртка, красиво расшитая алой и золотой канителью, мешковатые плиссированные черные штаны, а на ногах чаруки с загнутыми вверх носами, украшенные огромными красными и белыми помпонами. По его смуглому лицу пошли морщины, собравшиеся в ухмылку, и я увидел перед собой полный рот золотых зубов. Прямо как на монетном дворе, подумалось мне.

– Кирие Даррелл? – спросил он. – Добро пожаловать.

Я прошел за ним в дом через внутренний дворик, полный магнолий и заброшенных зимних клумб. Он направился вниз по длинному коридору, выложенному красным и синим кафелем, распахнул какую-то дверь и ввел меня в просторную мрачную комнату, от пола до потолка заставленную книжными полками. В одном ее конце располагался большой камин, в котором плясали, шипели и потрескивали языки пламени. Над камином висело огромное зеркало в золотой раме, почти почерневшее от времени. На длинной кушетке у огня, почти совсем затерявшись в цветастых шалях и подушках, сидела графиня.

Она была нисколько на похожа на то, что я ожидал увидеть. Я воображал ее себе высокой, сухопарой, довольно-таки грозной женщиной, но когда она вскочила на ноги и танцующей походкой прошла через комнату ко мне, я увидел перед собой крошечную, очень толстую женщину с ямочками на розовых щеках – ни дать ни взять розовый бутон. Ее медового цвета волосы были высоко взбиты в стиле «помпадур», а глаза под изогнутыми как бы в удивлении бровями были ярко-зеленые, как незрелые оливки. Она схватила мою руку теплыми пухлыми маленькими ручками и прижала ее к своей пространной груди.

– Как мило, о, как мило, что вы приехали! – воскликнула она мелодичным голосом маленькой девочки, источая в равных количествах ошеломляющий запах пармских фиалок и бренди. – Как мило, о, как мило! Можно я буду звать вас Джерри? Разумеется, можно. Мои друзья зовут меня Матильда... Разумеется, это не мое настоящее имя. Мое настоящее имя Стефани Зиния... такое неуклюжее, как у патентованного лекарства. Мне больше нравится Матильда, а вам?

Я осторожно заметил, что, на мой взгляд, Матильда очень красивое имя.

– Да, утешительное старомодное имя. Имена так важны, как по-вашему? А вот он, – сказала она, поводя рукой в сторону человека, который ввел меня, – он зовет себя Деметриос. Я же зову его Мустафа.

Она взглянула на Мустафу и подалась вперед, едва не удушив меня запахом бренди и пармских фиалок, и вдруг прошипела по-гречески:

– Он незаконнорожденный турок.

Лицо Мустафы налилось краской, а усы встопорщились, придавая ему еще более бандитский вид.

– Я не турок, – огрызнулся он. – Вы врете.

– Ты турок, и тебя зовут Мустафа, – отозвалась графиня.

– Меня не... Я не... Меня не... Я не... – бессвязно лепетал слуга вне себя от ярости. – Вы врете.

– Не вру.

– Врете.

– Не вру.

– Врете.

– Не вру.

– Вы старая чертова врушка.

– Старая! – взвилась она, и ее лицо покраснело. – Как ты смеешь называть меня старой!.. Ты... ты турок.

Вы старая и жирная, – холодно отозвался Деметриос-Мустафа.

– Ну, это уж слишком! – пронзительно вскрикнула она. – Старая... жирная... Это уже слишком. Ты уволен. Предупреждаю тебя за месяц. Нет, уходи сейчас же, сын незаконнорожденного турка.

Деметриос-Мустафа выпрямился с царственным видом.

– Очень хорошо, – сказал он, – желаете ли вы, чтобы я подал завтрак и напитки, прежде чем уйти?

– Разумеется, – ответила графиня.

Он молча пересек комнату и извлек бутылку шампанского из ведерка со льдом позади кушетки, открыл ее и налил равные порции бренди и шампанского в три больших бокала. Подал нам по бокалу, а третий поднял сам.

– Предлагаю тост, – торжественно обратился он ко мне. – Выпьем за здоровье жирной старой врушки.

Я не знал, как поступить. Выпей я за этот тост, создалось бы впечатление, будто я разделяю его мнение насчет графини, а это было бы вряд ли вежливо; с другой стороны, если бы я отказался, слуга, похоже, был вполне способен отколотить меня. Я заколебался, как вдруг графиня, к моему изумлению, радостно захихикала, и на ее жирненьких щечках обозначились очаровательные ямочки.

– Не смей дразнить нашего гостя, Мустафа. Но не могу не признать, что тост хорош, – сказала она, единым духом осушая бокал.

Деметриос-Мустафа ухмыльнулся мне, блестя зубами в отблесках пламени.

– Пейте, кирие, – сказал он. – Не обращайте на нас внимания. Она живет для того, чтобы есть, пить и склочничать, и моя обязанность – доставлять ей все это.

– Глупости, – сказала графиня, хватая меня за, руку и подводя к кушетке, так что я почувствовал себя словно пристегнутым к маленькому жирному розовому облачку. – Глупости, я живу ради множества вещей, ради множества вещей. Ну, а ты не стой столбом, пьяница, выпивоха за мой счет. Поди позаботься о закуске.

Деметриос-Мустафа осушил свой бокал и вышел из комнаты. Графиня уселась на кушетку, сжимая мою руку в своих руках и лучезарно улыбаясь мне.

– Здесь так уютно, – радостно сказала она. – Только вы да я. Скажите, вы всегда ходите в такой заляпанной грязью одежде?

Я поспешно и сбивчиво объяснил, в чем дело.

– Так вы приехали на осле, – сказала она таким тоном, как будто осел Бог весть какое необыкновенное средство передвижения. – Очень разумно с вашей стороны. Я сама не доверяю автомобилям, они такие шумные и непослушные. Ненадежные. Помнится, когда мой муж был еще жив, у нас был автомобиль, такой большой, желтый. Но, Господи, это был сущий зверь. Он слушался мужа, но не желал слушаться меня. Однажды он мне назло наехал задним ходом на большой ларек с фруктами и овощами – несмотря на все мои старания остановить его, – а потом съехал с причала в море. Когда я вышла из больницы, я сказала мужу: «Генри», – сказала я, – так его звали – милое, буржуазное имя, не правда ли? Так на чем я остановилась? Ах, да. «Генри, – сказала я, – это злая машина. Она одержима злым духом. Ты должен продать ее». Так он и сделал.

Бренди и шампанское на пустой желудок вкупе с теплом донельзя разморили меня. Я испытывал приятное головокружение, кивал и улыбался, а графиня продолжала болтать.

– Мой муж был очень культурный человек, право, очень культурный. Он, знаете ли, собирал книги. Книги, картины, почтовые марки, металлические крышки от пивных бутылок, его влекло все, что имеет отношение к культуре. Перед самой смертью он начал собирать бюсты Наполеона. Вы бы поразились, сколько сделано бюстов этого ужасного маленького корсиканца. У моего мужа их было пятьсот восемьдесят два. «Генри, – сказала я ему, – Генри, пора остановиться. Либо ты кончишь собирать бюсты Наполеона, либо я оставлю тебя и уеду на Святую Елену». Я сказала это в шутку, только в шутку, и вы знаете, что он мне ответил? Он ответил, что собирается отправиться на отдых на Святую Елену – со всеми своими бюстами. Боже мой, какая приверженность! Это было невыносимо! Я согласна, чуточку культуры – это уместно, но нельзя же быть одержимым ею.

В комнату вошел Деметриос-Мустафа, наполнил наши бокалы и сказал:

– Завтрак будет через пять минут.

– Он был, если можно так выразиться, коллекционером по велению сердца, мой дорогой. Подумать только, как я дрожала всякий раз, когда видела этот фанатический блеск в его глазах! Однажды на окружной ярмарке он увидел комбайн, во-о-о какой огромный. Глаза у него загорелись, но уж тут я решительно воспротивилась. «Генри, – сказала я ему, – Генри, мы не станем загромождать все поместье комбайнами. Если тебе так уж необходимо, почему бы не коллекционировать что-нибудь разумное? Драгоценные камни, меха или еще что-либо в этом роде?» Господи, возможно, это была резкость с моей стороны, но что я могла поделать? Если бы я хоть на минуту расслабилась, он бы набил весь дом сельскохозяйственными орудиями.

В комнату снова вошел Деметриос-Мустафа.

– Завтрак готов, – сказал он.

Не переставая болтать, графиня вывела меня за руку из комнаты, и мы прошли выложенным изразцами коридором вниз по скрипящей лестнице в огромную кухню в подвальном помещении. На нашей вилле кухня тоже была достаточно велика, но по сравнению с этой она выглядела просто карликом. Эта кухня была вымощена каменными плитами, и в одном ее конце под булькающими котелками пылал и мерцал целый ряд костров из древесного угля. Стены были увешаны множеством медных котелков, чайников, блюд, кофейников, огромных сервировочных подносов и супниц. Все они светились розово-красным в отблесках пламени, ярко блестя и мерцая, словно жуки-скакуны. Посреди кухни стоял обеденный стол превосходно отполированного орехового дерева футов двенадцати длиной. Он был безукоризненно накрыт на две персоны – белоснежные салфетки, сверкающие столовые приборы. Два гигантских серебряных канделябра в центре стола возносили вверх белый лес зажженных свечей. Кухня, она же парадная столовая, производила поистине необыкновенный эффект. Здесь было очень жарко и столько вкусных запахов, что они почти забивали благоухания, исходящие от графини.

– Надеюсь, вы не имеете ничего против завтрака в кухне, – сказала графиня таким тоном, как будто и впрямь не было ничего унизительнее трапезы в таком скромном окружении.

Я ответил, что, по-моему, есть в кухне в высшей степени разумно, особенно зимой – так теплее.

– Совершенно верно, – сказала графиня, усаживаясь на стул, который поддерживал Деметриос-Мустафа. – К тому же, если бы мы ели наверху, меня б засыпал жалобами этот старый турок – ему, видите ли, далеко ходить.

– Я жалуюсь не на расстояние, а на количество еды, которую мне приходится таскать, – сказал Деметриос-Мустафа, разливая по бокалам светлое зеленовато-золотистое вино. – Если б вы не ели столько, все было бы не так плохо.

– А, кончай с жалобами и начинай подавать, – плаксиво сказала графиня, тщательно засовывая салфетку под свой подбородок с ямочкой.

Набравшись шампанского и бренди, я довольно сильно опьянел и был голоден как волк. Я в тревоге озирал орудия еды, лежавшие рядом с моей тарелкой, не зная, какое пустить в ход первым. Мне вспомнилось любимое мамино изречение: «Начинай снаружи и забирайся вглубь», но я все равно чувствовал себя не в своей тарелке. Надо выждать и посмотреть, что первым возьмет графиня, а затем последовать ее примеру. Это было неразумное решение, ибо вскоре обнаружилось, что она с утонченным безразличием брала какой попало нож, вилку или ложку, так что вскоре я совсем сбился с толку и стал поступать так же.

Первое блюдо, которое Деметриос-Мустафа поставил перед нами, был превосходный прозрачный суп с крохотными золотистыми блестками жира и гренками с ноготь величиной, плававшими, словно хрупкие маленькие плоты по янтарному морю. Он был необыкновенно вкусен, и графиня взяла две порции, хрумкая гренки с таким звуком, будто кто-то ступал по хрустким листьям. Деметриос-Мустафа вновь наполнил наши бокалы прозрачным, отдающим мускусом вином и поставил перед ними деревянную тарелку с крохотными обжаренными рыбками, покрытыми золотисто-коричневой корочкой. Их сопровождали большое блюдо с желто-зелеными ломтиками лимона и соусник, доверху наполненный каким-то незнакомым мне экзотическим соусом. Графиня навалила на свою тарелку гору рыбы, залила ее лавовым потоком соуса, затем обильно спрыснула лимонным соком рыбу, стол и себя. Она улыбнулась мне лучезарной улыбкой, и ее лицо теперь приобрело ярко-розовый цвет, а на лбу выступили бисеринки пота. Чудовищный аппетит, казалось, нисколько не умерял ее способности вести разговор, ибо она без умолку болтала.

– Как вам нравятся эти маленькие рыбки? Божественно! Разумеется, очень печально, что им суждено умереть столь молодыми, но что поделаешь. Какое наслаждение есть их целиком, нисколько не думая о костях! Вот уж воистину облегчение! Генри, мой муж, знаете ли, однажды начал коллекционировать скелеты. Господи Боже, дом выглядел и пах, как морг. «Генри, – сказала я ему, – Генри, этому должен быть положен конец. В тебе взыграло нездоровое желание смерти. Ты должен показаться психиатру».

Деметриос-Мустафа забрал пустые тарелки, налил нам красного вина, темного, как сердце дракона, а затем поставил перед нами блюдо бекасов – причем головки были свернуты таким образом, что длинные клювы как бы пронзали их самих, а пустые глазницы обвиняюще глядели на нас.

Они были пухленькие и поджаристые, и у каждого сбоку подрумяненный кусочек хлеба. Их, словно вороха осенних листьев, окружали тоненькие ломтики жареного картофеля, бледные зеленовато-белые свечи спаржи и зеленый горошек.

– Я просто не в состоянии понять вегетарианцев, – сказала графиня, энергично молотя вилкой по головке бекаса, чтобы сокрушить ее и добраться до мозга. – Генри однажды пытался стать вегетарианцем. Можете в это поверить? Но для меня это было невыносимо. «Генри, – сказала я ему, – этому должен быть положен конец. У нас в кладовке достаточно еды, чтобы накормить целую армию, и я не могу справиться с ней одна». Представьте себе, дорогой, я только что заказала два десятка зайцев. «Генри, – сказала я, – тебе придется расстаться с этой глупой причудой».

Мне пришло на ум, что, судя по всему, Генри, хоть и был самую малость несносным мужем, тем не менее прожил жизнь, полную несбывшихся надежд.

Деметриос-Мустафа убрал остатки бекасов и налил нам еще вина. Я чувствовал, как меня начинает раздувать от еды, и уповал лишь на то, что ее последует не слишком много. Но рядом с моей тарелкой по-прежнему находилось целое войско неиспользованных ножей, вилок и ложек, вот почему я с тревогой наблюдал, как Деметриос-Мустафа направляется к нам через мрачную кухню с огромным блюдом в руках.

– А! – сказала графиня, в волнении воздев свои пухленькие ручки. – Главное блюдо! Что это такое, Мустафа, что это такое?

– Дикий кабан, присланный Макрояннисом, – ответствовал Деметриос-Мустафа.

– О, кабан! Кабан! – пронзительно вскрикнула графиня, охватывая руками свои жирненькие щечки. – О, как чудесно! Я совсем забыла про него. Надеюсь, вы любите кабанину?

Я ответил, что это один из моих любимых видов мяса, и это было истинно так. Но, пожалуйста, только самый маленький кусочек.

– Ну конечно, – сказала она, склоняясь над большущим поджаристо-коричневым сочным окороком и отрезая от него толстые розовые ломти. Три из них она положила на тарелку – явно полагая, что это и есть, по любым меркам, маленький кусочек, – а затем принялась гарнировать их. Гарниром служили очаровательные маленькие золотистые лесные грибы-лисички с тонким, почти винным вкусом; крохотные кабачки, фаршированные каперсами со сметаной; картофелины, запеченные в мундире, аккуратно разрезанные и смазанные маслом; морковки, красные, как морозное зимнее солнце, и большие древесные стволы белого лука-порея, тушенного в сливках. Обозрев все это блюдо съестного, я украдкой расстегнул три верхние пуговицы на шортах.

– Мы ели столько кабанины, когда Генри был жив. Видите ли, он ездил стрелять кабанов в Албанию. А теперь кабанина у нас в редкость. Какое же это наслаждение! Хотите еще грибов? Нет? Ну и отлично. Теперь, я думаю, нам следует сделать передышку. Передышка, как я неизменно полагаю, необходима для хорошего пищеварения, – сказала графиня и наивно добавила: – К тому же она: дает возможность съесть еще больше.

Кабанина, хорошо вымоченная в вине с запахом какой-то травы и нашпигованная чесноком, благоухала и исходила соком, но все равно я едва одолел ее. Графиня же съела две порции равных объемов, после чего откинулась на спинку стула с лицом, залитым бледной красновато-коричневой краской, и отерла пот со лба совсем не подходящим для этой цели кружевным платком.

– Передышка, да? – улыбаясь мне, произнесла она заплетающимся языком. – Передышка, чтобы собраться с силами.

Я не ощущал в себе сил, с которыми можно было бы собраться, но предпочел умолчать об этом. И только кивнул, улыбнулся в ответ и расстегнул остальные пуговицы на шортах.

Во время передышки графиня курила длинную тонкую манильскую сигару и ела соленые орешки, без умолку болтая о своем муже. Передышка пошла мне на пользумне уже не так хотелось спать и я стал более непринужденным. Когда графиня в конце концов решила, что мы дали достаточный отдых нашим внутренним органам, и потребовала следующее блюдо, Деметриос-Мустафа принес два по-божески маленьких омлета с хрустящей коричневой корочкой снаружи и жидкие и сочные внутри, начиненные крошечными розовыми креветками.

– Что у тебя на десерт? – с полным ртом спросила графиня.

– Я ничего не готовил, – ответил Деметриос-Мустафа.

Глаза графини округлились и застыли.

– Ты не приготовил десерт? – сказала она голосом, в котором прорывались нотки ужаса, как будто слуга сознавался в каком-то гнусном преступлении.

– Я не успел, – сказал Деметриос-Мустафа. – Вы не вправе требовать от меня, чтобы я и обед приготовил, и сделал всю работу по дому.

– Но обойтись без сладкого! – в отчаянии проговорила графиня. – Завтрак без сладкого – это невозможно.

– Я купил немного меренг, – сказал Мустафа. – Придется удовольствоваться ими.

– О, как чудесно! – сказала графиня, вновь сияющая и счастливая. – Это как раз то, что нужно.

Мне это было вовсе не нужно. Меренги были большие и белые, хрупкие, как коралл, с льющимся через край кремом. Вот когда я пожалел, что не взял с собой Роджера, – он мог бы сидеть под столом и поглотить половину того, что мне предлагалось, поскольку графиня была слишком занята собственной тарелкой и собственными воспоминаниями, чтобы по-настоящему сосредоточиться на мне.

– Ну как? – спросила она наконец, проглотив последний кусок меренги и смахивая с подбородка белые крошки. – Ну как, вы насытились? Или не возражаете съесть чуточку чего-нибудь еще? Скажем, фруктов? Правда, в это время года их не так уж много.

Я сказал: нет, большое спасибо, я вполне сыт.

Графиня вздохнула и проникновенно взглянула на меня. Я уверен, ничто не доставило бы ей большего удовольствия, чем напичкать меня еще двумя-тремя блюдами.

– Вы едите недостаточно, – сказала она. – В вашем возрасте мальчикам следует есть больше. Вы слишком худы. Ваша матушка кормит вас как следует?

Представляю себе, как разгневалась бы мама, услышав эту инсинуацию. Я сказал да, мама превосходно готовит и все мы питаемся роскошно.

– Рада слышать это, – сказала графиня. – Но все равно вы кажетесь мне чуточку изможденным.

Я не мог произнести этого вслух, но причиной тому, что я начал выглядеть изможденным, было покушение съеденной пищи на мой желудок: оно уже давало себя знать. Я объяснил как можно вежливее, что мне, пожалуй, пора трогаться в обратный путь.

– Ну конечно же, мой дорогой, – сказала графиня. – Боже мой, уже четверть пятого. Как летит время!

Она вздохнула при мысли об этом, затем ее лицо заметно просветлело.

– Как бы то ни было, теперь почти время пить чай. Вы и в самом деле не хотите задержаться и съесть чего-нибудь еще?

Я сказал: нет, мама будет беспокоиться обо мне.

– Так, дайте мне подумать, – сказала графиня. – Зачем же вы пришли? Ах да, за совой. Мустафа, принеси мальчику сову, а мне кофе и тех чудесных турецких сладостей, что в гостиной.

Мустафа появился с картонной коробкой, перевязанной бечевкой, и вручил ее мне.

– Я бы не стал открывать ее, пока не добрался бы домой, – сказал он. – Она совсем дикая.

При мысли, что, если я не поспешу с отъездом, графиня пригласит меня разделить с ней турецкие сладости, я пришел в ужас, а посему сердечно поблагодарил обоих за сову и откланялся.

– Ну что ж, – сказала графиня. – Очень мило было встретиться с вами, право, очень мило. Вы должны непременно приехать еще – лучше всего весной или летом, когда у нас выбор фруктов и овощей побогаче. Мустафа умеет приготовить осьминога так, что он просто тает во рту.

Я заверил ее, что чрезвычайно охотно приеду еще, отметив про себя, что, если на это решусь, заблаговременно поголодаю дня три.

– Вот, – сказала графиня, всовывая апельсин мне в карман, – возьмите это. На случай, если вы проголодаетесь в пути.

Когда я взобрался на Салли и мы потрусили рысцой вниз по подъездной аллее, она крикнула:

– Езжайте поосторожнее!

С серьезным выражением лица, прижав сову к груди, я сидел на Салли, пока мы не выехали за ворота поместья. Но вскоре тряска, которую я претерпевал, стала непереносимой. Я спешился, зашел за оливковое дерево, и там меня основательно вывернуло наизнанку, после чего я почувствовал себя гораздо лучше.

Добравшись домой, я пронес сову наверх в свою спальню, открыл коробку и высадил трепыхающуюся, щелкающую клювом сову на пол. Собаки, собравшиеся вокруг нас посмотреть на мое новое приобретение, поспешно отступили назад. Они знали, на что способен Улисс в дурном расположении духа, а эта сова была втрое больше его. Она показалась мне одной из самых красивых птиц, каких мне доводилось видеть. Перья на ее спине и крыльях были золотистые, как пчелиные соты, с бледными пепельно-серыми пятнами; грудка сплошь кремово-белая, а маска из белых перьев вокруг темных, до странности восточного типа глаз резко очерчена и такая накрахмаленная с виду, как круглый плоеный жесткий воротник Елизаветинской эпохи.

Крыло ее было не в таком плохом состоянии, как я опасался. Оно было сломано, но без нагноения, и после получасовой борьбы, в течение которой сова несколько раз сумела пустить кровь, мне, к моему удовлетворению, удалось взять крыло в лубок. Сова – я решил назвать ее Лампадуза просто потому, что это имя мне нравилось, – по всей видимости, испытывала воинственный ужас перед собаками, решительно не желала подружиться с Улиссом и с нескрываемым отвращением взирала на Августуса Пощекочи-Брюшко. Мне казалось, что ей будет лучше, если она обоснуется в каком-нибудь темном, уединенном уголке, поэтому я отнес ее на чердак. Там была совсем крохотная комнатка с маленьким окошком, до того грязным и затянутым паутиной, что оно едва пропускало свет. В ней было покойно и сумрачно, как в пещере, и я рассчитывал, что здесь Лампадуза окончательно выздоровеет. Я ссадил ее на пол, поставил перед ней большое блюдце с рубленым мясом и хорошенько запер дверь, чтобы никто ее не потревожил. Вечером, когда я пришел навестить сову, захватив с собой мертвую мышь в качестве. подарка, она как будто чувствовала себя значительно лучше. Во всяком случае, она съела большую часть мяса и теперь шипела и щелкала на меня клювом, с частым легким постукиванием бегая по полу, распустив крылья и глядя на меня горящими глазами. Обрадованный ее явными успехами, я оставил сову с мышью и улегся спать.

Несколько часов спустя меня разбудили голоса, доносящиеся из маминой комнаты. Теряясь со сна в догадках, что может делать семья в столь поздний час, я встал с постели, высунул голову из двери спальни и прислушался.

– Говорю вам, это ужас какой огромный домовой, – сказал Ларри.

– Это не может быть домовой, милый, – сказала мама. – Домовые бросаются вещами.

– Ну кто бы то ни был, он звякает цепями там наверху, – заявил Ларри, – и я хочу, чтоб его изгнали. Вы с Марго слывете знатоками загробной жизни. Так вот, поднимитесь наверх и избавьте нас от него.

– Я не пойду наверх, – дрожащим голосом сказала Марго. – Это может быть все что угодно. Это может быть злой дух.

– Он чертовски злой, это верно, – согласился Ларри. – Вот уже час, как он не дает мне заснуть.

– Ты уверен, что это не ветер или еще что-нибудь, милый? – спросила мама.

– Мне кажется, я умею отличить ветер от треклятого привидения, что играет по всему дому цепями с ядрами, как на ноге каторжника, – ядовито произнес Ларри.

– А может, это воры? – спросила Марго скорее для того, чтобы придать себе уверенности, чем для чего-либо другого. – Может, это воры и надо разбудить Лесли?

Спросонок да к тому же еще слегка осоловелый от спиртного, выпитого у графини, я никак не мог взять в толк, о чем речь. Ситуация казалась не менее интригующей, чем все прочие конфликты, которые мои родные горазды были провоцировать в самые неподходящие часы дня и ночи, посему я подошел ближе и заглянул в дверь. Ларри прохаживался по комнате взад-вперед, при этом его халат царственно шелестел.

– Что-то надо предпринять, – сказал он. – Я не могу спать, когда у меня над головой звякают цепями, а если я не высплюсь, я не могу писать.

– Не понимаю, чего ты ожидаешь от нас, говоря, что надо что-то предпринять, милый, – сказала мама. – Я уверена, что это ветер.

– Да, ты не вправе ожидать, чтобы мы пошли наверх, – заметила Марго. – Ты мужчина, ты и иди.

– Послушай, – сказал Ларри, – ведь это ты вернулась из Лондона вся в эктоплазме, с разговорами о бесконечном. Очень может быть, это какое-нибудь исчадие ада, которое ты вызвала во время одного из своих сеансов, и оно последовало за тобой. Выходит, это твой любимчик. Вот и иди, управляйся с ним.

При слове «любимчик» я вздрогнул. Неужели это Лампадуза? Как у всех сов, крылья у сипух мягкие и бесшумные, словно зонтики одуванчика. Нет, не может быть, чтобы это она производила шум, похожий на грохотанье цепи на ноге каторжника.

Я вошел в комнату и осведомился, о чем они все толкуют.

– Это всего только привидение, милый, – утешительно сказала мама. – Ларри обнаружил привидение.

– Оно на чердаке, – возбужденно пояснила Марго. – Ларри утверждает, оно последовало за мной из Англии. Уж не Мауэйк ли это?

– Ну, мы не будем ворошить прошлое, – твердо сказала мама.

– Мне безразлично, кто это, – заявил Ларри. – Какой именно из ваших лишенных телесной оболочки друзей. Я хочу, чтобы его убрали.

Я сказал, что, быть может, это Лампадуза, хотя на этот счет у меня очень большие сомнения.

– А что это такое? – осведомилась мама.

Я объяснил, что это сова, которую мне подарила графиня.

– Я должен был это предвидеть, – сказал Ларри. – Должен был предвидеть. Не знаю, почему это сразу не пришло мне в голову.

– Ну-ну, милый, – сказала мама. – Это всего-навсего сова.

– Всего-навсего сова! – возмутился Ларри. – Она грохочет там наверху, как целый танковый батальон. Скажи ему, чтобы он убрал ее с чердака.

Я сказал, что мне и самому непонятно, почему Лампадуза подняла такой шум, – ведь совы тишайшие создания... Они парят ночью на бесшумных крыльях, как хлопья пепла...

– Ну у этой нет бесшумных крыльев, – сказал Ларри. – Эта гремит, словно целый совиный джаз. Поди и выкинь ее!

Я поспешно взял фонарь и поднялся на чердак. Открыв дверь, я сразу понял, в чем дело: Лампадуза уничтожила мышь, после чего обнаружила длинный обрезок мяса в своем блюдце. За долгий жаркий день мясо затвердело и присохло к донышку блюдца. Лампадуза, решив, что этот кусок мяса послужит ей легкой закуской, позволяющей дожить до рассвета, всячески пыталась оторвать его от блюдца. И хотя ее острый, изогнутый, янтарного цвета клюв вошел в мясо, оно никак не желало расставаться с блюдцем. Теперь Лампадуза, угодив в ловушку, безуспешно хлопала крыльями и бегала по полу, гремя и звеня блюдцем по деревянным доскам в попытках отделаться от него. Я высвободил сову из затруднительного положения, принес ее в мою спальню и для верности заключил в картонную коробку.