Глава девятая ЕЖИ И МОРСКИЕ ВОЛКИ

С наступлением весны мы перебрались на новую виллу, элегантную и белоснежную, затененную огромной магнолией и расположенную среди оливковых рощ неподалеку от нашего первого дома. Она стояла на склоне холма, господствуя над плоской обширной местностью, размеченной наподобие гигантской шахматной доски оросительными канавами, между которыми, как я знал, были поля. В сущности, это были старые венецианские варницы, в старину в них собирали соленую воду, устремлявшуюся в канавы из большого соленого озера, к берегам которого они выходили. Озеро давным-давно заилилось, и канавы, ныне затопляемые пресной водой с холмов, служили отличной оросительной системой для покрытых бурной растительностью полей. Здесь в изобилии водилась всякая живность, и поэтому эта местность была для меня одним из излюбленных уголков.

Весна на Корфу никогда не бывает затяжной. Словно бы совершенно внезапно зимние ветры сдувают с неба облака, так что оно сияет ясно-голубым, как живокость, светом, и так же внезапно зимние дожди затопляют долины дикорастущими цветами; розовые пирамидальные орхидеи, желтые крокусы, длинные бледные колоски злато-цветника, голубые глаза гадючьего лука смотрят на тебя из травы, и словно окунутые в вино ветреницы склоняются под малейшим дуновением ветерка. Ожившие оливковые рощи полнятся шорохами прилетевших птиц; лососево-розовые с черным удоды с удивленно приподнятыми гребешками тычут свои длинные изогнутые клювы в мягкую землю между кустиками изумрудно-зеленой травы; щеглы в золотисто-алом и черном оперении, трезвоня и присвистывая, весело, словно танцуя, перескакивают с ветки на ветку. Вода в оросительных канавах зеленеет от водорослей, переплетенных низками лягушачьей икры наподобие ожерелий из черного жемчуга; изумрудно-зеленые лягушки квакают друг на друга; пресноводные черепахи с черными, как эбеновое дерево, панцирями вскарабкиваются на берег, чтобы вырыть нору и отложить яйца. Стрекозы синевато-стального цвета, тоненькие, словно нитка, выводятся из личинок и, подобно дыму, плывут через подлесок в удивительном, как бы застывшем полете. Наступает пора, когда берега канав зажигаются по ночам пульсирующим зеленовато-белым светом тысяч светлячков, а днем мерцают ягодами земляники, свисающими наподобие красных фонариков в тени. Это волнующая пора, пора исследований и новых открытий, пора, когда, перевернув бревно, можешь наткнуться на что угодно, начиная с гнезда полевки и кончая блестящими извивающимися детенышами слепозмейки, словно отлитыми из бронзы и отполированными.

Однажды днем, когда я бродил внизу по полям в надежде поймать несколько коричневых водяных змей, что водились в оросительных канавах, издали, примерно через шесть полей, меня окликнула старая женщина, с которой я был немного знаком. Стоя по щиколотки в жирном суглинке, она перекапывала землю мотыгой с широкой лопастью на коротком черенке. На ней были грубые толстые чулки из овечьей шерсти, какие крестьяне обычно надевают для такой работы.

– Я кое-что нашла для тебя! – крикнула она. – Иди скорей.

Добраться до нее быстро было невозможно, ибо каждое поле со всех сторон окружали оросительные канавы, и отыскивать мостки через них – все равно что отыскивать путь в лабиринте.

– Скорее! Скорее! – пронзительно кричала старая женщина. – Они разбегаются. Скорее!

Я бежал, прыгал, семенил, едва не сваливаясь в канавы и на всех парах мчась через шаткие дощатые мостки, и наконец, тяжело переводя дух, подскочил к ней.

– Вот, – она повела рукой. – Вот. Смотри, как бы они тебя не укусили.

Оказалось, она откопала из-под земли ворох листьев, в котором шевелилось что-то белое. Я тихонько разворошил листья черенком сачка и, к своему восхищению, увидел четырех толстеньких новорожденных ежат, розовых, как цикламен, с мягкими белоснежными иглами. Они были еще слепые и извивались и тыкались носами друг в друга, как выводок крохотных поросят. Я забрал их и осторожно положил себе за пазуху, поблагодарил крестьянку и отправился домой. Я волновался за своих новых любимцев главным образом потому, что они были такие маленькие. У меня уже жили два взрослых ежа, Зудючка и Чесучка; свои клички они получили потому, что давали приют полчищам блох. Однако они не были по-настоящему ручными. Эти же детеныши, думалось мне, вырастут совсем иными, я буду для них все равно что мать. В моем воображении уже рисовалась такая картина: вот я гордо шагаю по оливковым рощам, предшествуемый собаками, Улиссом и двумя сороками, а за мной по пятам трусят четыре ручных ежа, которых я научил разным трюкам.

Мои родные сидели на веранде под виноградными лозами, занятые каждый своим делом. Мама вязала, время от времени считая петли вслух и чертыхаясь, когда ошибалась в счете. Лесли, сидя на корточках на каменном полу, тщательно отвешивал порции пороха и маленькие кучки дроби и набивал ими блестящие красные патронные гильзы. Ларри читал какую-то толстенную книгу и то и дело с раздражением поглядывал на Марго, а та знай себе строчила на швейной машинке какое-то прозрачное одеяние и, безбожно фальшивя, напевала единственную запомнившуюся ей строку из любимой модной песенки.

«Она была в маленьком синем жакете, – щебетала Марго. – Она была в маленьком синем жакете. Она была в маленьком синем жакете. Она была в маленьком синем жакете».

– Единственное, что восхищает в твоем пении, – это твое упорство, – сказал Ларри. – Любой другой на твоем месте давно бы спасовал, признал свое поражение перед лицом факта, что он не способен воспроизвести мотив и запомнить самые простые слова.

Он бросил на пол недокуренную сигарету, чем вызвал взрыв негодования у Лесли.

– Осторожно, тут порох! – рявкнул тот.

– Лесли, милый, – сказала мама, – право же, не надо так кричать, ты сбил меня со счета.

Я с гордым видом достал своих ежат и показал маме.

– Ах, какая прелесть, – сказала она, благосклонно вглядываясь в них сквозь очки.

– О Господи! Неужто он опять притащил что-то новое? – спросил Ларри, с отвращением взирая на розовое потомство в белых иголочках. – Что это? – осведомился он.

Я объяснил, что это маленькие ежата.

– Не может быть, – сказал он. – Ежи сплошь бурые.

Невежество моих родных относительно мира, в котором они обитали, всегда было для меня источником беспокойства, и я никогда не упускал случая вразумить их. Я объяснил, что ежиха не может родить детенышей, покрытых жесткими иглами, не претерпевая при этом самых изощренных мучений, вот почему они и родятся с такими эластичными, как резина, белыми иголочками, которые легко, как перышко, можно согнуть пальцами. Со временем, когда ежи подрастут, иголочки потемнеют и отвердеют.

– Как же ты думаешь кормить их, милый? – спросила мама. – У них такие маленькие ротики, и, уж наверное, они еще сосут молоко.

Я ответил, что видел в одном магазине в городе полный детский комплект для выхаживания младенцев. В него входило несколько никчемных предметов, например целлулоидная кукла, пеленки, детский стульчак и тому подобное, но мое внимание привлекла миниатюрная бутылочка для детского питания с набором крохотных красных сосок. Вот, сказал я, идеальное приспособление для вскармливания ежат, а стульчак, куклу и прочие принадлежности можно отдать какому-нибудь достойному крестьянскому ребенку. Но тут есть одна маленькая закавыка: в последнее время мне пришлось пойти на довольно большие затраты (как, например, покупка проволоки для клетки, в которой будут содержаться сороки) и я израсходовал мои карманные деньги.

– Ну что же, милый, – слегка колеблясь, сказала мама, – если комплект стоит не слишком дорого, я, пожалуй, куплю его для тебя.

Я сказал, что комплект вовсе не дорогой, если учесть, что вся покупка будет как бы капиталовложением, ибо мы не только приобретем бесценную бутылочку для выкармливания, которая пригодится и для других животных, но и вырастим четырех ручных ежей да в придачу осчастливим какого-нибудь ребенка. Существует ли лучший способ тратить деньги? – спросил я. Итак, комплект был куплен. Маленькая крестьянская девочка, к которой я питал симпатию, с превеликой радостью получила куклу, стульчак и все прочее, а я приступил к нелегкой задаче выкармливания ежат. Они поселились у меня под кроватью в большой картонной коробке, выстланной ватой, а на ночь, чтобы они не мерзли, я ставил ящик на бутылку с горячей водой. Мне хотелось, чтобы они спали в постели вместе со мной, но мама возразила, что это не только негигиенично, но и рискованно: я могу повернуться ночью и заспать ежат. Как выяснилось, лучше всего им подходило разбавленное водой коровье молоко, и я прилежно кормил их три раза в день и один раз среди ночи. Ночная кормежка пошла не так гладко, ибо, чтобы не проспать, я позаимствовал у Спиро большой жестяной будильник. Он делал свое дело с треском ружейной пальбы и, к сожалению, будил не только меня, но и моих домашних. В итоге мама – столь громогласны были их жалобы – предложила, чтобы я дополнительно кормил ежат поздно вечером, а не в два часа ночи и не поднимал весь дом на ноги. Так я и поступил, и ежата чувствовали себя превосходно и подрастали. У них прорезались глазки, а иголки из белоснежных стали серыми и отвердели. В эту пору, как я и предполагал, они признали меня за мать и пытались вскарабкаться на край коробки, когда я открывал ее; они толкались и рвались к первому глотку из бутылки, издавая чуть слышный пыхтящий писк и ворчанье. Я ужасно гордился ими и предвкушал тот день, когда они побегут за мной через оливковые рощи.

Но в один прекрасный день наши друзья пригласили нас с мамой провести конец недели у них на крайнем юге острова, и я не знал, как быть. С одной стороны, мне очень хотелось поехать к ним, ибо на песчаных, с мелководьями побережьях юга можно было отлично поохотиться на сердцевидных морских ежей, которые, собственно говоря, мало чем отличаются от обычных ежат. Они имеют форму сердечка и покрыты мягкими иглами, образующими хвост хохолком сзади и нечто вроде колючего головного убора индейцев вдоль спины. До сих пор я нашел лишь одного ежа, расплющенного морскими волнами до неузнаваемости, но, по словам Теодора, юг острова изобилует ими и искать их надо в песке на глубине двух-трех дюймов. С другой стороны, на руках у меня был выводок сжат, взять их с собой я не мог, а так как мама уезжала, у меня не было человека, на которого я мог бы оставить их со спокойной душой.

– Я присмотрю за ними, – вызвалась Марго. – Такие милые маленькие зверюшки.

Меня взяло сомнение. Осознает ли она, спросил я, всю сложность ухода за ними? Например, то, что вату в их коробке следует менять три раза в день? Что пьют они только разбавленное коровье молоко? Что молоко надо подогревать до комнатной температуры и не более того? А важнее всего, что за раз каждому полагалось скармливать лишь полбутылочки молока? Ибо я очень скоро обнаружил, что, дай им только волю, они напьются до бесчувственного состояния, и тогда в лучшем случае придется менять вату гораздо чаще.

– Не говори глупостей, – сказала Марго. – Уж, конечно, я сумею позаботиться о них. Возиться с младенцами и зверюшками мне не в новинку. Ты только запиши на листе бумаги, что мне следует делать, и они будут в полном порядке.

Марго была так разгневана моим недоверием, что в конце концов я неохотно уступил. Я уговорил Ларри, который, по счастью, оказался в хорошем расположении духа, отпечатать на машинке подробный список того, что следует и чего не следует делать людям, выращивающим ежей, и преподал Марго практический курс подогревания бутылочки и смены ваты.

– Похоже, они ужасно голодные, – сказала она, вынимая поочередно извивающихся пискунов из коробки и суя кончик соски в их жадные рты.

Я ответил, что они всегда такие. Не стоит обращать на это внимание. Они жадны по натуре.

– Бедные маленькие зверюшки, – сказала Марго.

Эти слова должны были бы послужить мне предостережением.

Я провел чудесный уик-энд. Правда, я жутко обгорел на обманчиво нежном весеннем солнце, но вернулся победно с восемью сердцевидными ежами, четырьмя новыми раковинами для своей коллекции и воробышком, выпавшим из гнезда. На вилле, претерпев лай, лизание и покусывания собак, которыми они всегда приветствовали меня, стоило мне отсутствовать более двух часов, я с жадным любопытством спросил Марго, как поживают мои ежи-малютки.

– Теперь они в полном порядке, – ответила она. – Но право же, Джерри, я совершенно уверена, что ты дурно обращаешься со своими любимцами. Ты чуть не уморил до смерти маленьких бедных зверюшек. Они так голодали. Ты представить себе не можешь.

С упавшим сердцем выслушал я эти слова сестры.

– Они умирали с голоду, бедняжки. Знаешь, они за раз выпивали по две бутылочки каждый?

Я в ужасе бросился в свою спальню и вытащил из-под кровати коробку. В ней лежали мои четыре ежонка, невероятно раздутые. Животики у них были такие большие, что они могли лишь слабо шевелить ножками, ничуть не продвигаясь вперед. Они выродились в розовые мешки, полные молока и словно сединой покрытые иглами. Все они испустили дух в ту же ночь, и Марго безутешно рыдала над их надутыми, как воздушные шары, трупиками. Но ее горе не послужило мне утешением, ведь теперь ежи не будут послушно трусить за мной через оливковые рощи. В наказание и постоянное напоминание попустительнице сестре я вырыл в саду четыре могилки, поставил четыре маленьких креста и четыре дня не разговаривал с Марго.

Однако я не долго горевал о скончавшихся ежах, ибо в это время на острове вновь появились Дональд и Макс. Они победоносно приплыли на тридцатифутовой яхте, и Ларри ввел в нашу семью капитана Крича.

Мы с мамой провели очень приятный день в оливковых рощах, она – собирая дикорастущие цветы и травы, язанятый ловлей вновь появившихся бабочек. Усталые, но довольные, мы заторопились обратно на виллу к чаю. Приблизившись к дому, мама вдруг остановилась.

– Кто это сидит у нас на веранде? – спросила она.

Я был занят бросанием палок собакам и потому не сразу обратил внимание. Но, подняв голову, и я увидел фигуру незнакомца в измятых белых парусиновых брюках, растянувшегося на веранде.

– Кто это? Ты видишь? – возбужденно спрашивала мама.

В то время ее терзала мысль о том, что директор нашего банка в Англии может в любой момент прилететь на Корфу с целью обсудить превышение нашего кредита, вот почему незнакомая фигура на веранде подстегнула ее страхи.

Я внимательно осмотрел незнакомца. Это был старый, почти совсем лысый мужчина, только на затылке росли жидкие волосы, длинные, белые и всклокоченные, как пушок чертополоха поздним летом. У него была такая же неопрятная белая борода и усы. Я заверил маму, что, по моему разумению, он нисколько не походит наружностью на директора банка.

– О Господи, – обеспокоенно сказала она. – Он непременно прибудет сейчас. А у меня совершенно ничего нет к чаю. Интересно, кто бы это мог быть?

Когда мы приблизились, незнакомец, дотоле мирно дремавший, вдруг проснулся и увидел нас.

– Эй, на море! – крикнул он так зычно и так внезапно, что мама споткнулась и чуть не упала. – Эй, на море! Должно быть, вы матушка Даррелл, а ты, конечно, ее сын. Ларри все рассказал мне о вас. Лезьте на борт.

– О Господи, – прошептала мама. – Это еще один из дружков Ларри.

Мы подошли ближе, и я увидел, что у нашего гостя на редкость необычное лицо, розовое и все в извилистых морщинах, как грецкий орех. Его хрящеватому носу, повидимому, в свое время досталось столько жестоких ударов, что он извилисто спускался вдоль по лицу наподобие змеи. Челюсть также претерпела аналогичную судьбу и была сдвинута набок, будто невидимая нить связывала ее с правым ухом.

– Ужасно рад познакомиться с вами, – сияя слезящимися глазами, сказал он с таким видом, словно сам был хозяином этой виллы. – Вот так бабенция! Вы выглядите лучше, чем мне описывал ваш сын.

Мама оцепенела и выронила ветреницу из букета, который она несла в руках.

– Я, – сказала она с чопорным достоинством, – миссис Даррелл, а это мой сын Джеральд.

– Меня зовут Крич, – сказал старик. – Капитан Патрик Крич. – Он выдержал паузу и аккуратно пустил обильную струю слюны поверх перил точнехонько в мамину любимую клумбу циний, – Лезьте на борт, – повторил он, весь пыша добродушием. – Рад вас видеть.

Мама нервно прокашлялась.

– Мой сын Лоренс здесь? – спросила она, обретая мелодичный аристократический голос, что с ней бывало лишь в крайне напряженные моменты.

– Нет, нет, – ответил капитан Крич. – Я простился с ним в городе. Он сказал, чтобы я ехал к вам на чай. Он сказал, что вскоре будет на борту.

– Садитесь же, – сказала мама, стойко выдерживая роль хозяйки. – Если вы не против чуточку подождать, я пойду напеку пшеничных лепешек.

– А, лепешек? – отозвался капитан Крич, озирая маму с таким сладострастием, что она уронила еще два цветка. – Я люблю лепешки и женщин, расторопных в камбузе.

– Джерри, – ледяным тоном произнесла мама, – займи капитана Крича, пока я буду готовить чай.

Она поспешно и, признаться, не самым достойным образом удалилась, а я остался единоборствовать с капитаном Кричем.

Он снова опустился на стул и уставился на меня своими слезящимися глазами из-под клочковатых белых бровей. Его пристальный взгляд несколько нервировал меня. Тем не менее, сознавая свои обязанности хозяина, я протянул ему коробку с сигаретами. Он заглянул в нее, словно в колодец, при этом его челюсть ходила с боку на бок, словно живот чревовещателя.

– Смерть! – воскликнул он вдруг, и так энергично, что коробка с сигаретами чуть не вывалилась у меня из рук. Он откинулся на спинку стула и вновь уставился на меня слезящимися голубыми глазами.

– Сигареты – это смерть, малыш, – сказал он, пошарил в кармане брюк, извлек оттуда короткую трубку, черную и шишковатую, как кусок древесного угля, и сунул ее в рот, отчего челюсть его приобрела еще более кривобокий вид. – Не забывай, – добавил он, – трубка – лучший друг настоящего мужчины.

Он оглушительно захохотал собственной шутке, и я из чувства долга последовал его примеру. Он встал, пустил обильную струю слюны поверх перил веранды и снова шмякнулся на стул. Я лихорадочно искал предмет разговора. Ничто не приходило на ум. Вряд ли его заинтересует, что сегодня я впервые услышал стрекот цикад или что курочка, принадлежащая Агати, снесла шесть яиц величиной с лесной орех. Поскольку, судя по всему, круг его интересов ограничивался лишь тем, что относится к морю, я спрашивал себя, может, его взволнует новость, что Таки, который не мог позволить себе роскоши обзавестись лодкой, отправился на ночную рыбалку (одной рукой держа фонарь над головой, а в другой зажав трезубец) и всадил трезубец себе в ногу приняв ее за какую-то диковинную рыбу? Но тут капитан Крич, глядя на меня из-за клубов жирного дыма, извергаемого трубкой, сам начал разговор.

– Тебя удивляет мое лицо, правда, малыш? – обвиняюще спросил он, и я заметил, что при этих словах его щеки стали еще более розовыми и лоснящимися, как атлас. Не успел я дать отрицательный ответ, как он продолжал: – Это случилось при работе с парусами. Да, при работе с парусами. Когда мы огибали мыс Горн. Дул свирепый ветер, прямо из заднего прохода Земли. Я упал, понимаешь? Паруса хлопали и ревели со страшной силой. Веревка выскользнула у меня из пальцев, словно намасленная. Я упал ничком на палубу. Мне помогли, чем могли... Разумеется, на борту не было врача. – Он выдержал паузу и задумчиво ощупал челюсть. Я, завороженный, сидел, как прикованный к стулу. – К тому времени, как мы добрались до Чили, все затвердело, словно цемент, – сказал он, продолжая поглаживать челюсть. – Тогда мне было шестнадцать лет.

Я колебался: следует выразить ему сочувствие или нет, но он погрузился в собственные мысли, и его голубые глаза приобрели отсутствующее выражение. Тут на веранде появилась мама и остановилась: наша неподвижность поразила ее.

– Чили, – с наслаждением произнес капитан. – Чили. Там я впервые подцепил триппер.

Мама вздрогнула и громко прокашлялась.

– Джерри, помоги мне принести чай, – сказала она.

Вдвоем мы принесли на веранду чайник, молочник, чашки и тарелки с золотисто-желтыми лепешками и гренками.

– Вкуснотища, – проговорил капитан Крич, набивая рот лепешкой. – Спасает от урчания в животе.

– Мм... Вы надолго думаете остановиться у нас? – спросила мама с явной надеждой, что он ответит отрицательно.

– Может быть, буду жить здесь на пенсии, – невнятно произнес капитан, смахивая крошки с усов. – У вас тут местечко что надо. Могу бросить здесь якорь.

Из-за поврежденной челюсти он был вынужден шумно прихлебывать чай. Я заметил, что лицо мамы становится все более озабоченным.

– Мм... У вас есть судно? – спросила она.

– Нет, черт побери, – ответил капитан, хватая еще одну лепешку. – Жить на пенсию, вот я о чем. Теперь у меня будет время вплотную заняться бабешками.

При этих словах он окинул маму оценивающим взглядом, не переставая энергично разжевывать лепешку.

– Постель без женщины все равно что корабль без трюма, – заметил он.

К счастью, мама была избавлена от необходимости отвечать ему, так как в эту минуту к дому подъехали на автомобиле остальные домашние с Дональдом и Максом в придачу.

– Муттер, вот мы и приехайт, – возвестил Макс, лучезарно улыбаясь и нежно обнимая ее. – И я вижу, мы есть подоспевайт прямо к чай. Бабешки! Как чудесно! Дональд, у нас бабешки к чаю!

– Лепешки, – поправил Дональд.

– Пшеничные, – уточнила мама.

– Мне припоминается одна бабешка из Монтевидео, – сказал капитан Крич. – Замечательная была сука. За два дня обслужила весь экипаж. Нынче таких выносливых не выводят.

– Кто этот отвратительный старик? – спросила мама, едва ей представилась возможность загнать в угол Ларри, оторвав его от чаепития, которое было в самом разгаре.

– Его зовут Крич, – ответил Ларри.

– Это мне известно, – сказала мама, – но с какой стати ты пригласил его к нам?

– Он забавный старикан, – ответил Ларри, – и едва ли у него много денег. Надо полагать, он приехал на остров жить на крохотную пенсию.

– Он не будет жить на пенсию у нас, – твердо сказала мама. – Будь добр, не приглашай его больше к нам.

– Я думал, он тебе понравится, – сказал Ларри. – Он объехал весь свет и даже был в Индии. Он может рассказать кучу самых замечательных историй.

– Что касается меня, то он может и дальше разъезжать по свету, – сказала мама. – Истории, которые я пока слышала, на мой взгляд, отнюдь не замечательные.

Капитан Крич, раз обнаружив, как он выражался, нашу «якорную стоянку», зачастил к нам. Обычно он появлялся, мы подметили это, как раз к еде, выкликая: «Эй, на судне! Можно подняться к вам на борт потрепаться?» Поскольку было совершенно очевидно, что он не случайно проходил две с половиной мили через оливковые рощи, чтобы добраться до нас, было трудно отказать ему в возможности «подняться на борт», и мама, бормоча под нос что-то не самое доброе, бросалась на кухню разбавлять суп и нарезать сосиски, дабы капитан Крич мог присоединиться к нам. Он потчевал нас рассказами из своей морской жизни и сыпал названиями мест, где побывал. С его изуродованных губ соблазнительно срывались названия, которые я знал только по картам: Тринкомали, Дарвин и Дурбан, Буэнос-Айрес, Веллинггон и Калькутта, Галапагосские и Сейшельские острова и острова Товарищества. Казалось, нет такого уголка земного шара, куда бы он не добрался. Свои рассказы он уснащал пространными и донельзя вульгарными хоровыми песнями матросов и прибаутками такой биологической изощренности, что, к счастью, мама их не понимала.

Затем настал незабываемый день, когда капитан Крич явился незваным гостем к чаю, в то время как мы принимали местного английского священника с женой – скорее из чувства долга, чем из религиозных соображений. К нашему изумлению, капитан Крич вел себя на диво прилично. Он обменялся со священником мнениями насчет морских змей и высоты приливных волн и объяснил жене священника разницу между долготой и широтой. Его манеры были образцовыми, и мы вполне гордились им, как вдруг, к концу чаепития, жена священника с необыкновенной ловкостью перевела разговор на тему о своих детях. Этот предмет был для нее всепоглощающим; впору было подумать, что она единственная женщина в мире, которой доводилось рожать детей, и к тому же они были зачаты безукоризненно. Угостив нас десятиминутным монологом о невероятной проницательности своего потомства, она на мгновение умолкла, чтобы выпить чаю.

– Я чуток слишком стар, чтобы заводить детей, – сказал капитан Крич.

Жена священника поперхнулась.

– Но, – с удовлетворением продолжал он, – я старался, и это было страх как приятно.

Чаепитие было испорчено.

Вскоре после этого на вилле объявились Дональд и Макс.

– Муттер, – сказал Макс, – мы хотим унейсти вас.

– Прогулка на яхте, – пояснил Дональд. – Изумительная идея. Макса, конечно.

– Прогулка на яхте – куда? – осведомилась мама.

– Вокруг острова, – сказал Макс, раскидывая свои длинные руки во всеохватывающем жесте.

– А я-то думал, вы не умеете управлять яхтой, – сказал Лесли.

– Нет, нет. Мы не будем управляйт ей. Ларри будет управляйт, – торжествующе возвестил Макс.

– Ларри? – недоверчиво спросил Лесли. – Да ведь Ларри ничего не смыслит в морском деле.

– О нет, – серьезно сказал Дональд, – о нет. Он по этой части собаку съел. Он брал уроки у капитана Крича. Да и сам капитан будет с нами как член экипажа.

– Ну, в таком случае все ясно, – сказала мама. – Я не поплыву на яхте вместе с этим отвратительным стариком, не говоря уже о том, как опасно плыть на яхте, которой управляет Ларри.

Они всячески пытались уговорить ее, но мама неколебимо стояла на своем. Остальные домашние, включая Теодора, проедут через весь остров и встретятся с ними на берегу бухты, где мы сможем устроить пикник и, если будет тепло, искупаться, – это был максимум того, на что она дала согласие.

Стояло ясное, безоблачное утро, когда мы тронулись в путь, и все говорило за то, что погода будет идеальной и для плавания, и для пикника, но к тому времени, когда мы достигли противоположного берега острова и распаковали все необходимое для пикника, появились приметы того, что нас застигнет сирокко. Мы с Теодором спустились между деревьями к бухте. Море стало холодного, серо-стального цвета, ветер гнал по синему небу вытянутые, словно накрахмаленные облака. На кромке моря вдруг появились три водяных смерча, они скачками продвигались вдоль горизонта, словно огромные извивающиеся шеи каких-то доисторических чудовищ. Колеблясь и наклоняясь, грациозные, как лебеди, они протанцевали вдоль горизонта и исчезли.

– Ага! – сказал Теодор, с интересом наблюдавший за этим феноменом. – Я никогда не видел их по три за раз. Весьма любопытно. Ты заметил, как они двигались все вместе, совсем как если бы они были... э-э... животными в стаде?

Я сказал, что мне хотелось бы увидеть их вблизи.

– Гм... – отозвался Теодор, теребя бороду большим пальцем. – Не уверен, что водяные смерчи относятся к тем вещам, с которыми желательно познакомиться... э-э... гм... поближе. Помнится, я однажды был в Македонии, и один такой смерч, понимаешь ли... э-э... обрушился на берег. Он оставил после себя полосу разрушений около двухсот ярдов в ширину и четверти мили в длину. Я хочу подчеркнуть – на суше. Даже большие оливковые деревья были... э-э... повреждены, а деревья поменьше, понимаешь, ломались, как спички. И, разумеется, в том месте, где смерч наконец распался, земля пропиталась тоннами соленой воды и стала... гм... совершенно непригодной для земледелия.

– Послушайте, вы видели эти огромные треклятые водяные смерчи? – спросил Лесли, подходя к нам.

– Да, это очень интересно, – сказал Теодор.

– Мама в панике, – сказал Лесли. – Она уверена, что они направляются прямо к Ларри.

– Вряд ли существует такая опасность, – сказал Теодор. – По-моему, они слишком далеко в открытом море.

К тому времени, как мы водворились в оливковой роще близ берега бухты, не оставалось сомнений в том, что нас накроет один из тех внезапных и чрезвычайно жгучих сирокко, которые дуют здесь в это время года. Ветер хлестал по оливам и вспенил море бурунами с белыми гребнями.

– Мы могли бы с равным успехом отправиться домой, – сказал Лесли. – Не большое удовольствие устраивать пикник при такой погоде.

– Мы не можем, милый, – сказала мама. – Мы обещали встретиться с Ларри здесь.

– Если они не совсем растеряли мозги, они станут на рейд где-нибудь в другом месте, – ответил Лесли.

– Не хотел бы я сейчас быть на их месте, – заметил Теодор, глядя на бьющие о скалы волны.

– О Господи, я так надеюсь, что с ними ничего не случится, – сказала мама. – Право же, Ларри неблагоразумен.

Мы прождали час; мама с каждой минутой паниковала все больше. Но вот Лесли, взбиравшийся на мыс по соседству, вернулся с вестью, что увидел их.

– Признаться, я очень удивлен, что они добрались сюда, – заметил Лесли. – Гик ходит ходуном, и они практически идут кругами.

Вскоре яхта вошла в узкое устье бухты, и нам стало видно, как Дональд и Макс снуют по палубе, дергая за веревки и паруса, меж тем как Ларри и капитан Крич, вцепившись в румпель, судя по всему, во весь голос дают указания. Мы с интересом наблюдали за их эволюциями.

– Надеюсь, они не забыли про риф, – сказал Лесли.

– Какой риф? – встревоженно спросила мама.

– Там, где сейчас вон та белая вода, есть чертовски большой риф, – ответил Лесли.

Спиро все это время стоял и хмурясь глядел на море, словно некая смуглая гаргулья.

– Не нравится мне это, мастер Лесли, – хрипло прошептал он. – Что-то непохоже, чтобы они умели ходить под парусами.

– О Господи, – сказала мама. – И зачем только я согласилась на это?

В этот момент (из-за того, как выяснилось впоследствии, что Дональд и Макс не поняли данных им указаний и подняли часть парусов, а не опустили их) произошло одновременно несколько событий. Внезапно налетевший шквал раздул паруса. Гик развернулся и с треском ломающегося дерева, который был явственно слышен на берегу, смахнул Макса за борт. Яхта почти легла на бок и под напором ветра с необыкновенно громким хрустом налетела прямо на риф, вздыбилась на мгновение, а затем, словно отчаявшись в матросском искусстве людей на борту, лениво завалилась набок. В одно мгновение хаотически все смешалось.

Мама с криком «О Господи! О Господи!» без сил опустилась на корень оливы. Марго разразилась слезами, без устали махала руками и пронзительно кричала: «Они утонут! Утонут!» Спиро, Лесли и я выбежали на берег бухты. Мы ничем не могли помочь потерпевшим кораблекрушение, так как у нас не было ни лодки, ни иного спасательного средства. Но вскоре мы разглядели наших четырех морских волков, плывущих от остатков яхты, причем Ларри и Дональд, похоже, тянули на буксире капитана Крича. Мы поспешно сбросили с себя одежду и бросились в море. Вода была холодна как лед, а волны значительно сильнее, чем я предполагал.

– Вы целы? – крикнул Лесли, когда флотилия горе-моряков приблизилась к нам.

– Целы! – крикнул Макс. – Целы и невредимы! На лбу у него зияла рана длиной дюйма в четыре, по его лицу и усам струилась кровь. У Ларри под глазом был синяк и царапины, синяк быстро набухал. Лицо капитана Крича, выскакивавшее, как пробка, между головами Ларри и Дональда, приняло необычайный розовато-лиловый оттенок, как у цветка сливы.

– Помогите нам тянуть капитана! – крикнул Ларри. – Этот глупый старый ублюдок сказал мне, что не умеет плавать, только когда мы кувырнулись за борт.

Спиро, Лесли и я подхватили капитана Крича и облегчили задыхающихся Дональда и Ларри в их спасательных работах. Мы, должно быть, являли собой захватывающее зрелище, когда выходили, шатаясь и ловя ртом воздух, по отмели на берег. Лесли и Спиро поддерживали капитана Крича с боков, и его ноги, казалось, вот-вот подломятся.

– Эй, на судне! – крикнул он маме. – Эй, ты там, моя бабенция!

– Посмотрите на голову Макса! – пронзительно крикнула Марго. – Он истечет кровью!

Мы шатаясь взобрались под укрытие оливковой рощи и, пока мама, Марго и Теодор поспешно оказывали первую помощь Максу и Ларри, уложили капитана Крича под оливой, поскольку он, видимо, был не в силах держаться на ногах.

– Наконец-то в порту, – с удовлетворением молвил он. – Наконец-то в порту. Я еще сделаю из вас настоящих моряков, ребята.

Теперь, когда у нас было время собраться с мыслями, выяснилось, что капитан смертельно пьян.

– Право, Ларри, ты заставляешь меня сердиться, – сказала мама. – Вы все могли утонуть.

– Это битла не моя вина, – обиженно отозвался Ларри. – Мы делали все, что велел капитан. Но Дональд и Макс потянули не за те веревки.

– Какие указания он мог давать? – спросила мать. – Он ведь пьян.

– Он не был пьян, когда мы отплыли, – ответил Ларри. – Должно быть, у него на борту припрятан запас спиртного. Похоже, он и вправду слишком часто спускался в каюту, теперь-то мне ясно, когда я могу поразмыслить, что к чему.

– Не верь ему, нежная дева, – трясущимся баритоном пропел капитан Крич. – При сердце своем золотом он бросит тебя светлым утром, и груз будет в трюме твоем.

– Отвратительная скотина, – сказала мама. – Нет, в самом деле, Ларри, я положительно сержусь на тебя.

– Выпьем, ребята! – хрипло выкрикнул капитан Крич, махнув рукой в сторону взъерошенных Макса и Дональда. – Не выпивши, нельзя плыть под парусами.

Наконец мы обсохли, насколько смогли, отжали мокрую одежду и, дрожа всем телом, направились вверх по склону к машине.

– Что будет с яхтой? – спросил Лесли, поскольку судьба судна, казалось, нимало не волновала его владельцев, Дональда и Макса.

– Мы остановимся в ближайшей деревне, – сказал Спиро. – У меня там знакомый рыбак, он все устроит.

– Вот что, – сказал Теодор. – Если у нас есть спиртное, сейчас самое время подкрепить Макса. Он, наверное, страдает от потрясения после такого удара.

– Да, у нас есть бренди, – сказала мама и, нырнув в машину, извлекла бутылку и чашку.

– Милая девочка, – сказал капитан Крич, приковываясь блуждающим взором к бутылке. – Вот как раз то, что прописал врач.

– Это не про вас, – твердо сказала мама. – Это для Макса.

Мы разместились в машине как могли, устраиваясь на коленях друг у друга и стараясь как можно больше места предоставить Максу; лицо его теперь стало скверного серо-свинцового цвета, и его всего била дрожь. К неудовольствию мамы, она волей-неволей оказалась втиснутой бок о бок с капитаном Кричем.

– Садитесь ко мне на колени, – гостеприимно предложил капитан. – Садитесь ко мне на колени, и мы маленько пообнимаемся для сугреву.

– Еще чего, – строго ответила мама. – Я скорее сяду на колени к Дональду.

По пути к городу через остров капитан потчевал нас известными ему вариантами матросских песен. Между моими родными разгорелся спор.

– Я настаиваю, чтобы ты запретил ему петь эти песни, Ларри, – сказала мама.

– Как я могу запретить? Ты сидишь сзади, ты и запрети.

– Он твой друг, – сказала мама.

– Ах, какая жалость, одна лишь титя осталась, чтобы кормить дитя. Бедный маленький пидер в футболе не лидер, не вырастет сильный, большой.

– Он чуть не погубил всех вас, грязная скотина, – сказала мама.

– Собственно говоря, вина за все почти целиком лежит на Ларри, – заметил Лесли.

– Как бы не так, – негодующе ответил Ларри. – Вы не были там, а потому не можете знать. Попробуй разбери что-нибудь, когда тебе кричат привестись ближе к ветру или что-то в этом роде, а шквал завывает вовсю.

– В Чичестере живет одна девица, – с наслаждением вставил капитан Крич, – у нее и святой расшевелится.

– Кого я жалею, так это Макса, – сказала Марго, сочувственно глядя на него.

– Не вижу особой причины для таких симпатий, – сказал Ларри, чей глаз к этому времени окончательно заплыл и представлял собой густо-черную лоснящуюся кляксу. – Это он, дурак, виноват во всем. Яхта полностью подчинялась мне, пока он не поднял тот парус.

– Ну, я не считаю тебя моряком, – сказала Марго. – Если б ты был настоящим моряком, ты бы не велел ему поднимать парус.

– В том-то и дело, – огрызнулся Ларри, – что я не велел ему подымать парус. Он поднял его самовольно.

– Хорошее судно «Венера»... – начал было капитан, чей репертуар казался неисчерпаемым.

– Не спорьте об этом, милые, – сказала мама. – У меня ужасно болит голова. Чем скорее мы попадем в город, тем лучше.

В конце концов мы добрались до города, ссадили Дональда с Максом у их гостиницы, а все еще распевающего капитана Крича – у его и поехали домой, продрогшие и злые.

Наутро, чувствуя себя несколько разбитыми, мы сидели на веранде и доканчивали завтрак. Глаз Ларри теперь принял оттенки заката, которые могла бы передать только кисть Тёрнера. Тут к вилле с громкими гудками подъехал Спиро. Собаки бежали перед автомобилем, рыча и норовя укусить колеса.

– Я решительно против, чтобы Спиро подъезжал к дому с таким шумом, – сказал Ларри.

Спиро тяжело протопал на веранду и, как обычно, перездоровался со всеми.

– Доброе утро, миссис Даррелл. Доброе утро, мисс Марго. Доброе утро, мастер Ларри. Доброе утро, мастер Лесли. Доброе утро, мастер Джерри. Как ваш глаз, мастер Ларри? – спросил он, сочувственно хмурясь.

– Сейчас я чувствую себя так, словно мне до конца дней придется ходить с палкой слепого, – ответил Ларри.

– Я привез вам письмо, – сказал Спиро маме.

Она надела очки и вскрыла конверт. Мы выжидающе смотрели на нее. Ее лицо залилось краской.

– Какая наглость! Какое нахальство! Омерзительная скотина! Право, я никогда не слышала ничего подобного.

– В чем дело? – спросил Ларри.

– Это все отвратительная тварь, Крич, – сказала мама, махая письмом в сторону Ларри. – Это ты виноват, ты ввел его в наш дом.

– В чем же я провинился теперь? – в замешательстве спросил Ларри.

– Эта грязная скотина сделала мне предложение, – сказала мама.

Ошеломленные, мы все на минуту умолкли, вникая в столь замечательное сообщение.

– Предложение? – осторожно спросил Ларри. – Как я полагаю, неприличное предложение?

– Нет, нет, – сказала мама. – Он пишет, что хочет жениться на мне. Какая я прекрасная маленькая женщина и куча сентиментального вздора в этом роде.

Мы все, наконец-то в полном единодушии, откинулись на спинки стульев и расхохотались до слез.

– Тут не над чем смеяться, – сказала мама, с сердитым видом расхаживая по веранде. – Вы должны что-то предпринять.

– О, – сказал Ларри, вытирая глаза. – О, такое случается нечасто. Я полагаю, он вообразил себе, раз он снял вчера в твоем присутствии брюки, чтобы отжать их, он обязан сделать из тебя честную женщину.

– Перестаньте смеяться, – сердито сказала мама. – Это не смешно.

– Представляю себе, – вкрадчиво начал Ларри. – Ты в белой кисее, мы с Лесли в цилиндрах выдаем тебя замуж, Марго твоя подружка, Джерри несет шлейф невесты. Это будет чрезвычайно эффектное зрелище. Церковь, по моему разумению, заполнят заезжие куртизанки, и все они только и ждут минуты, чтобы помешать свершению брачного таинства. Мама пробуравила его взглядом. – Когда наступает действительно критический момент, – сердито сказала она, – от вас, детей, проку как от козла молока.

– А по-моему, ты будешь прелестно выглядеть в белом, – хихикнула Марго.

– Где же вы решили провести медовый месяц? – спросил Ларри. – Говорят, на Капри чудо как хорошо в это время года.

Но мама не слушала. Она повернулась к Спиро, вся с головы до пят воплощение решимости.

– Спиро, вы должны сказать капитану, что я ответила отрицательно и что я решительно настаиваю, чтобы его ноги больше не было в нашем доме.

– О, полноте, мама, – запротестовал Ларри. – Мы, дети, хотим, чтобы у нас был отец.

– А вы все, – в ярости напустилась на нас мама, – только попробуйте рассказать кому-нибудь про это! Я не потерплю, чтобы мое имя упоминалось в связи с этим отвратительным... отвратительным негодяем.

С тех пор мы больше не видели капитана Крича. Но то, что мы называли маминым великим любовным приключением, положило благоприятное начало году.