Глава десятая ГОВОРЯЩАЯ ГОЛОВА

Лето разинуло свою пасть над островом, словно дверца огромной печи. Прохлады не было даже в тени оливковых рощ, и непрерывный, пронзительный стрекот цикад, казалось, нарастал и становился все настойчивей с каждым горячим синим полуднем. Вода в прудах и канавах убывала, и грязь по краям принимала вид зубчатой пилы, трескалась и завивалась на солнце. Море лежало совершенно бездыханное и неподвижное, похожее на огромное шелковое полотно, а вода на отмелях была слишком теплая и не освежала. Приходилось выгребать на лодке на глубокую воду – ты и твое отражение единственное шевеление на море – и нырять через борт. Это выглядело так, будто ныряешь в небо.

Наступила самая пора для охоты на бабочек и мотыльков. Днем на склонах холмов, где пульсирующее солнце, казалось, высосало до последней капли всю влагу, можно было поймать больших ленивых бабочек-парусников, изящно и хаотично перепархивающих с куста на куст; перламутровок, пышащих жаром горячо и сердито, совсем как раскаленные уголья, и перелетающих быстро и расторопно с цветка на цветок; капустниц; шафрановых желтушек и лимонно-желтых или оранжевых крушинниц, беспорядочно летающих взад-вперед на неопрятного вида крыльях. Толстоголовки, подобно бурым пушистым самолетам, легко и плавно, с мурлыкающим звуком летали в разнотравье, а на мерцающих плитах селенита сидели, складывая и раскрывая крылья, как будто умирая от жары, адмиралы, пламенеющие, словно драгоценные камни Вулворта. По ночам лампы облепляли полчища мотыльков, и розовые гекконы на потолке, большеглазые и плоскостопные, наедались до отвала, так что едва могли двигаться. Неизвестно откуда в комнату с жужжанием влетали зеленовато-серебристые олеандровые бражники, в неистовстве любви они устремлялись к лампе и ударялись о нее с такой силой, что стекло разбивалось вдребезги. Бражники «мертвая голова», в имбирных и черных крапинах, с мрачным черепом и скрещенными костями, словно вышитыми на их мохнатых плюшевых грудках, набивались через трубу в камин и лежали на решетке, трепыхаясь и извиваясь, пища словно мыши.

На склонах холмов, где широкими грядами рос вереск, теплый и до хруста обожженный солнцем, охотились черепахи, ящерицы и змеи, а богомолы висели в зеленой листве мирта, медленно и зловеще раскачиваясь из стороны в сторону. Вторая половина дня была наилучшим временем для знакомства с животным миром холмов, но она же была и наиболее жаркая. Солнце барабанило тебе по черепу, а спекшаяся земля жгла ноги сквозь подошву сандалий, словно раскаленная сковорода. Вьюн и Пачкун боялись солнца и никогда не составляли мне компанию во второй половине дня, зато Роджер, как неустанный естествоиспытатель, всегда сопровождал меня, тяжело дыша и большими глотками заглатывая свисающую с языка слюну.

Мы пережили с ним множество приключений. Так, однажды мы как зачарованные наблюдали за двумя ежами, пьяными в стельку от съеденного ими упавшего и наполовину перебродившего винограда; они, качаясь, ходили кругами, воинственно огрызались, икали и издавали тонкие пронзительные крики. В другой раз мы наблюдали за красным, как осенний лист, лисенком, впервые наткнувшимся в зарослях вереска на черепаху. Черепаха флегматично, в свойственной всем черепахам манере, втянула голову и лапы в панцирь, наглухо замкнулась, как чемодан. Однако это движение не ускользнуло от внимания лисенка, и он, навострив уши, медленно обошел черепаху. Затем, будучи еще совсем неопытным, быстро ударил лапой по панцирю и отскочил в сторону, ожидая возмездия. А потом лег и, положив голову на лапы, несколько минут изучал черепаху. Наконец он довольно осторожно подошел к ней и после нескольких неудачных попыток сумел подхватить ее челюстями, после чего, высоко подняв голову, с гордым видом затрусил прочь по вересковой пустоши. На этих же холмах мы наблюдали, как вылупливаются из яиц с тонкой, словно бумага, скорлупой малютки черепахи, иссохшие и морщинистые с виду, как будто в момент рождения им уже было по тысяче лет. И еще здесь я впервые увидел брачный танец змей.

Было это так. Мы с Роджером сидели под большой купой миртовых кустов, дававших чуточку тени и возможность укрыться. Мы вспугнули ястреба, устроившегося на кипарисе поблизости, и теперь терпеливо ждали, когда он вернется, чтобы хорошенько рассмотреть его, как вдруг футах в десяти от того места, где мы затаились, я заметил двух змей, выползающих из коричневой непролази стеблей вереска. Роджер, напуганный змеями, встревоженно взвизгнул и поджал уши. Я яростно цыкнул на него и продолжал наблюдать. Одна змея, казалось, вплотную следовала за другой. «Уж не гонится ли она за ней, чтобы съесть?» – подумалось мне. Змеи выскользнули из зарослей вереска и исчезли среди пучков добела выжженной солнцем травы, и я потерял их из виду. Проклиная судьбу, я собрался было занять иную позицию в надежде снова увидеть их, как вдруг они появились опять на относительно открытом месте.

Тут змея, что ползла впереди, остановилась, а та, что следовала позади, пристроилась бок о бок с ней. Так они лежали некоторое время, затем преследователь стал пытливо тыкаться головой в голову преследуемой. Я решил, что первая змея самка, а преследователь самец. Он продолжал тыкаться головой в шею самки и наконец приподнял ее голову и шею от земли. Она замерла в этой позе, и самец, отползши на несколько дюймов, также поднял голову. В таком положении, неподвижные, глядя друг на друга, они оставались довольно продолжительное время. Затем самец медленно скользнул вперед, обвился вокруг самки, и они вместе поднялись вверх, насколько могли без потери равновесия, обвившиеся друг вокруг друга, словно вьюнки. Некоторое время они оставались неподвижными, а затем стали раскачиваться наподобие двух борцов, упершихся друг в друга на ринге; их хвосты завивались и цеплялись за корни травы вокруг, чтобы найти надежную точку опоры. Внезапно они хлопнулись на бок, задние концы их тел встретились, и они спарились, лежа на солнце, переплетшиеся, словно бумажные ленты серпантина.

В этот момент Роджер, с нарастающим беспокойством наблюдавший мой интерес к змеям, вскочил на лапы и, не успел я остановить его, встряхнулся, тем самым давая понять, что с него хватит и нам лучше двинуться дальше. К сожалению, змеи заметили его. На мгновение они конвульсивно сжались в запутанный клубок, блестя кожей на солнце, затем самка высвободилась и устремилась к спасительным зарослям вереска, волоча за собой все еще не оторвавшегося от нее беспомощного самца. Роджер взглянул на меня, с наслаждением чихнул и завилял своим обрубком-хвостом. Но я был недоволен им и недвусмысленно заявил об этом. В конце концов, разъяснил я ему, он и сам не раз имел дело с суками, и как бы он чувствовал себя, если б его застигла врасплох опасность и его вот так же позорно уволокли с места любовных утех?

С наступлением лета остров наводнили оравы цыган, они помогали убирать урожай и крали все, что попадалось под руку. С глазами как сливы, со смуглой, обгоревшей на солнце почти дочерна кожей, взлохмаченные и одетые в лохмотья, они кочевали семьями по белым пыльным дорогам, сидя на ослах или на гибких маленьких пони, лоснящихся, словно каштаны. Их стоянки неизменно являли собой редкое по убожеству зрелище: десяток подвешенных над кострами булькающих котелков с различными ингредиентами, старухи, сидящие в тени неопрятных кибиток и старательно вылавливающие насекомых из лежащих на их коленях голов детишек, тогда как ребятня постарше, в зубчатых, как листья одуванчика, лохмотьях, катается, визжит и играет в пыли. Те из мужчин, кому посчастливилось найти побочную работу, заняты ею. Вот один из них скручивает и связывает вместе разноцветные воздушные шары, так что они протестующе визжат, принимая формы диковинных животных. Другой, может статься, гордый обладатель театра теней Карагиози, подновляет ярко раскрашенные резные фигурки и опробует пошлые реплики Карагиози на восторженно хихикающих красивых молодых женщинах, помешивающих в котелках или сидящих с вязаньем в тени.

Я всегда стремился поближе сойтись с цыганами, но они были пугливыми, враждебно настроенными людьми и едва терпели греков. Копна волос, почти добела выгоревших на солнце, и голубые глаза автоматически делали меня подозрительным типом, и хотя цыгане допускали меня к себе в табор, они никогда не были общительными, как, например, крестьяне, и не раскрывали передо мной подробности своей личной жизни, своих устремлений. Тем не менее именно цыгане косвенным образом вызвали переполох в чашей семье. На этот раз я был совершенно невиновен.

Случилось это так. Чрезвычайно жаркий летний день был на исходе. Мы с Роджером занимались изнурительным делом: преследовали большущего негодующего ужа вдоль сухой каменной стены. Не успевали мы разобрать одну ее часть, как уж ускользал в другую, и после того, как мы восстанавливали снесенную нами часть стены, уходило полчаса или около того, чтобы отыскать ужа среди зазубренных скал. В конце концов мы нехотя признали свое поражение и отправились домой к чаю, жаждущие, сплошь в поту и пыли. Когда мы прошли поворот дороги, я кинул взгляд на небольшую долину и увидел, как мне показалось на первый взгляд, человека с необычайно большой собакой. При ближайшем рассмотрении, однако, я, едва веря своим глазам, убедился, что это не собака, а медведь. Я так изумился, что невольно вскрикнул. Медведь встал на дыбы и, повернувшись, посмотрел на меня, человек тоже. Некоторое время они сверлили меня взглядами, затем человек приветственно махнул рукой и вернулся к своему занятию – продолжал раскладывать свои пожитки под оливой, меж тем как медведь опустился на землю и, сидя на задних лапах, с интересом следил за ним. Я в волнении поспешил вниз по склону холма. Мне говорили, что в Греции есть танцующие медведи, но мне еще не приходилось их видеть. Шанс был слишком хорош, чтобы упустить его. Приблизившись, я окликом приветствовал незнакомца, и он отвернулся от вороха своих пожитков и довольно вежливо ответил мне. Передо мной был цыган с темными диковатыми глазами и иссиня-черными волосами, но выглядел он куда благополучнее большинства своих сородичей: на нем был вполне приличный костюм, а на ногах – башмаки, что в те времена служило знаком отличия даже среди крестьян – землевладельцев острова.

Я спросил, можно ли мне, не рискуя жизнью, подойти поближе, ибо, хотя медведь и был в кожаном наморднике, он не был привязан.

– Да подходи, – ответил цыган. – Павло не причинит тебе вреда, только оставь собаку.

Я повернулся к Роджеру и увидел, что, как он ни храбрится, вид медведя ему не нравится и он остается при мне лишь из чувства долга. Я велел ему отправляться домой, и он, бросив на меня благодарный взгляд, затрусил вверх по косогору с таким видом, будто знать ничего не знает. Вопреки уверениям цыгана, что Павло не причинит мне никакого вреда, я приближался к нему с опаской, ибо, хотя медведь был еще совсем молодой, встав на дыбы, он превзошел бы меня примерно на фут ростом и на широких шерстистых лапах у него виднелся устрашающий и очень действенный набор блестящих когтей. Он сидел и помаргивал крохотными блестящими карими глазками, легонько дыша, – ни дать ни взять большая груда одушевленных, растрепанных морских водорослей. Для меня он был самым желанным животным, какое я когда-либо видел, и я обошел его вокруг, обозревая его достоинства с самых различных точек зрения.

Сгорая от нетерпения, я засыпал цыгана вопросами. Сколько лет медведю? Как он попал к нему? Что он с ним делает?

– Он танцует и этим зарабатывает на пропитание себе и мне, – отвечал цыган, явно забавляясь моим восторгом. – Вот посмотри.

Он взял в руку палку с маленьким крючком на конце и продел крючок в кольцо, вделанное в кожаный намордник на пасти медведя.

– Ну-ка, станцуй с папой.

Одним быстрым движением медведь поднялся на задние лапы. Цыган щелкнул пальцами и начал насвистывать жалобную мелодию, шаркая в такт ногами, и медведь последовал его примеру. Они танцевали вдвоем медленный, величавый менуэт среди ярко-синего чертополоха и высохших стеблей златоцветника. Я мог бы глядеть на них бесконечно. Когда цыган довел напев до конца, медведь по привычке опустился на четверепьки и чихнул.

– Браво! – негромко сказал цыган. – Браво!

Вне себя от восторга я захлопал в ладоши. Никогда еще я не видел ни такого прекрасного танца, серьезно сказал я, ни такого искусного исполнителя, как Павло. Можно мне погладить его?

– Можешь делать с ним что угодно, – посмеиваясь, сказал цыган и отцепил палку от намордника. – Он дурачок. Он даже не тронет разбойника, который позарится на его еду.

В доказательство своих слов цыган стал скрести медведя по спине, и тот, высоко задрав голову, издал от удовольствия ряд хриплых, гортанных, бормочущих звуков, постепенно сник на землю в экстазе и в конце концов распластался на ней – ну прямо, подумалось мне, как коврик из медвежьей шкуры.

– Он любит, когда его щекочут, – сказал цыган. – Подойди и пощекочи его.

Последующие полчаса были для меня истинным наслаждением. Я щекотал медведя, а он мурлыкал от удовольствия. Я осмотрел его большущие когти, его уши, его крошечные блестящие глазки, а он лежал на земле и терпел от меня все, как будто спал. Затем я прильнул к его теплому огромному телу и заговорил с его хозяином. В моем уме созревал план. Медведь, решил я, должен принадлежать мне. Собаки и все прочие жившие в доме животные скоро привыкнут к нему, и мы вдвоем будем кружиться в вальсе на склонах холмов. Я льстил себя надеждой, что мои родные страшно обрадуются приобретению такого разумного животного, но, прежде чем торговаться, надо было привести хозяина медведя в соответствующее настроение. Торговаться с крестьянами было занятием шумным, затяжным и трудным. Но этот человек был цыганом, а уж с ними-то договориться можно. Он показался мне не столь молчаливым и сдержанным, как все другие цыгане, с которыми я имел дело, и я истолковал это как добрый знак. Я спросил его, откуда он приехал.

– Издалека, издалека, – ответил он, накрывая свои пожитки ветхим брезентом и вытряхивая несколько потрепанных одеял, очевидно служивших ему постелью. – Высадились в Лефкими прошлой ночью и с тех пор все идем и идем, Павло, Голова и я. Видишь ли, Павло не пускают в автобусы, люди боятся его. Вот мы и провели прошлую ночь без сна, ну а теперь переночуем здесь и завтра будем в городе.

Заинтригованный, я спросил, как понимать его слова «Павло, Голова и я».

– Моя Голова, конечно, – ответил он. – Моя маленькая Говорящая Голова.

И он взял в руки палку с крючком и, ухмыляясь, стукнул ею по груде вещей под брезентом.

Я раскопал в кармане шортов остатки разломанной плитки шоколада и занялся скармливанием их медведю. Тот принимал каждый кусочек, издавая громкие стоны и пуская слюни от удовольствия. Я сказал цыгану, что не понимаю, о чем он говорит. Тогда он присел передо мной на корточки и закурил сигарету, глядя на меня темными глазами, неприязненными, как у ящерицы.

– У меня есть Голова, – сказал он, указывая большим пальцем на груду своих пожитков, – живая Голова. Она разговаривает и отвечает на вопросы. Это, несомненно, самая замечательная вещь на свете.

Я был озадачен. Хочет ли он сказать, спросил я, что у его головы нет туловища?

– Ну, разумеется. Просто Голова. – И он сложил перед собой руки ковшиком, словно держал в них кокосовый орех. – Она сидит на маленькой палочке и разговаривает с вами. Ничего подобного свет еще не видал.

Но каким образом, осведомился я, голова без тела может жить?

– Волшебство, – торжественно изрек цыган. – Волшебство, которое передалось мне по наследству от моего прапрадеда.

Я был уверен, что он разыгрывает меня, но, какой бы интригующей ни была дискуссия на тему о говорящих головах, мы уклонились от моей главной цели – приобретения права собственности на Павло. С хриплыми вздохами удовлетворения медведь засасывал через намордник последний кусочек шоколада. Я внимательно оглядел цыгана; он сидел на корточках с мечтательным выражением в глазах, голова его была окутана облаком дыма. Я решил, что лучше всего подойти к нему, руководствуясь пословицей «Смелость города берет», и спросил напрямую, как он относится к тому, чтобы продать медведя и за какую цену.

– Продать Павло? – переспросил он. – Ни за что! Он мне все равно что сын родной.

Конечно, сказал я, если он попадет в хороший дом. В такое место, где его будут любить и танцевать с ним, разумеется, при таких условиях для него, хозяина, будет заманчиво продать медведя. Цыган задумчиво глядел на меня, попыхивая сигаретой.

– Двадцать миллионов драхм? – сказал он и засмеялся, заметив выражение ужаса в моих глазах. – Люди, у которых есть земля, должны иметь ослов, чтобы обрабатывать ее, – сказал он. – Они не так легко расстаются с ними. Павло мой осел. Он танцами зарабатывает на жизнь и себе и мне, и, пока он не станет слишком стар, чтобы танцевать, я не расстанусь с ним.

Я был глубоко разочарован, но видел, что он не уступит. Я поднялся с широкой, теплой, слегка храпящей спины Павло, на которой лежал, и отряхнул с себя пыль. Ну что ж, сказал я, ничего не поделаешь. Я понимаю его желание держать при себе медведя, но если он передумает, пусть свяжется со мной, ладно? Он серьезно кивнул. И если он будет давать представление в городе, пусть даст мне знать где, чтобы я мог присутствовать, ладно?

– Ну конечно, – сказал он. – Но я думаю, люди скажут тебе, где я нахожусь, потому что моя Голова – вещь единственная в своем роде.

Я кивнул и пожал ему руку. Павло встал на лапы, и я похлопал его по голове.

Добравшись до верхнего конца долины, я оглянулся. Они стояли бок о бок. Цыган махнул рукой, Павло, раскачиваясь на задних лапах, высоко задрал морду, поводя носом в мою сторону. Мне хотелось думать, что так он прощался со мной.

Я медленно побрел домой, размышляя о цыгане, его Говорящей Голове и чудесном Павло. Представится ли мне возможность, спрашивал я себя, раздобыть где-нибудь медвежонка и вскормить его? Что, если дать объявление в газете в Афинах? Быть может, это принесет результат?

Все домашние сидели в гостиной и пили чай, и я решил поделиться с ними тем, что меня волновало. Однако не успел я войти в комнату, как безмятежная сцена чаепития удивительным образом преобразилась. Марго издала пронзительный крик, Ларри уронил чашку с чаем себе на колени, вскочил и укрылся за столом, Лесли схватил в руки стул, а мама, раскрыв рот, с ужасом воззрилась на меня. Никогда еще мое появление не вызывало такую недвусмысленную реакцию у моих родных.

– Убери его отсюда! – рявкнул Ларри.

– Да убери отсюда эту проклятую тварь! – вторил ему Лесли.

– Он убьет всех нас! – визжала Марго.

– Достаньте ружье, – слабым голосом сказала мама. – Достаньте ружье и спасите Джерри.

Я, хоть убей, не мог понять, что с ними сталось. Все они уставились на что-то за моей спиной. Я повернулся, посмотрел – и ахнул: в дверях стоял Павло, с надеждой принюхиваясь к запахам, исходившим от чайного стола. Я шагнул к нему и ухватил его за морду. Он нежно тыкался в меня носом. Я объяснил, что это всего-навсего Павло.

– С меня довольно, – проговорил Ларри хриплым голосом. – С меня довольно. Птицы, собаки, ежи по всему дому, а теперь еще и медведь. Скажите мне, Христа ради, что для него этот дом? Кровавая римская арена?

– Джерри, милый, будь осторожен, – дрожащим голосом сказала мама. – У него такой свирепый вид.

– Он задерет всех нас, – трясущимся голоском, но уверенно сказала Марго.

– Я не могу пройти мимо него за своими ружьями, – сказал Лесли.

– В этом нет необходимости. Я запрещаю, – сказал Ларри. – Я не хочу, чтобы наш дом превратился в берлогу.

– Где ты его раздобыл, милый? – спросила мама.

– Мне все равно, где он его раздобыл, – сказал Ларри. – Он должен отвести его обратно сейчас же, сию минуту, прежде чем эта тварь разорвет нас на куски. У мальчишки нет никакого чувства ответственности. Я не намерен играть роль христианина-мученика, это в мои-то годы.

Павло встал на дыбы и издал долгий хрипящий стон, который я истолковал как желание присоединиться к нам в поедании сластей, что были на столе, однако домашние истолковали его иначе.

– Ой! – взвизгнула Марго, как будто ее укусили. – Он нападает!

– Джерри, будь осторожен, – сказала мама.

– Я не отвечаю за то, что я сделаю с этим мальчишкой, – сказал Ларри.

– Если ты останешься в живых, – сказал Лесли. – Да заткнись же ты наконец, Марго, ты только все ухудшаешь. Ты спровоцируешь эту проклятую тварь.

– Я могу визжать, когда хочу, – с негодованием ответила Марго.

Мои родные от страха так разгалделись, что не дали мне возможности вставить словечко. Теперь я предпринял попытку объяснить, в чем дело. Во-первых, сказал я, Павло не принадлежит мне, а во-вторых, он ручной, как собака, и мухи не обидит.

– Я не верю ни одному твоему объяснению, – сказал Ларри. – Ты стащил его из какого-нибудь треклятого цирка. Мы рискуем не только тем, что из нас выпустят кишки, но и тем, что нас арестуют за укрывательство краденого.

– Ну-ну, милый, – сказала мама, – дай Джерри объяснить.

– Объяснить? – переспросил Ларри. – Объяснить? Как можно объяснить присутствие огромного медведя в гостиной?

Я сказал, что медведь принадлежит цыгану, у которого есть Говорящая Голова.

– Что ты разумеешь под говорящей головой? – спросила Марго.

Я ответил, что это голова без тела, которая умеет говорить.

– Мальчишка спятил, – уверенно заявил Ларри. – Чем скорее мы сведем его к психиатру, тем лучше.

Все домашние к этому времени сбились в трепещущую кучку в дальнем углу комнаты. Я негодующе заявил, что мои слова – чистая правда и что в доказательство этого я могу заставить Павло танцевать. Я схватил со стола кусок торта, продел палец в кольцо на наморднике медведя и произнес те же приказания, какие произносил его владелец. Не сводя жадного взгляда с торта, Павло встал на дыбы и начал танцевать со мной.

– Ой, смотрите! – сказала Марго. – Смотрите, он танцует!

– Мне безразлично, пусть даже он ведет себя как целый кордебалет, – сказал Ларри. – Я хочу, чтобы эту треклятую тварь убрали отсюда.

Я просунул кусок торта через намордник Павло, и он с жадностью втянул его в рот.

– Право, он совсем милый, – сказала мама, поправляя очки и с интересом рассматривая медведя. – Помнится, у моего брата в Индии был когда-то медведь. Он был очень славным домашним животным,

– Нет! – в один голос сказали Ларри и Лесли. – Этому не бывать.

Я сказал, что так или иначе не смогу держать у себя медведя, ибо владелец отказывается его продать.

– Вот и прекрасно, – сказал Ларри. – Почему бы в таком случае не возвратить медведя его хозяину, если ты кончил свой эстрадный дивертисмент?

Захватив еще кусок торта в качестве приманки, я снова продел палец в кольцо на наморднике Павло и вывел его из дома. На полпути к маленькой долине я встретил хозяина Павло. Он был в смятении.

– Вот он! Вот он, разбойник! Я и представить себе не мог, куда он мог запропаститься. Обычно он всегда безотлучно при мне, вот почему я не держу его на привязи.

Я не мог покривить душой и сказал, что, по-видимому, Павло последовал за мной по той единственной причине, что увидел во мне поставщика шоколада.

– Фу-ты ну-ты! – сказал цыган. – У меня гора с плеч свалилась. Я опасался, что он ушел в деревню, это означало бы неприятности с полицией.

Я нехотя передал Павло его владельцу и с грустью смотрел, как они удаляются по направлению к своей стоянке под деревьями. Затем тронулся в обратный путь, не без трепета представляя себе, как предстану перед родными. Хоть я и не был виноват в том, что Павло последовал за мной, вся моя прошлая деятельность говорила не в мою пользу, и мне стоило немало труда убедить их, что на сей раз моей вины совершенно нет.

Наутро всецело в мыслях о Павло я тем не менее послушно отправился в город – что я делал каждое утро – к моему наставнику Ричарду Кралевскому. Это был человечек-гном со слегка сгорбленной спиной и большими, серьезными, янтарного цвета глазами, испытывавший поистине муку мученическую в безуспешных попытках научить меня уму-разуму. У него было два подкупающих достоинства. Во-первых, глубокая любовь к естествознанию (весь чердак его дома был занят огромным множеством канареек и других птиц), во-вторых, то, что какую-то часть времени он жил в мире грез, где всегда был героем. Свои приключения он поведывал мне. В них его неизменно сопровождала безымянная героиня, которую он называл просто Леди.

Первая половина утра была посвящена математике, и весь в думах о Павло я выказывал невиданную тупость, к величайшему ужасу Кралевского, который доселе был убежден, что уже познал всю глубину моего невежества.

– Мой милый мальчик, вы просто рассеянны сегодня, – серьезно сказал он. – Вы не способны понять простейшие вещи. Быть может, вы слегка переутомились? Сделаем кратенький перерыв, идет?

Эти кратенькие перерывы нравились Кралевскому не меньше, чем мне. Он уходил на кухню и, повозившись там недолго, возвращался с двумя чашками кофе и печеньем. Мы усаживались за стол, исполненные глубокой приязни друг к другу, и он принимался в красках описывать мне свои воображаемые приключения. Но в это утро он не получил такай возможности. Едва мы уселись поудобнее, прихлебывая кофе, я рассказал ему все про цыгана с Павло и Говорящей Головой.

– Это неслыханно! – сказал он. – Не из тех вещей, с какими ожидаешь столкнуться в оливковой роще. То-то должно быть, ты удивился. Представляю себе.

Тут его глаза остекленели, и он впал в задумчивость, уставясь в потолок и наклонив чашку так, что кофе проливался на блюдечко. Было ясно, что мой интерес к медведю вызвал в нем усиленную работу мысли. Несколько дней назад я ознакомился с очередной порцией его воспоминаний о прошлом и теперь с нетерпением ждал, что будет дальше.

– В молодости, – начал Кралевский, бросив на меня серьезный взгляд, дабы убедиться, что я слушаю, – в молодости я, пожалуй, был чуточку легкомысленным. То и дело, видишь ли, попадал в беду.

Он усмехнулся своим воспоминаниям и смахнул крошки печенья с жилета. Глядя на его холеные руки и большие нежные глаза, трудно было поверить, что когда-то он был легкомысленным, но я из чувства долга сделал такую попытку.

– Одно время я даже подумывал о том, чтобы поступить в цирк, – продолжал он с видом человека, признающегося в детоубийстве. – Помнится, в деревню, где мы жили, приехал большой цирк, и я не пропустил ни одного представления. Ни одного. Я близко познакомился с циркачами, и они даже научили меня нескольким трюкам. Они говорили, что я бесподобен на трапеции. – Он застенчиво взглянул на меня, желая увидеть, как я отнесусь к такому заявлению. Я с серьезным видом кивнул, как будто в том, чтобы представить себе Кралевского в украшенном блестками трико на трапеции, не было ничего смешного.

– Хочешь еще печенья? – спросил он. – Да? Вот это правильно! Пожалуй, я тоже съем одно.

Жуя печенье, я терпеливо ждал, когда он возобновит свой рассказ.

– Так вот, – продолжал он, – пролетела неделя, и настал вечер последнего представления. Я бы ни за что не пропустил его. Меня сопровождала Леди, моя молодая подруга, она желала посмотреть это представление. Как она смеялась выходкам клоунов! И восхищалась лошадьми. Она и думать не думала, что вскоре случится нечто ужасное.

Кралевский достал тонко надушенный платок и промокнул им влажный лоб. Он всегда чуточку нервничал, когда доходил до кульминационного пункта рассказа.

– В заключительной сцене, – сказал он, – выступал укротитель львов. – Тут он выдержал паузу, дабы я усвоил вещий смысл сказанного. – У него было пять зверей. Огромные нубийские львы с черными гривами, только что из джунглей – так он мне сказал. Мы с Леди сидели в первом ряду, откуда арена просматривалась как нельзя лучше. Тебе приходилось видеть клетку, которую сооружают на арене для выступления со львами? Так вот, в самый разгар выступления одна из ее секций, очевидно плохо закрепленная, рухнула внутрь. К нашему ужасу, мы увидели, что она упала на укротителя, сбила его с ног и он потерял сознание. – Кралевский опять выдержал паузу, нервно отхлебнул кофе из чашки и снова вытер лоб.

– Что было делать? – риторически вопросил он. – Перед нами было пять огромных рычащих львов, а рядом со мной Леди. Я быстро соображал. Если Леди можно спасти, то лишь одним-единственным способом. Схватив трость, я вспрыгнул на арену и вошел в клетку.

Я издал невнятные, едва слышные звуки в знак восхищения.

– За ту неделю, что я бывал в цирке, я с особой тщательностью изучил метод укротителя львов и теперь благодарил за это счастливое созвездие, под которым родился. Рычащие звери на пьедесталах возвышались надо мной, но я смотрел им прямо в глаза. Человеческий глаз, знаешь ли, обладает огромной силой над животными. Медленно, вперив в них пронзительный взгляд и выставив вперед трость, я подчинил львов своей воле и мало-помалу вытеснил их с арены и загнал в клетку. Ужасную трагедию удалось предотвратить.

Я сказал, что, надо полагать, Леди была ему благодарна.

– Именно так. Именно так, – с довольным видом подхватил Кралевский. – Она даже сказала, что я выступил лучше, чем сам укротитель.

А что, поинтересовался я, приходилось ли ему видеть танцующих медведей, когда он бывал в цирке?

– Там были самые различные животные: слоны, тюлени, дрессированные собаки, медведи, – щедро перечислял Кралевский. – Там было все.

В таком случае, сказал я осторожно, не хочет ли он пойти посмотреть танцующего медведя? Это недалеко отсюда, и, хотя это вовсе не цирк, мне кажется, ему будет интересно.

– Ей-Богу, это идея, – сказал Кралевский. Он достал из кармана жилета часы и взглянул на них. – Десять минут, ладно? Так, чтобы хорошенько проветриться.

Он взял шляпу и трость, и мы, сгорая от нетерпения, двинулись по узким многолюдным улицам города, насыщенным запахами фруктов и овощей, сточных канав и свежеиспеченного хлеба. Расспросив нескольких ребятишек, мы установили, где владелец Павло дает представление. Это был большой, скудно освещенный сарай позади одного магазина в центре города. По пути туда я занял у Кралевского немного денег и купил палочку липкой нуги: мне казалось, что я просто не могу явиться к Павло без гостинца.

– А, друг Павло! Добро пожаловать! – сказал цыган, когда мы появились в дверях сарая.

К моему восхищению, Павло узнал меня и шаркающей походкой вышел к нам, издавая тихое ворчание, затем встал передо мной на дыбы. Кралевский отступил назад, несколько поспешно на мой взгляд, если вспомнить его богатый цирковой опыт, и крепче сжал в руке трость.

– Будь осторожен, мой мальчик, – сказал он.

Я угостил Павло нугой, и когда наконец он с чавканьем оторвал последний кусок липкой сласти от зубов и проглотил его, он удовлетворенно вздохнул, лег и положил голову между лап.

– Хотите посмотреть Голову? – спросил цыган. Он сделал жест в сторону задней стены сарая. Там стоял простой стол из сосновых досок, а на нем квадратный ящик, обтянутый тканью.

– Постойте, – сказал цыган, – я зажгу свечи.

На верху ящика, прилепленные талым воском, стояли штук двенадцать больших свечей, и он зажег их, так что язычки пламени, вспыхивая и пригасая, разгорелись трепетными огоньками, от которых плясали тени в сарае. Затем он подошел к столу и постучал по нему своей палкой с крючком.

– Голова, ты готова? – спросил он,

Я ждал с чувством страха, легким покалыванием пробегавшим по спине. И вот из глубины матерчатого ящика послышался звонкий высокий голос:

– Да, я готова.

Цыган откинул ткань с одной стороны ящика, и я увидел, что ящик сделан из тонких планок, к которым была свободно прикреплена тонкая ткань. Объемом ящик был около трех квадратных футов. В центре его находился маленький пьедестал с плоским верхом, и на нем жуткая в мигающем свете свечей голова мальчика лет семи.

– Клянусь Богом! – в восхищении сказал Кралевский. – Вот это да!

Больше всего меня поразило то, что голова была живая. Это была голова маленького цыганского мальчика, довольно грубо загримированная черным салом под негритенка. Она пристально смотрела на нас и моргала глазами.

– Ты готова отвечать на вопросы? – спросил цыган, с явным удовлетворением глядя на зачарованного Кралевского. Голова облизнула губы и сказала:

– Да, я готова.

– Сколько тебе лет? – спросил цыган.

– За тысячу, – ответила Голова.

– Откуда ты родом?

– Я родом из Африки, меня зовут Нго.

Цыган продолжал монотонно задавать вопросы, и Голова отвечала на них, но меня интересовало не это, а то, как делается трюк. Когда цыган впервые упомянул о Голове, я решил, что она либо вырезана из дерева, либо вылеплена из гипса и говорит за нее чревовещатель, но тут передо мной была живая голова, водруженная на маленький деревянный пьедестал окружностью всего со свечу. Я не сомневался, что Голова живая, ибо ее глаза блуждали из стороны в сторону, когда она машинально отвечала на вопросы, а один раз, когда Павло поднялся и встряхнулся, на ее лице отразился страх.

– Вот видите, – гордо сказал цыган, покончив с вопросами. – Что я вам говорил? Это самая замечательная вещь на свете.

Я спросил, можно ли мне ознакомиться с его устройством поближе. Мне вдруг вспомнилось, что Теодор рассказывал о подобного рода иллюзии, достигаемой с помощью зеркал. И хотя я не видел места, где было бы возможно спрятать тело, принадлежащее голове, меня так и подмывало осмотреть стол и ящик.

– Ну конечно, – к моему удивлению, ответил цыган. – Вот, возьми палку. Прошу только об одном: не трогай саму Голову.

Я осторожно, с помощью палки прощупал пространство вокруг пьедестала, пытаясь обнаружить спрятанные зеркала или проволоку, и Голова наблюдала за мной, в ее черных глазах светилась легкая насмешка. Бока ящика несомненно были сделаны только из ткани, а дном служила поверхность стола, на котором он стоял. Я обошел ящик вокруг, но ничего не обнаружил. Я даже залез под стол, но и там ничего не было, и уж во всяком случае места, где можно было бы спрятать тело. Я был совершенно озадачен.

– Ага, – торжествующе сказал цыган. – Ты не ожидал ничего подобного, не так ли? Ты думал, у меня там спрятан мальчишка, не так ли?

Я покорно согласился с ним и попросил рассказать, как это все устроено.

– О нет. Этого я не могу сказать, – ответил цыган. – Это волшебство. Если я скажу, Голова исчезнет в клубе дыма.

Я еще раз осмотрел ящик и стол, но, даже поднеся свечу поближе к предмету своих исследований, не мог разгадать, как это все делается.

– Ладно, – сказал цыган. – Хватит с нас Головы. Поди-ка потанцуй с Павло.

Он продел крюк в кольцо на наморднике медведя, и Павло встал на задние лапы. Цыган вручил мне палку, затем достал маленькую деревянную флейту и заиграл, и мы с Павло торжественно прошествовали в танце.

– Превосходно, ей-Богу, превосходно! – воскликнул Кралевский, восторженно хлопая в ладоши.

Я спросил, не желает ли он потанцевать с Павло, ведь у него такой богатый цирковой опыт.

– Как тебе сказать, – ответил Кралевский. – Вряд ли это разумно. Видишь ли, это животное меня не знает.

– О, он будет вести себя спокойно, – сказал цыган. – Он со всеми ведет себя как ручной.

– Ну что ж, – нехотя сказал Кралевский. – Если вы так уверены. Если вы настаиваете.

Он осторожно взял у меня палку с крючком и стал перед Павло с чрезвычайно опасливым выражением на лице.

– А теперь, – сказал цыган, – танцуйте.

И он заиграл на флейте веселую мелодичную песенку.

Я стоял зачарованный этим зрелищем. В желтом мигающем свете свечей маленькая сгорбленная фигурка Кралевского и косматая громада медведя отбрасывали тени на стену, кружились и кружились в пируэтах, а Голова, посмеиваясь, наблюдала за ними со своего пьедестала.