Речь Анатолия Марченко на суде в Калуге 31 марта 1975 года

Марченко: В обвинительном заключении говорится о моей антиобщественной деятельности, в деле содержатся материалы, не имеющие никакого отношения к надзору. Среди материалов дела находятся тексты из радиопередач «Немецкой волны», Би-би-си, «Голоса Америки». Другие бумаги изъяты у меня во время обысков, произведенных тем же КГБ: мои черновики, которые «публицисты» из КГБ квалифицировали как могущие послужить материалом для написания антисоветских произведений. После обыска, еще в январе 74 года меня вызывали в КГБ и прочли так называемое предостережение, которое должно фигурировать в этом деле в качестве отягчающего обстоятельства…

Судья: Прошу придерживаться рамок обвинения.

Марченко: Я говорю по существу, все это есть в данном деле и в обвинении. Это все моя антиобщественная деятельность. Моя антиобщественная деятельность, о которой меня предупреждал КГБ, — это «Мои показания» и другие мои публикации на Западе о положении политзаключенных в нашей стране, которых здесь нагло именуют уголовниками. Среди политзаключенных мне пришлось провести не один год, я видел, как художников, писателей, ученых заставляют заниматься тяжелым неквалифицированным трудом…

Судья: Суд делает вам второе замечание. Не используйте свое положение для оскорбления советской власти.

Марченко: Я обращался не только к Западу, но также и к общественности нашей страны. Я обращался в Советский Красный Крест. Мне ответили: так было — так будет. Это ответили наши «общественные деятели». А моя деятельность — антиобщественная: я вступался за людей, пребывающих в нечеловеческих условиях, которые сами не имеют возможности за себя заступиться.

Далее, уже после 71 года, моя антиобщественная деятельность — это мои подписи под письмами в защиту В. Буковского и Л. Плюща, недавно арестованного Сергея Ковалева, мое письмо в защиту А. Амальрика. Вот что предъявлено мне в качестве антиобщественной деятельности — и ничего другого.

Остановлюсь собственно на надзоре. Обвинительное заключение утверждает, что надзор установлен по представительству исправительного учреждения: «На путь исправления не встал». Указ о надзоре гласит, что для установления надзора надо, чтобы у заключенного были неоднократные нарушения режима. У меня не было в лагере нарушений, точнее, было только одно нарушение, и то к моменту освобождения оно было снято. За две недели до окончания срока начальник режима сообщил мне, что нарушений режима за мной не числится и надзор за мной не будет установлен. Однако через пару дней меня взяли из лагеря, изолировали, а в день освобождения привели в комнату, где были какие-то типы в штатском, и объявили об освобождении под надзор. Меня под конвоем привезли в Чуну и поставили под надзор. Я тогда писал в прокуратуру Иркутской области, но все заявления остались без ответа.

Когда через два года в Тарусе мне снова объявили о надзоре, тоже ссылались на нарушения в лагере. В деле характеристики из лагеря нет, и по окончании нынешнего следствия я заявил ходатайство: запросить характеристику из лагеря. Ходатайство отклонили. Этот надзор также установлен не тарусской милицией, а КГБ: после обыска в ноябре 73 года (ордер подписан генералом КГБ Волковым, обыск по делу № 24 — о «Хронике текущих событий»), после предостережения, объявленного в КГБ в Москве.

Устанавливая надзор, мне сказали, что, мол, я долго не работал. К этому времени я не работал месяц и двадцать три дня; я не уволился с работы, а был уволен в связи с окончанием отопительного сезона (я работал кочегаром). Тем не менее было сделано предупреждение о необходимости трудоустройства, но не до установления надзора, а через несколько дней; так что не надзор вследствие того, что я не работал, а наоборот.

На сей раз я сделал заявление о незаконности надзора и передал его на Запад: я не стал обжаловать у нас в прокуратуру, так как уже не надеялся на какую-либо реакцию советских органов.

Хотя я и считал надзор незаконным, но я пытался соблюдать его. Я не хотел вступать в конфликт с Уголовным кодексом, не хотел давать повод посадить меня: я думал о своей семье. Поэтому я подчинился надзору и не нарушал его правил. Ни следствие, ни суд не поинтересовались тем фактом, что до 11 октября я соблюдал условия надзора и прекратил его соблюдение, только окончательно удостоверившись в его издевательской форме. С конца лета на все мои просьбы, связанные с заботами о семье, я получал отказ. Я просил разрешить мне встретить на вокзале в Москве престарелую и к тому же неграмотную мать — отказали. Навестить в Москве больного ребенка — отказ. Проводить старуху-мать — отказ. Когда мой сын заболел и было подозрение на скарлатину, я просил разрешить отвезти его в Москву, в то время в Тарусе не было педиатра. Мне в течение четырех дней начальник милиции Володин морочил голову: придите завтра, придите после обеда; а на четвертый день прямо сказал, что не получил ответа. Кто же, интересно, как не начальник милиции, должен дать ответ на такую просьбу? Ведь закон гласит, что надзор осуществляет милиция. Я зашел еще раз. Заместитель начальника Лунев сообщил мне об отказе. Вот тогда я заявил ему, что отказываюсь соблюдать надзор, и отвез жену с больным ребенком в Москву. После этого дикого случая я считал себя свободным от надзора. Я сделал заявление о том, что в своей стране я поставлен вне закона. Это заявление адресовано мировой общественности. Человеку в одиночестве трудно противостоять шайке бандитов, но еще труднее обороняться от гангстеров, именующих себя государством. Я не раскаиваюсь в своем поступке. Я люблю свободу, но если я живу в государстве, где забота о семье, о родителях, любовь и привязанность к ребенку — криминал, то я предпочитаю тюремную камеру. Где еще меня судили бы за такие поступки? Меня поставили перед выбором: отказаться от семьи или стать преступником.

Судья многократно перебивает Марченко.

Марченко: Так называемый дисциплинированный советский человек на моем месте, получив отказ, вернулся бы домой, скорей всего напился бы, поматерил советскую власть и подчинился бы запрету. Видимо, из меня хотят сделать такого советского человека (показывает при этом на свидетеля Трубицына), тряпку, с которой позволительно делать все что угодно. Но я уже отказался от такого сомнительного звания. 10 декабря я направил Подгорному заявление об отказе от советского гражданства.

Конечно, это решение… Это капитуляция перед всемогущим КГБ. Больше года назад мне передавали из КГБ, чтобы я уезжал из страны, а то мне будет хуже.

Судья снова перебивает. Во время своей речи Марченко несколько раз просит пить. Конвоир, подавая ему стакан, каждый раз убирает его на подоконник, так что, для того чтобы смочить пересыхающее горло, Марченко снова и снова вынужден просить воду у конвоя.

Марченко: И вот я решился эмигрировать в США. Мне заявили, что, если я буду настаивать на выезде в США, меня посадят, и чтобы я ехал через Израиль. Данный суд — просто реализация этой угрозы.

Я не стал бы останавливаться на эпизоде 7 ноября. После того как я заявил в октябре, что не намерен соблюдать надзор, я не считался с его правилами. На этом эпизоде я останавливаюсь только для того, чтобы показать, как фабрикуется это дело милицией.

Так вот — 7 ноября я был дома. У нас были гости из Москвы, в частности родители жены и Наталья Кравченко. В начале девятого позвонил Кузиков. Я приоткрыл дверь на цепочке и спросил: «Кто?» Кузиков сказал: «Анатолий Тихонович, не бойтесь, это милиция». Я ответил: «Милиции здесь делать нечего». Я захлопнул дверь. Кузиков теперь показывает, что видел, как я уезжал из Тарусы. Как же это — он даже не подошел удостовериться! В октябре, когда я отвозил семью, он не поленился погнаться за автобусом на автомобиле даже до Серпухова. А на праздник, когда нашему брату вообще запрещается покидать место жительства, он почему-то удовлетворился виденным и якобы дал мне уехать.

Трубицын нагло лжет: я с ним не только не пускался никогда ни в какие объяснения, а ни разу не разговаривал и даже не здоровался. Почему следствие не спросило московских соседей моей жены? Ведь невозможно не заметить семью с ребенком в коммунальной квартире, где общая кухня, общий туалет, ванная, прихожая.

8-го у нас в гостях были наши тарусские друзья Оттены; но их также никто не удосужился опросить.

Когда меня штрафовали, я не слышал и не хотел слушать, за что. Позднее моя жена узнала. Тогда же, еще в декабре, она обращалась по этому эпизоду к прокурору. Но ни один из свидетелей вызван не был. Разве это суд? Это — расправа.

Марченко садится. Зал аплодирует его речи. Во время всей речи Марченко опирался на барьер, с видимым трудом удерживаясь на ногах.

Суд предоставляет Марченко последнее слово. Марченко несколько растерян. Еще в самом начале заседания он отказался от участия в судебном разбирательстве, оставив за собой лишь право на последнее слово, которое он считал уже произнесенным. Он говорит сидя: не может больше стоять.

Марченко: Я все уже сказал. Данный процесс является давно обещанной мне расправой со стороны КГБ. Однако я не жалею о том, что родился в этой стране, родился русским. Но, думая о судьбе моего двухлетнего сына, я обращаюсь ко всем людям во всем мире и прошу всех, кто может, помочь мне и моей жене с сыном выехать из СССР. Я продолжаю голодовку, настаивая на отъезде из страны.