Заявление для прессы об административном надзоре

25 мая мне объявили об установлении надо мной гласного надзора милиции. «Надзор» — это не контроль моего поведения: по многим признакам я замечаю, что моя жизнь негласно контролируется постоянно путем прослушивания, слежки, ограбления дома (причем грабители-любители украли не вещи и деньги, а мои бумаги, книги, фотографии). Нет, надзор милиции — это оскорбительные для меня ограничения моей свободы, и без того сверх меры ущемленной у советских граждан разнообразными инструкциями, указами, постановлениями и тому подобными актами начиная с паспортного режима.

Унизительность поднадзорного состояния я почувствовал в первый же день: как обычно, я вынес своего сына погулять перед сном, ребенок по привычке потянулся на улицу, а я не имел права шагнуть с ним за калитку, так как с восьми вечера обязан быть дома. Так мой сын, едва годовалый, познает права и обязанности гражданина своей родины. Через несколько дней ровно в восемь вечера милиционер-надзирающий вошел в мою квартиру проверить, сижу ли я дома, и удалился, оставив на вымытом полу следы своих грязных сапог. По правилам надзора милиция имеет право явиться в мой дом в любое время дня и ночи.

Домашний арест с восьми вечера до шести утра — далеко не единственное ограничение, предусмотренное надзором. И хотя остальные не менее унизительны (не посещать кино, ресторан, не выезжать за пределы района и т. п.), больше, чем сами ограничения, оскорбительны формальные обоснования этой акции. В постановлении говорится, что я веду антиобщественный, паразитический образ жизни. Я работаю с семнадцати лет. На прибавочную стоимость от моего труда государство строит космические корабли, натягивает колючую проволоку вокруг концлагерей, содержит министра иностранных дел, собак лагерной охраны и военных советников на Ближнем Востоке. Я был грузчиком, буровщиком, чернорабочим, лесорубом, шахтером, кочегаром. Потеряв здоровье в лагерях, я вынужден теперь искать себе более легкую работу. Последнее время я работал на сезонной работе. Между зимним и летним сезонами перерыв около двух месяцев — так вот этого достаточно, чтобы официально получить ярлык тунеядца и попасть под надзор. Кстати, это время я не отдыхал, а ремонтировал свое жилье — ведь мне никто не пришлет бригаду ремонтников, как присылают секретарю райкома или прокурору; но тунеядец и паразит, оказывается, я, а не они.

Другое формальное обоснование надзора — что я «не исправился». Поскольку речь идет не о пьянстве, не о воровстве или насилии, а о моем образе мыслей, вряд ли применяющиеся ко мне меры (заключение в концлагерь, милицейский надзор) убедят меня в неизмеримых преимуществах самого гуманного, самого демократического в мире нашего общественного устройства. Значит, я обречен пожизненно испытывать на себе эти меры.

Однако суть дела не в формальных обоснованиях надзора, как и не в самих наложенных ограничениях. В течение нескольких месяцев — после моих открытых писем Генеральному секретарю ООН и прогрессивным деятелям Запада — я ощущаю пристальное внимание властей. В ноябре прошлого года у меня произвели обыск, причем забрали все мои черновые записи. В январе нынешнего года меня вызвали на допрос в КГБ и зачитали так называемое Предостережение, суть которого — угроза арестом. Вот теперь объявили надзор на год — быть может, в расчете, что за год я нарушу какие-нибудь правила (но я не исключаю провокации или подлога): три мельчайших нарушения (как было у Бориса Шилькрота) позволяют упечь поднадзорного в лагерь на два года, а там, как мы знаем, можно держать до бесконечности. Возможно, все эти акции — подготовка к аресту. Возможно и другое: все это — приемы запугивания, чтобы я либо научился помалкивать, как большинство советских граждан, либо уехал бы из своей страны. В декабре 73 года работник КГБ передал моей жене «совет»: пусть уезжает, иначе Марченко хуже будет. Я (вероятнее же, и члены моей семьи тоже) считаюсь у властей беспокойным элементом, от которого стремятся избавиться любым способом.

На фоне расправы с Григоренко, Плющом, Буковским, Светличным, Шухевичем, Амальриком и многими другими приключившаяся со мной неприятность — административный надзор — мне самому кажется несущественной, мелкой. Однако я понимаю, что проявляемое ко мне внимание — первое звено той цепочки, которая ведет либо в тюрьму, либо в изгнание. Я не прошу никого ни о помощи, ни о заступничестве — в этом нуждаюсь пока не я, а другие названные и не названные мною. Пусть мое сообщение будет еще одной частицей информации о стране, которая сегодня претендует на управление судьбами не одного человека, но всего мира.

15 июня 1974 года

г. Таруса Калужской обл.,

ул. Луначарского, д. 39

А.Т. Марченко