Ошибочные практические предложения генетики тех лет

По убеждению современного биолога … единственным методом разведения [человека] может служить лишь подбор производителей, а отнюдь не воспитание людей в тех или иных условиях, или те или иные социальные реформы или перевороты.

Николай Кольцов (1922 г.)

Генетика как наука была заложена работой Грегора Менделя в середине XIX века, в которой он ответил на, казалось бы, частный вопрос: каково соотношение растений с горошинами разного цвета и формы среди потомков, полученных от скрещивания контрастных по этим признакам растений гороха. В результате многочисленных скрещиваний он вывел математические пропорции, в каких эти признаки появляются у потомков, и сформулировал чёткие закономерности передачи признаков от родителей к детям. В 1900 г. эти закономерности переоткрывают и называют законами Менделя. В начале XX века работами группы Томаса Моргана с его учениками создаётся хромосомная теория наследственности.

Это потом — через полвека, с разработкой технологий молекулярной биологии и биоинформатики — начнётся новая эра в генетических исследованиях. А в 1920-1930-е годы, пока трудами учёных всего мира возводятся первые этажи здания классической генетики, начался поиск практических приложений этой неоформившейся ещё науки. Биологическая и социальная сущность человека и продуктивность сельскохозяйственных растений и животных становятся основными темами прикладных генетических исследований. Однако эти исследования зиждились тогда на методах, апробированных в основном лишь на модельных биологических объектах, таких как плодовая мушка дрозофила, и потому пока еще практически малодейственных. Именно поэтому на том этапе развития генетики создавались другие направления науки, в том числе развитая в работах Т. Д. Лысенко и его последователей наука агробиология, прямо нацеленные на решение практических проблем на основе методов, специально для этих целей разработанных.

Так возникли научные противоречия, обсуждение которые в рамках научной этики является двигателем науки, а за её пределами — основой конфликтов между учёными. Перейдём к рассмотрению тех основных ошибок генетиков, которые критиковал в те далекие годы Т. Д. Лысенко и которые настроили его против немедленного внедрения генетических методов в практику.

Евгеника. Т. Д. Лысенко резко выступил против применения генетических методов к решению социальных проблем. Еще в XIX веке английский ученый Френсис Гальтон, обессмертивший своё имя учением о корреляциях между родственниками и разработкой дактилоскопических методов идентификации личности, основал евгенику — «науку об улучшении человеческого рода», в которой среди прочего утверждалось, что люди наследственно неодинаковы. Трансформировав «неодинаковость» в «социальную неравнозначность» и не указав пределов и значимости наследственных различий между людьми, он выпустил из бутылки джина: возможность применять к человечеству селекционные методы, дотоле показавших свою действенность на животных и растениях.

В начале XX века энтузиасты генетических подходов к исследованию тайн наследственности приняли идею неравнозначности и, не выяснив ещё пределов, за которыми методы евгеники были неприменимы, сразу стали делать далеко идущие выводы. Забегая в историческом времени вперёд, отметим, что лишь начиная с 1960-х эволюционная генетика стала склоняться к тому, что мы все одинаковы по «основным» генам, но отличаемся друг от друга по большому числу малозначимых в функциональном отношении генов, что: мы все разные, но биологически равные; и если возникает вредящая организму мутация — так это наследственное заболевание, и его надо научиться распознавать и лечить. Но это будет много позже после обсуждаемых в этом эссе событий, а в 1920-30-е годы идея наследственного неравноправия разделялась многими ведущими генетиками мира, в т. ч. в СССР (см. критику: Haldane 1951).

В 1920-е глава советской биологии Н. К. Кольцов и его коллеги-генетики развивали идею дифференцированного размножения генетически «ценных» и генетически «малоценных» людей, т. н. «позитивную евгенику», которая рекомендовала преимущественное воспроизводство «лучших» представителей населения страны. Хотя это и отличалось от программ т. н. «негативной евгеники» западных стран, приведших к принятию законов о стерилизации алкоголиков, больных туберкулезом, лиц с венерическими заболеваниями, умственно отсталых и преступников в США, Швеции и других странах и их венцу — государственной расовой теории в Германии, но перекликалось с их идеей о наследственном неравноправии людей.

^{Жить или не жить.}

^{Измерение пропорций головы было основным в евгенических программах первой трети XX века. Затем антропологические критерии были дополнены сведениями об отклонениях в психике и социальном поведении.}

Н. К. Кольцов (1922, стр. 20), например, утверждал: «Культурное государство должно взять на себя важную роль естественного потбора и поставить сильных и особенно ценных людей в наиболее благоприятные условия. Неразумная благотворительность приходит на помощь слабым. Разумное… государство должно прежде всего позаботиться о сильных и об обеспечении их семьи, их потомства. Лучший и единственно достигающий цели метод расовой евгеники, это — улавливание ценных по своим наследственным свойствам производителей: физически сильных, одарённых выдающимися умственными или нравственными способностями людей и постановка всех этих талантов в такие условия, при которых они не только сами могли бы проявить эти способности в полной мере, но и прокормить и воспитать многочисленную семью, и притом непременно преимущественно в сравнении с людьми, не выходящими за среднюю норму» (курсив мой — Л. Ж.).

Согласно взглядам евгенистов, воспитание, образование и культура не играют никакой роли в развитии личности. Н. К. Кольцов писал: «И до сих пор многие социологи наивно — с точки зрения биолога — полагают, что всякое улучшение в благосостоянии тех или иных групп населения, всякое повышение культурного уровня их должно неизбежно отразиться соответствующим улучшением в их потомстве и что именно это воздействие на среду и повышение культуры и является лучшими способами для облагорожения человеческого рода. Современная биология этот путь отвергает» (Кольцов, 1922, стр. 5). И еще: «Высокая детская смертность столь характерная для русской малокультурности, является предметом зависти для многих иностранных евгенистов…. Опустошения, производимые в культурном человечестве детскими болезнями, эпидемиями чумы, холеры, оспы и тифов, а также туберкулезом, могут быть рассматриваемы как отбор слабых конституций, являющийся в расовом смысле благодетельным для физического здоровья расы» (Кольцов 1924).

Евгенистами отрицалась роль семьи в воспитании ребёнка и провозглашались идеи коммуны в духе проповедей церковника Томмазо Кампанелла, его «Города Солнца». Вот как писал один из наших ведущих генетиков того времени А. С. Серебровский (1929): «Решение вопроса по организации отбора в человеческом обществе несомненно возможно будет только при социализме, после окончательного разрушения семьи, перехода к социалистическому воспитанию и отделению любви от деторождения. При свойственной мужчинам громадной спермообразовательной деятельности. от одного выдающегося и ценного производителя можно будет получить до тысячи и даже до десяти тысяч детей. При таких условиях селекция человека пойдет вперед гигантскими шагами и отдельные женщины и целые коммуны будут тогда гордиться не "своими" детьми, а своими успехами и достижениями в этой несомненно самой удивительной области, в области создания новых форм человека» (курсив мой — Л. Ж.).

Один из создателей классической генетики, американский ученый Г. Мёллер, в течение ряда лет работавший в СССР и воспитавший многих наших генетиков, в письме И. В. Сталину от 1936 г. просит помочь в проведении в СССР евгенических программ: «…ребенок высокоодарённого индивидуума имеет гораздо больше шансов, чем средний ребенок, получить по меньшей мере значительную часть его одарённости И вполне возможно посредством техники искусственного обсеменения, которое развито в этой стране, использовать для таких целей воспроизводственный материал наиболее трансцендентно высоких личностей, одного из 50 тысяч или одного из 100 тыс… Многие матери завтрашнего дня, освобожденные от оков религиозных предрассудков, будут горды смешать свою плазму с плазмой Ленина или Дарвина и дать обществу ребенка, наследующего их биологические качества» (Письмо., 1997).

Как можно было равнодушно пройти мимо таких утверждений о природе человека и таких практических предложений? Т. Д. Лысенко не прошёл.

Селекция и семеноводство. Интерпретацию научных, как, впрочем, и других событий тех лет (1920-1930-е годы), невозможно не соотносить с той социально-политической обстановкой. Руководство страны, в стремлении быстро восстановить разрушенное гражданской войной хозяйство, требовало свершения громадных дел за короткие сроки. Возникло стахановское движение: во много раз превышать планы и рабочие нормы. От сельского хозяйства требовались высокие урожаи, продвижение культур на север и другие районы с неблагоприятными климатическими и погодными условиями, выведение новых сортов растений и пород животных. Всё предписывалось осуществить как можно быстрее, а от науки требовали помощи в этом.

Т. Д. Лысенко, стремясь решить поставленные задачи, использовал методы и приёмы, опирающиеся на биологию развития и физиологию растений. Учёные-генетики также стремились внести свои предложения в помощь сельскому хозяйству страны и, подгоняемые велением времени и требованиями руководства страны достичь немедленного успеха, подчас давали невыполнимые обещания. Действительно, в ту пору генетика не была востребована, поскольку не могла ещё предложить широких практических рекомендаций по той простой причине, что она ещё не созрела. Генетика в основном была ещё теоретической дисциплиной, начинающей свой путь среди других наук. А поспешными опрометчивыми заявлениями советские генетики, желая внедрить что-то в практику, роняли себя в глазах специалистов сельского хозяйства.

В частности, непродуманные высказывания генетиков, отрицавших необходимость учёта условий среды при разведении и селекции животных и растений, были причиной того, что практические работники сельского хозяйства к их мнению не прислушивались. Например, никакой семеновод не стал бы отбирать семена с плохих растений, а животновод — использовать производителя неподходящей конституции. Тем не менее, много сделавший для теории селекции Ю. А. Филипченко (1931, стр. 46–47), предлагал практикам нечто противоречащее их опыту: «Предположим, где-нибудь выведен высокоурожайный сорт пшеницы. Его выписывает семеноводное хозяйство, высевает на своём поле и распространяет дальше эти семена. При этом одни из них происходят с хороших, другие, наоборот, с плохих, захудалых растений, но это обстоятельство, — мы хорошо знаем, — лишено всякого значения, так как потомство и тех и других получится одинаковым. То же самое справедливо и при разведении животных. Теперь, раз доказана ненаследственность модификаций, можно особенно и не интересоваться внешними качествами производителя: по какой-нибудь случайной причине они могут быть и не очень хороши, но это и не важно, раз всё дело во внутренних наследственных задатках».

Другой пример: Г. Д. Карпеченко, обогативший теорию генетики созданием межродового гибрида, много лет был директором Института полиплоидии, специально созданного правительством для сугубо практических разработок, но свои обещания по выведению и внедрению в производство новых культур не выполнил. «Его уклончивые ответы на прямые вопросы наркома земледелия СССР Я. А. Яковлева, сказавшего, что правительство готово пойти на любые затраты, лишь бы поддержать начинание, ясно показало всем присутствующим на заседании, что никакой практической программы у Карпеченко нет» (цит. по: Сойфер 1989, стр. 53–54).

Звучали упрёки со стороны руководства сельским хозяйством страны в адрес Всесоюзного института растениеводства и его руководителя Н. И. Вавилова за малую эффективность непосредственного внедрения научных разработок в практику, в первую очередь новых сортов, хотя здесь разрабатывались мировые теоретические новации: создавалась коллекция мировых растительных ресурсов — сортов и видов культурных растений и их диких сородичей — как для решения теоретических вопросов, так и для использования в селекции и интродукции форм и сортов самых разных растений, инициировалось создание сети сортоиспытательных станций в стране с целью выявления лучших для тех или иных регионов сортов культур.

Отношение Т. Д. Лысенко к генетическим исследованиям.

Т. Д. Лысенко неодобрительно относился к научным работам в области евгеники и к практическим предложениям незрелой тогда науки генетики в области сельского хозяйства. В своем скептическом отношении к возможностям генетики для решения практических задач селекции и семеноводства Т. Д. Лысенко был в ту пору не одинок. В 1942 г. известный английский генетик К. Мазер писал: «Когда Лысенко говорит, что вклад генетики в улучшение сельскохозяйственных культур и пород невелик, мы должны с ним согласиться» (цит. по: Файф 1952, стр. 26). Ему вторил Э. Ашби: «Лысенко был недалёк от истины, говоря, что [генетика] практически ничего не дала сельскому хозяйству» (Ashby 1947, стр. 117). Советский селекционер-генетик Х. Ф. Кушнер (1948) писал: «…как много вреда для развития животноводства наделала формально-генетическая концепция об отсутствии влияния окружающей среды, в частности кормления, на наследственную изменчивость сельскохозяйственных животных».

Даже много позже, уже в эпоху молекулярной биологии, сами биологи продолжали ещё скептически смотреть на возможности генетики, в частности, генетической инженерии, в решении практических задач сельского хозяйства (Рекомбинантные молекулы… 1980, стр. 269–289). Более того, они говорили: «Предполагаемые выгоды, которые может дать продолжение работ по пересадке генов, не являются реальными выгодами. Эти исследования не решат сельскохозяйственных или медицинских проблем» (там же, стр. 592). Только недавно методы молекулярной биологии и генетической инженерии дали возможность создавать новые формы растений, животных и микроорганизмов — генетически модифицированные. Правда, неизвестно сколь будет их влияние на будущее человечества, поскольку несомненно они имеют большое значение для создания принципиально новых сортов — например, с высоким содержанием аминокислот и других важных компонентов, или для фармацевтической промышленности путём создания соответствующих бактериальных штаммов, но в то же время встроенные с благой целью в геном растений чужеродные гены, например синтезирующие ядовитые для вредителей соединения, могут со временем потерять эту функцию из-за эволюционной адаптации вредителей, не исключен перенос встроенных в культурные растения генов к диким сородичам с непредсказуемыми последствиями для природных сообществ, вероятны негативные физиологические реакции человека и животных на генетически модифицированные продукты питания, неведомые мириадам предшествующих поколений.

Но как сравнить привносимые цивилизацией плюсы с её минусами?