Экспортная контора В/О Лицензинторг № 1.

19 октября 1970 года, придя первый раз на работу, захожу к Пузанову и, вместе с ним, идем к Председателю. Владимир Александрович, которого, как я потом узнал, за глаза называли папа, порасспросил меня о жизни. Обрадовался, что я выпускник МВТУ: Вас у меня почти 80%. Долго смеялся, когда Пузанов показал ему мою армейскую аттестацию. Спрашивает кадровика: – Куда рекомендуешь и кем?

– К Куракину, инженером. О старшем инженере будем говорить после испытательного срока.

– Согласен. Молодой человек желаю Вам успешно освоиться. Что Вы собой представляете, будем судить не по бумагам, а по делам. Павел Григорьевич Вас проводит.

Это был первый и последний разговор, когда Салимовский обращался ко мне на Вы. После этого он всегда по-отечески ласково тыкал.

Пока идем с 8 на 9 этаж Пузанов, объясняет, что экспортная контора № 1, куда он меня ведет, специализируется на черной и цветной металлургии, тяжелом машиностроении, станкостроении, автомобилестроении и авиации. Предыдущий директор конторы командирован за границу, а на его место назначен самый молодой из директоров Министерства внешней торговли – Борис Евгеньевич Куракин, который сейчас в отъезде.

В конторе небольшое возбуждение. Оказывается зам. директора, Гусев, вчера устраивал проводы по случаю своего назначения Торгпредом в Никарагуа. Он показывает мое рабочее место, придвигает кипу бумаг, накопившихся более, чем за два месяца: Твой участок – цветная металлургия и станкостроение. Срочные письма обработаны другими сотрудниками – копии тоже здесь. Меня не беспокой – я уезжаю. Если будут вопросы – обращайся к эксперту, Вадиму Николаевичу Агафееву, он, как старший по возрасту, будет твоим наставником. Он же подготовит план твоего вхождения в должность, который должен утвердить по приезду Куракин, и он же будет контролировать его исполнение.

Знакомлюсь с людьми, делопроизводством и с делами. Агафеев, которого в конторе за его немногословность и вальяжность в движениях и поступках называли Красна девица, не очень любил мои дёрганья и объяснял чересчур кратко. Поэтому чаще других я обращался за советами к Мише Васильеву, уже несколько лет работавшим в конторе, и Володе Ефремову, который хоть и работал недавно, но окончил дневное отделение ВАВТ – Всесоюзной Академии внешней торговли, в то время как большинство работников, включая Куракина, получало или получило 2-ое высшее образование на вечернем отделении. После возвращения Бориса Евгеньевича из командировки он, пригласив к себе и Пузанова, вызывает меня к себе. Подробнейшим образом расспрашивает обо мне, о семье, как учился, где и чем занимался, проверяет мои знания в английском языке. Несмотря на некоторые сомнения Пузанова (Он же на испытательном сроке), просит незамедлительно устроить меня на курсы повышения квалификации оперативных работников и, по возможности, на 3-ий или 2-ой семестр курсов английского языка (Мне нужен грамотный работник, а расходы по обучению переживем!). Напоследок спрашивает:

– Что означает запись в аттестации о нелюбви к начальству?

– Что записано, то и означает: нелюбовь к начальству не скрываю, а говорю об этом в глаза.

– И мне об этом скажете?

– Надо, чтобы вначале я Вас или что-то в Вас невзлюбил.

– Ну-ну. Посмотрим. Идите работать!

Надо признаться, что, за время совместной работы, не всё мне в Куракине нравилось: отсутствие пунктуальности, полное игнорирование некоторых событий или дел, которые, по его мнению, были неважными, хотя у других было и иное мнение, подразделение всех людей на ключевых, важных и просто…, на которых можно было особо не обращать внимания. Свое несогласие по таким событиям я Куракину всегда высказывал, хотя рикошетом мне за это часто доставалось. Но, с другой стороны, я оставался его преданным учеником, восхищавшимся незаурядными чертами и способностями учителя и начальника. Умение создать сплоченный и нацеленный на результат коллектив друзей и единомышленников, способность к иностранным языкам (свободное владение английским и американским языками, французским, итальянским, способность проведения переговоров на шведском и испанском, а также возможность поддержать разговор на японском и немецком); умение выделить главное и добиться по нему результата, быть гибким и, одновременно, жестким в переговорах, что также позволяло добиться наилучшего результата. Все его положительные и отрицательные черты были отражены в журнале Бизнес Вик за 1972 год (когда было подписано Советско-Американское торговое соглашение) в статье Стиль и тактика Советских торговцев. Кто есть кто в Советской внешней торговле? За эту статью (вернее, за отзывы в ней о Куракине, превышающие по объему отзывы о ком-либо ещё, включая руководство МВТ и ГКНТ) Борис Евгеньевич получил огромный втык от Смелякова. После этого он потребовал от меня, который в то время был ответственным по работе на рынке США, сдать и уничтожить все экземпляры журнала, полученные от наших американских торговых агентов.

В конторе я особенно подружился с Мишей Васильевым, который был всего на пару лет старше меня. Рано, как и я, женившись, он имел дочек-двойняшек. При этом его жена, внучка заместителя Дзержинского – Кедрова и дочка заслуженного художника, заимев детей почти сразу после школы, никогда не работала и особенно не стремилась. Миша, после рождения дочек перешедший с дневного на вечернее отделение института, пошел на работу и занимался детьми. Когда мы с ним познакомились, он, после первого института, уже учился на вечернем в ВАВТе. Утром он поднимал дочек, заплетал им косы, кормил, водил то в школу, то на музыку. Сам же он не только не успевал поесть, но зачастую и не имел на что… Но получать помощь от своего тестя – заслуженного художника Миша отказывался по моральным принципам: мужчина должен сам содержать свою семью. Придя на работу, он первым делом приводил в порядок одежду и обувь, зачастую подкрашивая черным фломастером свои видавшие виды и множество ремонтов америкен шуз. В течение дня он неоднократно надувался чаем, чтобы погасить вечное чувство голода. Мы, бабка– Инна Васильевна Кучеркова – секретарша Куракина, Володя Раров – выпускник института сталей и сплавов, проработавший ранее в НИИЧермете и я, сидевшие с Мишей в одной комнате – предбаннике кабинета Куракина, старались как-нибудь незаметно подкормить его то завалявшимся и несъеденным бутербродом, то пряниками и печеньем, принесенными кем-то из клиентов. Сам же он никогда и ни на что не жаловался. Был всегда весел, доброжелателен ко всем окружающим и партнерам, никогда не забывал поздравить даже самых отдаленных партнеров с событиями в их семьях. Для пополнения бюджета они с Володей Раровым постоянно прирабатывали переводами технической литературы с английского, которым они свободно владели. Со временем, для обеспечения взаимозаменяемости мы с Мишей объединили свои участки. Однажды, придя утром на работу, я увидел его возбужденного, ожидающего в нетерпении моего прихода на работу. Оказалось, что он увидел таблицу выигрышей какой-то лотереи, билеты которой добровольно-принудительно распространяли на работе. Соседний с его номером билет выиграл подвесной лодочный мотор (около 500 руб.) Он подозревал, что это мой выигрыш. Искать билет у меня не было возможности: я должен был срочно идти на переговоры. Договорились, что Мишка перероет весь мой стол и шкафы с делами и, если найдет билет и он прав, обналичит его, возьмет себе 3 рубля и закажет стол на всю контору в ресторане Черемушки. Вернувшись с переговоров, увидел всю контору в радостном ожидании: Мишка был прав и обналичил билет. Пришлось позвонить Ире, сказать, что мой билет выиграл радиоприемник Спидолу (около 100 руб.!) и мы часть выигрыша прогуляем. Принес домой 50. Свои 3 рубля Миша не взял!

В 1974 году Мишу назначили заместителем директора, а вскоре он со всей семьей был командирован в США – уполномоченным объединения в Амторге (American Trading Corporation) – фирме, которая с 30-ых годов исполняла функции торгового представительства СССР в США. Вроде всё наладилось. Но там у Миши обнаружили рак. Перед смертью он, единственный из всех, попросил на его могиле высечь торговую марку В/О Лицензинторг!

Через несколько месяцев, после окончания испытательного срока, меня пригласил к себе Пузанов, который был также и секретарем партийной организации Объединения, и от имени партийной организации попросил согласиться с выдвижением меня на пост секретаря комсомольской организации: Объединение очень молодое – средний возраст всех сотрудников не достигает 28 лет, комсомольцы составляют абсолютное большинство и партбюро считает, что в этих условиях комсомолом должен руководить коммунист. Комсомольцы твою кандидатуру поддержат. Куракин считает, что ты справишься, а с Парткомом и Комитетом комсомола Министерства вопрос согласован. В случае твоего избрания твоя кандидатура будет также рекомендована в Комитет ВЛКСМ Министерства. Это очень важно как для Объединения, так и для твоего будущего. Пришлось согласиться. Опять для семьи время сокращалось: нерегламентированный рабочий день, общественная работа, а тут ещё и различные курсы, в том числе и по субботам. За время работы в Объединении, помимо курсов английского языка (4 семестра) и вечерней Академии внешней торговли с факультативным изучением немецкого языка (6 семестров) пришлось окончить массу других курсов повышения квалификации:

– для оперативных работников системы Минвнешторга,

– по патентно-лицензионной работе,

– по рекламной работе,

– для руководителей системы Минвнешторга,

– для работников загранаппарата,

– для работников смешанных обществ,

– для руководителей смешанных обществ,

– курсы чешского языка.

Создавалось впечатление, что для Главного управления кадров и учебных заведений Минвнешторга обучение персонала на разных курсах было самоцелью или способ лишить работников личного времени, чтобы успешнее заниматься бизнесом. Хотя дело и так стояло у нас на первом месте. Об этом можно было бы написать отдельную книгу, но я ограничусь наиболее занимательными проектами и сделками, которыми занимался сам.

Первое лицензионное соглашение, которое я подготовил, было заключено уже в начале 1971 года с западногерманской фирмой Металлгезельшафт АГ на технологию производства сплава-заменителя бериллиевой бронзы, разработанную в институте ГИПРОЦветметобработка под руководством профессора Шевакина. В ходе переговоров пришлось многому научиться у нашего зам. директора Саши Кудряшова, назначенного после отъезда Гусева и который был прикреплен ко мне для ведения переговоров с немецкоговорящими фирмами. Эта сделка запомнилась мне не только потому, что она первая, но ещё и тем, что случилось после того, как фирма стала у себя осваивать лицензию: при первой плавке был взорван производственный цех. Оказалось, что ответственный за внедрение решил, что ему достаточно рецептуры сплава и помощи наших специалистов не требуется (Какие тут у русских могут быть секреты?). Кончилось тем, что фирма его уволила.

В ходе этих переговоров я так же понял, как значительна может быть помощь наших специалистов промышленности не только при решении технических вопросов: знание конъюнктуры рынка по отдельным вопросам – ведь при оформлении своего авторства они должны были перелопатить всю информацию о конкурентных разработках; организация представительских мероприятий – ведь организации Минвнешторга были строго ограничены в представительских расходах, при приеме иностранных делегаций. Нам разрешался один – максимум два обеда в пределах 3-х рублей на человека (по количеству членов делегации, 2-х представителей внешторга и 1-2 – от промышленности) и только с согласия зам. министра разрешалось увеличить эту норму до 4-х, максимум 6 рублей. При продаже же лицензий, по действовавшим тогда в СССР нормам, полученные средства распределялись следующим образом:

– в валюте: 80% зачислялись на счета соответствующего министерства с правом организаций-разработчиков претендовать на 50% этой суммы. 3%, но не выше Ленинской премии, т.е. эквивалента 20.000 рублей по каждому зарегистрированному изобретению, выплачивались в форме чеков Березки (а потом – просто зачислением на валютные счета) авторам авторских свидетельств и патентов, включенных в проданную лицензию, на основании подписанного ими протокола распределения (за этим следил Госкомизобретений). Остальные средства сдавались в Госбюджет;

– в рублях: Лицензинторг выплачивал организациям-разработчикам средства на изготовление (копирование) и перевод на иностранные языки технической документации, изготовление образцов, инжиниринг, проведение испытаний и т.д. на основе протоколов согласования. 5% поступлений распределялось для премирования конкретных лиц, принимавших непосредственное участие в продаже лицензии и выполнении условий соглашения. Для этого Объединение готовило проект протокола, по которому 60 – 80% полагалось соответствующему министерству (в т.ч. более 50% – организации-разработчику), остальная часть премиального фонда – Объединению, ГКНТ (за оформление разрешения на продажу), Госкомизобретений – (оформление авторских свидетельств и т.д.) и Торгово-Промышленной палате (патентование за границей, организация и оформление выставок). 2% – удерживались объединением в качестве комиссионных по сделке.

Поэтому многие организации сами выделяли представительские средства для успешного завершения переговоров. При этом, как правило, либо выписывались премии авторам изобретений, которые сами сдавали их в фонд организации переговоров (наиболее часто), либо просто собирали эти средства с авторов и участников переговоров – с тех, кто в случае продажи, получил бы намного больше.

Когда я разбирал почту, доставшуюся мне по наследству, то обратил внимание, что очень много вопросов и запросов на дополнительную информацию поступило по так называемому КИВЦЭТу – кислородному взвешенно – электротермическому процессу, информация по которому в качестве рекламы была опубликована нашим объединением в нескольких международных рекламных каталогах изобретений. Решил разобраться. Попросил разрешения на командировку в г. Усть-Каменогорск, где располагались 2 института, разработавших эту технологию. В одном из них функционировала опытная установка по переработке полиметаллических руд с прямым восстановлением меди и цинка. На месте познакомился с главным автором – Сычевым, а также узнал, что ещё одна (опытно-промышленная) установка работает на Иртышском полиметаллическом комбинате в селе Глубоком той же Восточно-Казахстанской области. Выяснилось, что посещение этой области, граничащей с Китаем, иностранцами почти невозможно. Договорился с Сычевым и директором института – Гецкиным, что в самые короткие сроки они подготовят расширенное технико-экономическое описание процесса, в т.ч. на английском языке. Что они успешно выполнили. После командировки попросился на прием к заместителю министра цветной промышленности Костину Владимиру Николаевичу, одному из соавторов изобретения, в прошлом – директору Иртышского комбината. Он же отвечал в министерстве за организацию патентно-лицензионной работы. Согласовали программу совместных действий по продаже лицензии. До 1973 года все наши попытки продать лицензию упирались в невозможность продемонстрировать работоспособность технологии – на все наши обращения в КГБ мы все время получали отказы. Снятый за это время фильм о работе установок никого не убеждал в необходимости вкладывать средства. Тогда Владимир Николаевич рекомендовал мне вновь съездить в Усть-Каменогорск и поговорить с Первым секретарем Крайкома партии Протасовым, который до перехода на партийную работу был директором института и одним из авторов изобретения. В ходе встречи Протасов попросил меня при следующем обращении в КГБ с просьбой о посещении сразу же позвонить ему (он дал свой личный телефон). А пока я продолжал переписку с целым рядом инофирм. В конце концов Куракину надоела бесполезная трата времени и средств на проработку этой темы и он категорически запретил мне дальнейшие попытки продать лицензию. Пришлось организовать звонок, а потом и встречу, Костина с Куракиным. Договорились, что я буду продолжать работу по теме только во внеурочное время, ведя личную переписку с Костиным, что противоречило принятым нормам: с заместителями министров должны общаться заместители Председателя Объединения, директора контор и, в порядке исключения, зам. директоров, т.е. лица, перечень которых с доверенностью совершать сделки от имени Объединения опубликован в журнале Внешняя торговля.

Когда переписка и переговоры с одной из заинтересованных фирм, той же Металлгезельшафт АГ, дошли до стадии понимания не только технико-экономических, но и коммерческих вопросов, вновь обращаемся в КГБ. Под контролем руководства звоню Протасову (вновь вопрос чинопочитания и протокола – с первыми секретарями Крайкомов и Обкомов могут общаться только заместители министров). И вдруг… получаем разрешение на 2 дня, но при условии строгого соблюдения инструкций областного УКГБ, получаемых на месте. Фирма выделяет 2-х полномочных представителей. Сычев на месте готовит и согласовывает чуть ли не поминутный график визита. Питание в общественных местах нам не разрешили – институт вызывает поваров из лучшего ресторана Алма-Аты. Мы с большим трудом приобретаем билеты для всей делегации (последний иностранец был в Усть-Каменогорске аж в 1940 году!). Прилетаем утром, размещаемся в гостинице и едем завтракать в институт. За столом все участники переговоров – около 20 человек! Завтрак с коньяком, красной и черной икрой, блинами – часа 3. Потом осматриваем институт и опытную установку, обсуждаем массу технических вопросов. Когда вопросы кончаются – обед переходящий в ужин опять с коньяком, с пельменями, икрой, пирожками с зайчатиной, с визигой, с грибами, масса других блюд, которые съесть просто невозможно. Поездка на комбинат намечена на утро следующего дня с завтраком опять в институте. Провожаем немцев в гостиницу и собираемся у меня в номере. Наташа Максимова, переводчица из нашей конторы из Объединения сообщает, что услышала, как немцы между собой обсуждали подозрение, что их напаивают специально, чтобы убедить в работоспособности несуществующей технологии. Договариваемся, чтобы коньяка больше не было до тех пор, пока у гостей не останется каких-либо вопросов. Назавтра после раннего завтрака целая кавалькада машин стартует за 200 км. на комбинат. С немцами договариваемся, что обедать будем только после решения технических вопросов и согласования приложений к возможному лицензионному соглашению, чтобы не отвлекаться. Они с удивлением и радостью соглашаются. Когда все удивительно быстро было решено, идем обедать. Теперь стол накрыт уже человек на 40! Ведь к нам присоединилось практически полностью руководство комбината и специалисты из проектного института. Таких столов в своей жизни я больше не видел: тетерева, куропатки, жареные поросята и … как солдаты в строю, бутылки с коньяком. Тамадой – директор комбината Вылегжанин, поющий прекрасным голосом украинские и русские песни, которые подхватывали все, даже немцы. Я намекаю Сычеву, что пора бы и закругляться, но не тут то было! Оказывается, по согласованию с УКГБ мы не можем стартовать раньше, через 4 часа – ведь никто не ожидал, что с учетом предыдущей переписки у немцев будет так мало вопросов и согласование приложений пройдет так быстро. Оказалось, у комбината был продуман резервный вариант: гостям вручили овчинные телогрейки и предложили подышать свежим воздухом на берегу Иртыша. Конечно, они с удовольствием согласились, но через 15 минут езды, когда мы подъехали к берегу и увидели сколоченные столы, сервированные тройной ухой, водкой и коньяком и дымящиеся мангалы с шашлыком – всё под мокрым снегом, поняли, чем это может кончиться. Опять тосты, песни. Вдруг вижу, что один из гостей встал из-за стола и пошёл к реке. Незаметно иду за ним и вовремя замечаю, как он, поскользнувшись, падает головой в реку. Хватаю его за ноги, но вытащить сил не хватает: в нем около 120 кг. Зову на помощь и с помощью подоспевших людей вытаскиваем его и откачиваем. Слава богу! Говорю хозяевам, что лучше поехать на комбинат согреться и попить чаю, дожидаясь время отъезда. Начинаем рассаживаться по машинам и замечаем, что ещё 2-х человек из Алма-Аты не хватает. Прошу оставить поисковую команду, а нас отправить. На обратном пути до комбината потерпевший в полном смысле этого слова изливает на меня свою благодарность. Что делать? Вылегжанин заставляет меня раздеться до трусов и вызывает каких-то женщин, чтобы за полчаса привести мою одежду в порядок. Все садимся за стол, в том числе и я полуголый, с чаем и кофе, на котором стоят 2 огромных торта с выведенными на них на русском и немецком языках надписями: В/О Лицензинторг – Техническая документация по лицензии на КИВЦЭТ – Том 1 и Том 2. Слава богу, визит окончился. Едем в гостиницу спать, но наши приключения требовали продолжения: Уложив немцев, нахожу у себя в номере постороннего человека, который представился зам. начальника УКГБ и потребовал от меня заполнить анкеты на обоих немцев и на нас с Натальей. Дает понять, что незаполнение чревато мне лично и не даст возможность получать разрешения на визит иностранцев в последующем. Читаю: Фамилия, Имя, Отчество – Место и дата рождения – Место работы, должность – Фамилия, Имя, Отчество родителей – Место и дата рождения родителей – Место работы, должность родителей – Где находились во время Великой Отечественной войны? и ещё несколько подобных вопросов. Бужу Наталью, идем вместе будить гостей. Они – никакие! А время уже – около часа ночи. Наконец поднимаем старшего из них, которого зовут Эрих. Объясняем проблему. Он просит ведро с водой, чтобы разбудить утопленника, и 2 бутылки шампанского, чтобы нам вчетвером было легче заполнять анкеты. Пока он будил напарника, чекист принес 4 бутылки шампанского (Ночь ведь. Если ещё понадобится, где я буду доставать?). К трем часам кое-как закончили, а в 5 нас разбудили, чтобы завтракать (опять в институте!) и двигаться в аэропорт. В Москве, после суток перерыва, провели переговоры, в основном согласовали условия лицензионного соглашения и даже наметили рамки коммерческих условий. Договорились подписать соглашение, если конечно договоримся об окончательной цене, в ходе международной выставки в ФРГ через 2 месяца. Мне разрешение на выезд в западную страну не дали: ещё действовал запрет по осведомленности в космической отрасли, поэтому соглашение подписал Саша Кудряшов. Однажды я встретил Эриха в баре в зале вылета аэропорта в Праге. Он рассказал, что после визита они с партнером взяли по 2 недели для восстановления здоровья и с тех пор он не может пить ни коньяк, ни шампанское. Мы с удовольствием выпили виски. После моего отъезда этой темой занимался Володя Ефремов, который к этому времени вернулся из загранкомандировки. Ему удалось продать эту лицензию, теперь для свинцово-цинкового производства, ещё раз. Уже итальянской фирме.

Запомнилась продажа лицензии на технологию производства почвофрез, разработанную в Ростовском на Дону институте технологии машиностроения. Эта лицензия неоднократно продлевалась и действовала более 30 лет, что по моей информации оказалось рекордом длительности наших экспортных лицензионных сделок, хотя патент на изобретение и не подавался. В ходе знакомства с технологией я узнал, что один из компонентов полностью улетучивается в ходе термообработки. Японской фирме, интересовавшейся технологией, были переданы образцы готовой продукции, изготовленной бесплатно по ее чертежам. Хозяин фирмы решил лично осмотреть производство. Пока мы ходили по цехам он, одев новые бязевые перчатки, постоянно пытался коснуться подготовленной шихты. Перед выходом из цеха я попросил его испачканные перчатки чтобы их постирать. Он, поняв всё, засмеялся и выкинул их. Там же в Ростове мы согласовали и запарафировали условия лицензионного соглашения на продажу ноу-хау, которое Куракин подписал уже в Москве в ходе короткой протокольной встречи.

Как я уже упоминал, мы с Мишей Васильевым очень много работали в области цветной металлургии, где нашим любимым партнером был Ленинградский Всесоюзный алюминиево-магниевый институт. Директором института был Калужский, в прошлом Председатель Правительства Карелии. В институте была прекрасно поставлена патентно-лицензионная и информационная работа: на каждую фирму в мире и на руководство и ведущих специалистов велось досье: специализация, хобби, состав семьи, опубликованные работы и т.д. Все интересные публикации и опубликованные патентные заявки незамедлительно переводились и распространялись среди сотрудников института. Регулярно проводились заседания научно-технического совета, где рассматривались и направления исследований разных мировых фирм, чтобы скорректировать свои собственные перспективные планы исследований и развития. При составлении заданий на переговоры сотрудникам института поручалось обращать внимание на возможные темы будущих исследований. Никогда не забуду, как в ходе переговоров по продаже лицензии фирме Этил Корпорэйшн на технологию прямого восстановления алюминиево-кремниевых сплавов один из американцев высказал сомнение в экономичности использования кокса в открытых печах. Тут же начальник лаборатории, являвшийся ведущим разработчиком технологии, попросил паузу на полчаса. Вернувшись он шепнул мне: Хорошая идея. Я уже заказал вагон березовых дров. Уложим их поверх шихты в разогретую печь и необходимого качества кокс получится автоматически. Когда соглашение было подписано Калужский поблагодарил меня за достижение неожиданно для института высокой цены лицензии и посмеялся, что столько же они сэкономили за счет использования на своей опытной установке березовых дров вместо кокса.

Однажды, в конце 1970 года к нам пришел запрос от американской фирмы Карборундум на технологию производства синтетических алмазов. Борис Евгеньевич попросил меня разобраться. В те времена, чтобы вести переговоры о заключении лицензионного соглашения предприятию-разработчику совместно с отраслевым ведомством либо с АН СССР, если институт входил в структуру академии, было необходимо оформить лицензионный паспорт, где указывались авторские свидетельства, являющиеся предметом возможного соглашения, предприятия, на которых изобретение было освоено и много другой информации. Лицензионный паспорт согласовывался с Госкомизобретений и утверждался ГКНТ, который давал окончательное разрешение на продажу лицензии, включив тему в так называемый портфель экспортной тематики. В порядке исключения предварительная проработка темы разрешалась с согласия отраслевого ведомства и предварительного согласия Госкомизобретений. Синтетических алмазов в нашем портфеле не было. Я встретился с зам.председателя Госкомизобретений Львом Александровичем Иноземцевым и начальником управления патентования изобретений ТПП Михаилом Львовичем Городисским. Они мне рассказали о патентной ситуации в области синтетических алмазов, что первые разработки и публикации были сделаны в СССР ещё до войны, но первые патенты в 50-х годах были получены фирмой Дженерал Электрик, которая, постоянно расширяя область патентования, практически является монополистом на этом рынке, не допуская экспорта в западные страны советских синтетических алмазов, которые для нужд промышленности массово выпускаются на заводах СССР. Но патенты фирмы истекают начиная с 1973 года. Основные разработки в области производства и применения синтетических алмазов в стране являются и Институт сверхтвердых материалов Госплана Украины под руководством Валентина Николаевича Бакуля и Институт физики высокого давления под руководством Академика Леонида Фёдоровича Верещагина. Эти институты жесточайшим образом конкурируют между собой и Верещагин любым образом препятствует включению киевского института в структуру Академии. Иноземцев, с учетом того, что лицензионный паспорт от Бакуля уже давно к ним поступил, согласился дать предварительное разрешение, но посоветовал не сбрасывать со счетов и ИФВД. Пришлось съездить в Киев, познакомиться с людьми, с институтом. Обсудили все возможные формы сотрудничества с инофирмами. Доложил о результатах работы Куракину и с его согласия направили фирме приглашение на предварительную встречу с возможным посещением института в Киеве, после чего Борис Евгеньевич убыл в очередную планируемую командировку. Фирма же незамедлительно сообщила о своей готовности выслать делегацию во главе с Вице Президентом фирмы. При оформлении визы получаем информацию, что этот Вице оказывается в течение нескольких лет был военным атташе США в Москве. Пишу, на всякий случай, предварительную программу переговоров, согласованную с Бакулем, готовлю смету на прием делегации и иду с ними к и.о.Председателя Ф.И. Шпоте (Салимовский оказывается тоже был в командировке). Шпота отказывается утвердить документы и, вообще, принять делегацию (Шпионов нам только и не хватало). Показываю приглашение, подписанное Салимовским. После некоторого раздумья Федор Ильич звонит Смелякову и просит нас с ним срочно принять. Николай Николаевич просит меня доложить об истории запроса, что сделано, с кем общался. Рассказал нам, что В/О Станкоимпорт, который поставляет алмазную продукцию в страны-члены СЭВ и некоторые другие страны, где нет патентов Дж.Э., давно был готов судиться с опротестованием этих патентов. Но Минстанкопром отказался поддержать эту инициативу. Поэтому он считает, что давно пора было начать работу в этой области. Вместо Шпоты утверждает программу переговоров, включив Куракина в участники переговоров в Киеве. Утверждает смету, разрешив на обеды по 6 рублей на человека и увеличив число участников обедов с 6 до 10 человек. Шпоте приказывает обеспечить возвращение Куракина к началу переговоров в Киеве, а мне: – Молодой человек, Ваша задача ничего не обещать. Ваш отчет и Ваши впечатления письменно доложите мне лично. Встреча с фирмой в Москве была короткой и больше ознакомительной. Договорившись встретиться в Киеве, куда фирма должна была прибыть послезавтра самолетом, еду на вокзал, где встречаемся с Куракиным. Весь следующий день вместе крутимся в институте, проверяя готовность к встрече. Вечером по пути в гостиницу Борис Евгеньевич спрашивает Выпить с собой есть (его бутылку с имевшимися у меня бутербродами мы оприходовали в поезде)? – А как же! – Закажи мне в номер квашенной капустки и какого-нибудь мяса и приходи.

Посиделки оказались занятными. Борис Евгеньевич рассказал о своей поездке в Японию, расспросил меня о моих делах (в конторе времени на длительный разговор у нас никогда не было) и попросил подробно пересказать беседу со Смеляковым. Обнаружив, что водка и заказанная закуска кончилась, заварил чайку (кипятильники мы все и всегда возили с собой), достал какие-то оставшиеся бутерброды, а потом сказал:

– Я вижу, ты любишь работать самостоятельно, не нагружая руководство лишними вопросами. Хочешь, заключим договоренность: если всё будет нормально и ты не совершишь каких-либо ошибок, я буду продвигать тебя по службе, как смогу. Конечно, ты будешь работать самостоятельно, но от консультаций со мной или Кудряшовым мы не отказываемся. Если же я скажу, что ты не прав, ты немедленно подашь заявление об уходе.

Немного подумав, я согласился.

Эта договоренность соблюдалась. За последующие полтора года я был повышен 6 раз: придя в контору на должность инженера с окладом в 100 рублей, меня перевели в старшие инженеры с окладом в 110, потом 116, 120, 124, 130, а потом и 140 рублей, что даже было отмечено на партийно-хозяйственном активе Минвнешторга.

Переговоры же с фирмой Карборундум закончились ничем. По нашему общему мнению фирма оценивала перспективы рынка алмазов с тем, чтобы определиться с необходимостью и перспективами своего выхода на рынок по истечении патентов Дж.Э., о чем мы и доложили Н.Н. Смелякову.

Тем не менее, запросы стали поступать. Самой активной была немецкая фирма Эрнст Винтер. Старший сын основателя фирмы, Эрнст Микаэл Винтер, неоднократно приезжал к нам и в Киев в сопровождении нанятых им русскоговорящих эмигрантов. Его цель была ещё до истечения действующих американских патентов организовать производство алмазов, на Кипре, где патентов не было, а запатентованные изобретения Института сверхтвердых материалов усовершенствовать, что он был согласен осуществить от имени Киевлян и за свой счет. Мои поездки в Киев стали осуществляться каждые 2-3 недели. В конце концов, мы согласовали базовые условия соглашения и контракта на поставку советского оборудования и исходных материалов. Было подписано соответствующее письмо о намерениях. По нашим расчетам общая сумма поступлений должна была составить в ближайшие 5-7 лет около 200 млн. западногерманских марок, о чем мы и доложили Смелякову.

По его просьбе подготовили от его имени обращение в Правительство с просьбой разрешить сделку и дать указание различным ведомствам, включая Госплан, выделить необходимые фонды и материалы. Начались различные обсуждения, согласования, совещания и т.д. По просьбе Смелякова Главное управление по экспорту машино-технической продукции министерства подготовило справку, по которой предполагаемый экспорт технических алмазов за свободно-конвертируемую валюту в ближайшие 10 лет не достигнет и половины того, что могла бы обеспечить намеченная сделка. На одном из таких совещаний Верещагин, несогласный с тем, что генеральным поставщиком технологии и прессов высокого давления намечен не его институт, подрался с Бакулем. Пришлось Иноземцеву физически разнимать драчунов. Кончилось всё тем, что Министр станкостроительной промышленности А.И. Костоусов пообещал завалить весь мир советскими синтетическими алмазами, если продажа лицензии будет запрещена, что и произошло.

В итоге фирма приобрела лицензию у другого продавца и организовала производство, создав значительную конкуренцию Дженерал Электрик. Советские же синтетические алмазы на западный рынок так и не вышли. Виновных в упущенной выгоде, как всегда в нашей стране, искать не стали. Несмотря на сорвавшуюся сделку, фирма неоднократно покупала у нас лицензии на различную продукцию с использованием синтетических алмазов и осталась с нами в хороших отношениях, даже после смерти Эрнста Микаэла Винтера, когда управлять фирмой стал его младший брат Георг (во времена первых переговоров – хиппи, гитарист и лоботряс), державший постоянный контакт как с Объединением, так и с Торгпредством СССР в Кёльне.

В 1972 году у нас с Ирой родилась дочка – Настенька, которую мы планировали и очень ждали: для предсказания пола ребенка я составил таблицу возможных сроков зачатия исходя из всех имеющихся методологий: по крови и дням рождения, по луне, по времени зачатия, по соблюдаемой диете и т.д. Когда в конторе узнали, что моя методика оказалась верной, Борис Евгеньевич купил лицензию на моё ноу-хау за ящик водки с выплатой по совершенному событию. Получив приз от Куракина, я продал методику Володе Крамерову, сотруднику нашей конторы, пришедшему также после армии, но через год после меня. После рождения у него сына, в дополнение к имевшейся дочери, он успешно продал таблицу дальше и она затерялась.

В том же 1972 году я серьезно поругался с Куракиным. С учетом потепления советско-американских отношений ожидался визит высокой делегации во главе с Барбарой Франклин – министром торговли США, в которую также входили около 15 президентов и вице-президентов крупнейших американских международных корпораций. В ходе визита они просили посетить и наше Объединение. Куракину было поручено принять делегацию. Помимо переводчицы во встрече должен был принять участие и я, как ответственный за работу на рынке США. В назначенное время делегация прибыла в демонстрационный зал в Малом Дружинниковском переулке (позади метро Красная Пресня), которым на паритетных началах владели Госкомизобретений и мы. Куракина нет! Подождав 15 минут, я начал представление. Вижу, что делегация недовольна уровнем встречающего. Борис Евгеньевич опоздал более, чем на полчаса. На ходу бросив шутку, рассказав анекдот, он тут же продолжил представление, которое вместе с вопросами-ответами составило более 2 часов. Составив график встреч с теми членами делегации, кто хотел встретиться с нами наедине, мы расстались с американцами, которые были очень довольны встречей. После того, как мы остались одни, я высказал своему директору всё, что о нём думаю по поводу такого опоздания. Спрашиваю: Подать заявление?. Куракин помолчал, а потом ответил: Скажу. Заявления он от меня так и не потребовал, но после этого мы уже не были так близки.

В 1973 году я выехал в свою первую краткосрочную командировку за границу – в Венгрию для ведения переговоров с аналогом нашего Объединения в ВНР, фирмой ТЕСКО. За день до отъезда меня разбил жесточайший радикулит и выезд стал под сомнением. Тогда Володя Крамеров на своей машине и ещё с одним коллегой забрали меня дома, отнесли в машину, довели до вагона и уложили на полку. Оплатили авансом за все чаи и переговорили с проводниками, объяснив сложившуюся ситуацию. В итоге даже пограничники и таможенники разрешили мне не вставать во время досмотров. Сотрудники ТЕСКО во главе с их зам. генерального директора помогали мне вставать и садиться, поддерживая за руки.

Времени постоянно не хватало. Помимо постоянных командировок (я посчитал, что в 1974 году я был в командировках 94 дня, включая 7 дней – в командировке в Праге) требовалось очень много времени на чтение корреспонденции и написание различных программ, заданий, расчетов и т.д. Тогда решили организовать в Объединении выездные курсы скоростного чтения (по диагонали), для чего пригласили соответствующих специалистов. Через месяц занятий преподаватели устроили проверку и медицинское обследование. У меня скорость чтения увеличилась почти в два раза, но дальнейший прогресс вряд ли возможен (Вы весьма гипнотабельны!).

Первые годы моей работы в Объединении оставили у меня ощущение постоянного нахождения в какой-то второй семье, вроде того, что было раньше в интернате: коллективные поздравления по случаю семейных праздников, коллективные выходы на субботники в подшефный колхоз Коммунарка с последующим шашлыком или посиделками у кого-то дома, постоянная конкуренция и соревнование между конторами в лучшем приколе, лучшей сделке и т.д. Многое исходило или поддерживалось В.А.Салимовским, который ввел правило, что отмечание каких-либо государственных праздников в каждом подразделении начиналось только после того, как комиссия в составе Председателя, секретарей партбюро и бюро ВЛКСМ и председателя профсоюза принимала помещение, т.е. выпивала рюмку за здоровье и успехи этого подразделения и Объединения в целом. После этого Салимовский уходил домой, а мы расходились по своим конторам, где нам всегда оставляли немного выпить (в своем доме) и много поесть.

Объединение неоднократно пыталось оформить меня в командировки в западные страны и дважды в 1973 и 74 годах рекомендовало меня для поступления на вечернее отделение академии, но все эти попытки не увенчались успехом: осведомленность по линии моего бывшего КБ и космодрома стояла на моем пути. В этой ситуации секретарь Комитета ВЛКСМ министерства Толя Бутенко, а после его ухода в Партком – Сережа Озмидов стали предлагать мне перейти на штатную работу в Комитет, от чего я категорически отказался. Тогда, в тайне от меня, Комитет комсомола совместно с Парткомом обратились к руководству министерства с просьбой дать мне возможность выехать в длительную командировку в одну из соцстран. С аналогичной просьбой к руководству министерства обратился и Борис Евгеньевич, который к этому времени стал заместителем председателя Объединения. В итоге в конце 1974 года я был оформлен старшим инженером Торгпредства СССР в Праге в отдел товаров народного потребления, где, помимо В/О Лицензинторг, я должен был заниматься делами и других Всесоюзных объединений: Экспортлес, Экспортлен, Союзпушнина и Новоэкспорт.

Управление кадров просит определиться с датой выезда, а я не могу: в ноябре у папы был жесточайший инфаркт, после которого из-за пролежней возникло двустороннее воспаление лёгких, а затем и возвратный сыпной тиф, которым он болел ещё в детстве. Лечащий врач в госпитале считает, что стресс, связанный с информацией о моем отъезде, может его просто убить. Пока стажируюсь в этих новых для меня объединениях и курирующих их управлениях министерства. Приобретаю билеты на 29 марта. Наконец в госпитале дело пошло на поправку и мне разрешают проинформировать папу о предстоящем отъезде.

Собираемся. Продав обеденный сервиз Мадонна, подаренный Ириными родителями нам на свадьбу, устраиваем у нас дома принятую в таких случаях отвальную для всех сотрудников конторы. Проводив всех, обнаруживаем одно невостребованное пальто. Оказывается Миша Васильев на кухне моет посуду.