Глава восемнадцатая ДЕМИРБАШ - ЖЕЛЕЗНАЯ ГОЛОВА

Глава восемнадцатая

ДЕМИРБАШ - ЖЕЛЕЗНАЯ ГОЛОВА

Король. Я не покорюсь!

Магистр Улаус. Придет другой и сломает тебя!

А. Стриндберг. Густав Васа

После падения Балтаджи Ахмед III объявил России новую войну, потому что, кроме заложников Шафирова и молодого Шереметева, никаких приобретений после Прутского мира Турция не сделала. Русские демонстративно тянули с передачей Азовской крепости и с выводом своей армии из Польши, и нужно было их хотя бы принудить к точному выполнению пунктов мирного трактата. Но до войны дело не дошло, Петру было невыгодно открывать новый — турецкий — фронт на юге, и он распорядился отдать султану наконец любимый Азов и отозвать свою армию из Польши. После этого Юсуф-паша, преемник Балтаджи, в апреле 1712 года заключил с Россией новый мир, спустя три месяца после которого Польша должна была быть свободной от русских солдат. Но время истекло, а солдаты Петра как были в Польше, так и не думали оттуда уходить. На это обстоятельство не переставал указывать султану Карл XII. Петр клятвенно заверял султана, что он неукоснительно выполняет условия мира и что сведения о присутствии русских войск являются чьей-то злонамеренной ложью. В подтверждение этого царь представил султану соответствующее свидетельство Августа Сильного.

«Злонамеренную ложь» туркам сообщил Карл XII. Пока султан решил все-таки не ссориться с королем Швеции и послал своего человека в Польшу, чтобы тот на месте убедился, кто прав. Вместе с посланником султана в поездку отравились двое верных слуг короля, переодетые, как турки: это были секретарь Клинковстрём и генерал-адъютант Стен Арвидссон Дагок-Натт (День-и-Ночь). С помощью этих шведов турецкому агенту удалось добыть нужные сведения: Польша наводнена русскими солдатами, как будто Россия и не заключала никакого мира с Портой. Тогда султан дал указание задушить шелковым шнурком Юсуф-пашу и 11 ноября (31 октября) 1712 года объявил русским новую войну. На первое время должность (пятого) великого визиря оставалась вакантной, потому что султан решил сам исполнять его обязанности и уехал в Адрианополь с избранной частью своего обширного гарема.

Между тем из Померании прибыл шведский гонец и привез радостную и долгожданную весть о том, что шведская армия, предводительствуемая Магнусом Стенбоком, погрузилась на корабли и направляется в Померанию. Вся заслуга в том, что долгожданная шведская армия наконец вышла из Швеции, принадлежит бывшему военному комиссару каролинской армии, а ныне славному полководцу и губернатору Сконии. Магнус Стенбок сделал то, что было не под силу даже королю, пусть in absentia[216]: он заставил Госсовет наконец работать. Естественно, султан при получении этого известия приободрился, да и Карлу XII показалось тогда, что для него после непроглядного мрака наступает новый, многообещающий рассвет. Он отдал распоряжение готовиться в путь навстречу Стенбоку, а султан приказал снабдить шведов эскортом, снаряжением, провизией, лошадьми, верблюдами и «единовременным пособием» в размере 600 тысяч талеров. Татарский хан и бендерский сераскир тоже получили от Ахмеда III соответствующие инструкции и приказание в ноябре 1712 года быть готовыми к тому, чтобы сопровождать Карла XII в Польшу. Русский посол П. А. Толстой вкупе с двумя «прутскими заложниками» был заключен в тюрьму знаменитого Семибашенного замка.

Но король не мог предполагать, какие жестокие разочарования ожидали его в самое ближайшее время и что экспедиция Стенбока с самого начала была обречена на неудачу. Генерал действительно успел быстро перебросить армию в Померанию, но весь провиант для нее еще предстояло доставить из Швеции. Датский флот, который шведам не удалось уничтожить в 1700 году, проявил завидную активность: он напал на шведскую эскадру, прикрывавшую транспортировку грузов для армии Стенбока, частью разогнал ее, частью потопил, а затем захватил в плен большинство грузовых судов, державших курс на Померанию. Стенбок остался зимовать в Штральзунде без съестных припасов. На месте добыть провиант не представлялось возможным и нужно было ждать новой транспортной эскадры из Швеции. В таком положении планировать вторжение в Польшу было немыслимо. В отчаянии Стенбок пошел на заключение с русскими и саксонцами перемирия, в чем ему помог находившийся с ним король Станислав Лещинский. Дубликат польского короля, чтобы успокоить страну и антишведскую коалицию, решил отказаться от трона, о чем он хотел лично сообщить Карлу XII в Бендерах.

Снова неудача, и снова внешние обстоятельства — теперь померанский «Прут» — перечеркнули все планы короля. Некоторые эксперты, в частности шведский профессор Стилле, полагают, что за всю Северную войну Дания не сделала большего вклада в победу тройственного альянса, нежели своей морской акцией против армии Стенбока. Карл парировал новое поражение приказами к Стенбоку и Лещинскому «плюнуть на перемирие» и вопреки всем обстоятельствам выступать с армией из Померании. Естественно, приказ остался невыполненным, потому что он был невыполним.

В этот сумбурный и суетливый период жизни Карла в Турции из Берлина прибыл посланник Фридриха I полковник Й. Ф. Эосандер и сделал королю интересное предложение: примириться с Августом Сильным и образовать антирусскую шведско-прусско-саксонскую коалицию. В этом предложении для Карла было два неприемлемых пункта: примирение с «канальей» Августом, коварно нарушившим Альтранштедтский мир, и компенсация союза с Пруссией ценой передачи ей города Эльбинга и Курляндии. Миссия Эосандера, способная круто повернуть исход Северной войны, судьбу короля и Швеции, потерпела неудачу, наткнувшись на твердую и принципиальную позицию Карла: никакого прощения предателям и никаких компенсаций за счет шведских территорий[217].

Султан между тем воспринял неудачу Карла по-своему — он посчитал себя за обманутого партнера. Вообще, как только он начал заниматься делами страны, он обнаружил, что всё его окружение состояло из одних негодяев и обманщиков: великие визири, на которых уже не хватало шелковых шнурков, слуги сераля, паши, сераскиры, изнеженные жены в гареме, янычары... Русский царь тоже пытается злоупотребить его доверием. Единственным человеком, у которого до сих пор слово не расходилось с делом, был шведский король, но и тот на поверку оказывается теперь обманщиком и нечестным игроком. Зачем Карлу XII нужно было заманивать его в войну с русскими, обещать свое участие в ней, чтобы в самый критический момент заключить с врагами перемирие? Что это за шутки за спиной Турции? Как неосмотрительно он доверился россказням своих глупых жен из гарема, прожужжавших ему все уши насчет настоящего мужчины Карла XII! И не засиделся ли шведский король у него в гостях? Может, ему уже давно пора возвращаться домой за своей армией?

29 января 1713 года Большой Диван постановил, что если король Швеции добровольно не покинет пределы империи, то его следует насильно доставить в Салоники и посадить на французский корабль. 24 января крымскому хану выслали соответствующий фирман, а в письме от 11 февраля уже султан просил гостя удалиться.

Впрочем, Карл XII и сам уже подумывал о том, чтобы попытаться пробраться в Польшу. Эскорт для этого обещал крымский хан, вот только мешал все тот же проклятый денежный вопрос. У султана просить было неудобно, а Гротхюсен так прочно и глубоко завяз в процентах, рентах и прочих тонкостях, что никакой перспективы выбраться из них уже не просматривалось. Но король не унывал, его люди работали, и все вроде начало было устраиваться, как вдруг всех турок словно подменили: бендерский сераскир все время был не в настроении; курьеры султана стали настойчиво интересоваться датой отъезда Карла из страны; хан, расположившийся лагерем под Бендерами, вместо подготовки эскорта в Польшу стал высказывать в адрес корoля угрозы применить силу. В подобной ситуации мысль об отъезде из страны была королю противна и неприемлема.

Информация о том, что же произошло в это время в Турции, скудна и противоречива. Во всем, вероятно, оказался замешан старый интриган и родственник Карла саксонский курфюрст Август, потому что именно с его коронным гетманом Синявским Деалет-Гирей последнее время неожиданно стал веста какие-то переговоры. Об этом король узнал из перехваченного с помощью Понятовского и своих славных драбантов письма хана коронному гетману. Из него следовало, что хан собирался «эскортировать» Карла до польской границы, а там бросить его и предоставить Синявскому возможность схватить его, как малого ребенка. Польза для Августа из этого предприятия просматривалась невооруженным глазом, но зачем это было нужно антирусски настроенному Девлет-Гирею? Деньги?

На самом деле неискушенный в тонкостях европейской дипломатии крымский хан попался на удочку «канальи» Августа, пообещавшего ему порвать с Петром I и вместе с Карлом XII начать войну против России. Август, ссылаясь на упрямый и несговорчивый нрав короля Швеции, предлагал Девлет-Гирею доставить его в Польшу только для переговоров, то есть к его же собственной пользе. Естественно, хан был рад помочь и Августу, и Карлу в таком хорошем деле, как борьба с Россией[218].

Обо всем этом Карл вряд ли мог догадываться, но свой отъезд из Турции он тут же отменил. Хану между тем стало известно о том, что король прознал о его сговоре с саксонцами, вследствие чего он перекрыл от Бендер к Адрианополю все дороги для шведских курьеров и держал султана в полном неведении относительно всех событий.

В этой ситуации Карл XII проявил неожиданную гибкость и написал хану письмо, от которого сохранились лишь тезисы, набросанные лично королем:

«1. Нельзя требовать от нас невозможного, в том числе предполагать, что мы говорим неправду друг другу и что нам нужно гораздо меньше, чем мы когда-то желали, что противоречит как нашей чести, так и чести султана.

2. Если то, что нам необходимо для похода, не может быть получено, то нам надобно отпустить срок для того, чтобы... заказать это у нашей армии; после того как она разбила врага, мы можем получить это без всяких препятствий. Отказывать гостям в праве находиться на земле до тех пор, пока не будут созданы возможности покинуть ее, противоречит принципам религии.

3. Никоим образом нельзя согласиться с тем, чтобы тебя выгоняли из страны пешим, словно скот, поскольку тебя приняли уже в качестве гостя; с тем, чтобы не давать возможности султану читать предназначенные для него письма, что указывает на преднамеренную их задержку. А когда нет другого выхода, можно ожидать крайностей.

4. Пока кто-то хочет силой выставить нас из ораны, можно ясно увидеть весь хитрый ход его мыслей и намерений... выдать нас в руки врага. Для того чтобы избежать этого, мы скорее согласимся на ваш открытый произвол и переселение нас вглубь Турции, чем согласимся с предательством, которое вынашивается некоторыми людьми, о чем султан, насколько нам известно, не ведает. Впрочем, мы готовы встретить всякого, у кого возникнет соблазн прийти к нам».

В последующие недели, до февраля 1713 года, опасное давление со стороны хана и сераскира усиливалось по кем направлениям, шведам снова отказали в дотациях на проживание, что уже имело место во времена их преследований со стороны Балтаджи, а от султана прибыл новый фирман на отъезд. Но Карл XII оставался при мнении, что султан по-прежнему является его другом, что за всем этим стоят козни крымского хана и местного сераскира и что султана неправильно информируют. Он приказал своим людям сделать запасы продуктов и сена для лошадей, принять необходимые меры безопасности и спокойно ожидать событий, даже если они, как он написал хану, примут самый крайний оборот.

В начале февраля 1713 года в Адрианополь, где находился Ахмед III, пришло известие о том, что шведы на самом деле собираются воевать серьезно: перемирие в Померании кончилось, и Стенбок, блокированный союзническими армиями на пути к Польше, осенью 1712 года двинулся в Мекленбург и в начале декабря одержал убедительную победу под Гадебушем над датско-саксонским войском. Но великий визирь, который в этот момент носил имя Сулейман-паши, продолжал содержать шведского посланника полковника Функа и двух королевских генерал-адъютантов под арестом, проводил линию на травлю и подстрекательство в отношении шведов и умышленно не пропускал к султану вести о шведской победе, давая, вероятно, возможность назреть событиям в Бевдерах.

Султан собрал Большой Диван, на котором было принято решение предоставить крымскому хану и бендерскому сераскиру в отношении короля Швеции полную свободу действий, поскольку король продолжал откладывать свой выезд из страны. Однако сразу после Большого Дивана султан каким-то образом узнал о шведской победе под Гадебушем, и вслед за первым курьером, доставившим в Бендеры упомянутый выше фирман Большого Дивана, послал второго, чтобы уведомить Карла, что все недоразумения, к счастью, рассеялись и что он по-прежнему благожелательно настроен к шведам. К сожалению, второй гонец прибыл в Бендеры слишком поздно, чтобы изменить ход событий.

... В пятницу 10 февраля до шведов дошли слухи о скором нападении на них турок. «Новые Бендеры» — дом Карла XII, уже окруженный валами и шанцами, стали укреплять дополнительно. Укрепления шведов представляли собой комплекс расположенных на площади строений с домом короля в самом центре. Здания по окружности соединялись оборонительными линиями, причем расстояние между домами было довольно большим. Когда отношение турок к шведам резко изменилось в худшую сторону, все поляки и украинцы ушли и отдали себя под покровительство сераскира. Шведы, вытесненные к этому времени из лагеря в Варнице, обосновались вокруг «Новых Бендер». Король также приказал вооружить весь свой персонал — от поварят, ординарцев и денщиков до секретарей канцелярии, и в результате получился то ли слишком большой батальон, то ли неполный полк — около тысячи человек[219].

В субботу в 10.00 турки сделали по дому 27 пушечных выстрелов, но почти никакого вреда «Новым Бендерам» не причинили. После этого они с воинственными криками пошли на приступ, но тут же повернули назад. Это была демонстрация силы: ни хан, ни сераскир не хотели доводить дело до кровопролития. Янычары большого желания выступать против короля, которого они успели полюбить, тоже не испытывали. Вернувшись в город, они стали громко выкрикивать требования к сераскиру показать письмо султана, предписывающее им выступить с оружием против Карла XII. После «митинга» янычары сняли осаду и удалились в город.

В воскресенье, 12 февраля, шведы собрались в церкви на проповедь, когда поступили сообщения о том, что турки появились снова. Службу прервали, и все разошлись по своим местам согласно боевому предписанию, составленному лично королем. На этот раз стало ясно, что турки пришли с самыми серьезными намерениями. Они выслали делегацию примерно из 50 янычар и предложили королю сдаться, чтобы они якобы беспрепятственно могли доставить его к султану. Карл XII, естественно, ответил отказом и приказал трубить боевую тревогу. Янычары сокрушенно покачивали головами и говорили, что король Швеции сошел с ума.

Некоторые из офицеров, трезво оценивавшие ситуацию, и голштинский посланник Фабрис, уверявший Карла в подлинности указания султана, попытались отговорить его от «глупостей», но король оставался непреклонен; султан ничего не знает, все является делом рук хана и бендерского сераскира. «Я знаю точно, что делаю, — сказал он. — В данном случае иного выхода нет. Нас предали. Лучше всего для нас — защищаться, как подобает храбрым мужчинам... они хотят нас запугать, чтобы мы покорились их силе».

Когда янычары приблизились к шканцам, у шведов создалось впечатление, что все должно пройти по обычному сценарию: они покричат, постреляют в воздух и разойдутся. Так оно на первых порах и произошло: янычары кричали и стреляли в воздух, а потом бросились на приступ. Защитники внешних укреплений дома никакого сопротивления им не оказали. Янычары ворвались во двор и набросились на изумленных шведов, схватили их и разоружили. Впрочем, многие из защитников, в особенности старшие офицеры, по-прежнему горячего желания участвовать в этой бесполезной драке не испытывали и охотно позволили османцам себя увести. Они хорошо понимали, что горстка шведов против нескольких тысяч турок и татар, вооруженных к тому же артиллерией, сделать ничего не сможет. Какой смысл лезть на рожон? Не так думал Карл XII. Такое поведение он всячески осуждал и не понимал, как можно отказываться от такого случая, когда каждый мужчина мог бы подтвердить свою репутацию храброго и честного воина.

Оставался невзятым дом короля, защитниками которого в основном были его придворные. Когда на площадь прискакал Карл XII и обнаружил, что первая оборонительная линия пала, всех ее защитников (около 500 человек) турки куда-то уже уводят, а вокруг начинает разворачиваться грабеж и погром, он повернул коня и, преследуемый толпой янычар (сераскир пообещал 8 дукатов тому, кто возьмет короля живым), направился к своему дому. Там уже шла рукопашная схватка. Он спрыгнул с коня и отпустил его во двор. К нему тут же подскочил какой-то турок и схватил за руку, но Карл вывернулся и с такой силой оттолкнул его от себя, что зашатался и чуть не упал на спину. Вокруг него сразу образовалась свалка из шведов и янычар, но король уже встал на ноги. Раздался выстрел, и пуля, выпущенная с близкого расстояния в Хорда (он был ранен и взят в плен), поцарапала Карлу переносицу и оторвала кусочек мочки уха. Это была его третья пуля.

Драбант Аксель Руус обхватил короля сзади за туловище и поволок его ко входу в дом. Но король сопротивлялся и просил его «...оставить ненадолго во дворе, чтобы посмотреть, что турки будут делать дальше». В конце концов он сдался, вошел в дом и дверь забаррикадировали. С ним находились несколько драбантов, польский полковник Киприан Урбанович, камергер Густав Клюсендорф, гоф-юнкер Юхан фон Пальменберг и секретарь канцелярии Карл Дидрих Эренпройсс, а также несколько офицеров и сержантов армии. Храбро сражались также слуги Гротхюсена и Спарре. Последним в дом вошел Круселль, который спустя 29 лет живо описал события в доме: «Майор Фоллин и его команда со мной вместе сделали попытку помочь королю и защитникам его дома, но встретили на пути турецких пехотинцев, которые взяли в плен всех наших и застрелили майора. Я один, раненный саблей в лицо, потеряв два зуба, прижавшись спиной к стене уже запертого королевского дома и какое-то время вынужденный сам защищаться от турок, пробился через неприятеля к королю... В доме меня во время всех приступов перевязать не успели, и Е. В. дважды любезно обращался ко мне. Когда я снова (во время последнего турецкого приступа на дом) был ранен в лицо, и было повреждено... горло, в конце концов, полумертвый, я оказался у ног короля; король сжалился надо мной и приказал перевязать, и я так и остался лежать на полу, пока турки не ворвались в горящий дом».

Когда Карл вошел в дом, там уже было полно турок — особенно в большом зале, — занятых грабежом. Шведы все заперлись в боковой комнате, к ним он сразу и присоединился. Защитники были разбиты на семь групп, во главе которых стояли офицеры, в каждой группе было по шесть-семь человек. Из этой комнаты живыми вышли 30 человек. Сохранился список этих людей. Все они в 1715 году по приказанию короля в Штральзунде получили за геройское поведение в этой схватке по 10 золотых дукатов. С 40 офицерами, солдатами и слугами вряд ли что-то можно было предпринять против целого войска, пусть даже турецкого, но короля это не смущало. Он хотел доказать всем этим туркам и татарам, на что способны храбрые шведы. И доказал.

... Двери отворились, и шведы ворвались в большой зал. Здесь было где развернуться с пистолетом и шпагой. Потом с обеих сторон раздались мушкетные залпы, зал заволокло дымом, и для сражавшихся были видны лишь свои ноги и ноги противника. На Карла сразу напал какой-то турок, но его тут же застрелил повар Акселя Спарре. Потом за спиной короля занес саблю еще какой-то янычар, его удар парировал карабином драбант Чаммер, но шапка короля из меха выдры была пробита (день выдался холодный, и король вопреки своим привычкам был в головном уборе).

Скоро турки, оставив своих раненых и убитых, не выдержали натиска шведов и очистили зал, выскочив через окна и двери наружу. Вслед за этим от них освободили еще пару комнат, а потом и весь дом. У окон расставили стрелков, и они сразу открыли огонь по туркам, скопившимся на площади и готовившимся к новому приступу. В это время к драбанту А. Руусу подошел солдат и сообщил, что куда-то исчез король. Руус кинулся на поиски и нашел короля в комнате гофмаршала Дюбена. Карл XII оказался там в «обществе» трех турецких головорезов, отнюдь не испытывавших по отношению к нему добрых намерений. Король поднял обе руки высоко над головой, держа в правой шпагу и готовясь отбить их нападение. Руус выхватил пистолет и выстрелил в турка, стоявшего к двери спиной. Король сначала не узнал, кто пришел, потому что комната наполнилась пороховым дымом, и, не поворачиваясь на выстрел, быстро опустил руку и проколол второго турка шпагой. Третьего уже прикончил драбант Руус. И тут только король узнал своего спасителя и произнес: «Руус, это ты меня спас?» — «С Божьей помощью мне посчастливилось», — ответил тот. Карл похлопал его по плечу и сказал: «Я вижу, что вы, Руус, меня не оставили».

Кроме прежних ран, из которых кровь текла по лицу, король получил еще одну: когда он схватился с тремя турками, ему пришлось отражать удар турецкой сабли; схватившись левой рукой за клинок, он порезал руку между большим и указательным пальцами. Король вытер кровь с лица своим платком, а Руус перевязал ему руку своим. Выходя из комнаты, Карл спросил: как же так получилось, что все его бросили и он остался один, на что драбант спокойно ответил, что все либо ранены, либо убиты, либо взяты в плен.

Турки в это время подтянули артиллерию и стали обстреливать дом, правда, не причиняя ему особого вреда, потому что оштукатуренные стены не трескались и не разрушались, пушечные ядра пробивали в них дыры, но дом продолжал стоять. Из дома отвечали ружейными выстрелами, и Карл, всегда предпочитавший рукопашную схватку стрельбе, ходил по дому с порохом и шляпой, полной свинцовых пуль, и раздавал их стрелкам.

Прошло несколько часов, а ситуация оставалась прежней. Короткий зимний день заканчивался, начинались сумерки. За событиями со стороны — из дома капитана Джеффри — наблюдали хозяин дома, Фабрис и переодетый под татарина французский гугенот ля Монтрайё. Турки их не трогали. Наконец нападавшим надоела вся эта возня, в которой они никак не могли справиться с горсткой неверных, и они стали стрелять по крыше дома горящими стрелами. Какая-то группа янычар подкралась к углу дома и запалила несколько охапок сена. Прежде чем защитники успели что-либо заметить, крышу охватил огонь. Король с несколькими людьми поднялся на чердак, чтобы посмотреть, можно ли было потушить пожар, но ни воды, ни каких иных подручных средств для тушения огня не нашлось. Шпагами и мушкетами оторвали от крыши несколько досок, но огонь быстро распространялся по всему дому, находя себе пишу среди сложенных на чердаке дорогих подарков султана и экспонатов, привезенных каролинскими офицерами из экспедиций на Средний Восток, К тому же турки стали вести сильный огонь по крыше, и все попытки потушить пожар пришлось прекратить.

Король и сопровождавшие его люди накрыли головы мундирами и камзолами и через бушующее пламя с трудом могли снова спрыгнуть на лестницу и спуститься вниз. Двоих шведов турки подстрелили, и их оставили на горящем чердаке. Лестница почти вся сгорела, и пришлось в горящей одежде прыгать через проем на пол. Королю неожиданно захотелось пить, но поскольку в доме воды не было, он выпил большой бокал вина. С потолка стали падать горящие доски и балки, и пламя распространилось по фронтону. Огонь наступал по всему дому, и Карл с оставшимися защитниками был вынужден уступать ему одну комнату за другой, пока все, опаленные, наглотавшиеся дыма и обессиленные от жары, не собрались в последнем помещении. Кто-то сказал, что наступило время сдаваться, но король, пребывавший в весьма возбужденном состоянии, не желал и слышать об этом. Он сказал, что сдаваться ни при каких обстоятельствах не намерен.

Пока продолжалась перестрелка, а в комнате стал сыпаться сгоревший потолок, возникла опасность, что шведы перестреляют друг друга, потому что огонь вызвал несколько самопроизвольных выстрелов из мушкетов. Когда дышать стало уже совсем нечем, открыли внешнюю дверь помещения и король крикнул: «Давайте сопротивляться, пока они нас не возьмут живыми или мертвыми!» — и все выскочили на двор навстречу пулям. Королю пришла в голову идея отступить в недостроенное здание канцелярии, находившееся неподалеку от дома. С пистолетом в одной руке и со шпагой — в другой он побежал к канцелярии, за ним последовали остальные. Со всех сторон на них кинулись турки. Карл задел ногой чьи-то шпоры, споткнулся и упал. Лейтенант Улоф Оберг, находившийся ближе всех к королю, бросился на него и накрыл своим телом. На них навалилась целая куча турок. Оберга, получившего по голове удар саблей, турки быстро оттащили в сторону. Из руки короля вывернули шпагу и стали рвать на клочки его камзол, чтобы получить материальное подтверждение на получение вознаграждения от сераскира. Всех остальных шведов тоже быстро разоружили, лишили одежды и всех личных вещей. «Это произошло в восемь часов вечера, — вспоминал Аксель Руус. — с тех пор как Его Величество и все мы, кому посчастливилось целых восемь часов быть с ним рядом, храбро сражались с самого начала до конца».

Когда король поднялся на ноги, то первым делом спросил, в чьи руки он попал. Узнав, что это были турки, он сразу успокоился. Король испытывал явное недоверие к татарам и оказаться в их руках не хотел.

Бой кончился. Особым кровопролитием он вроде бы не отличался: кроме майора Фоллина, никто из шведских офицеров не погиб, но зато были убиты два камергера, несколько солдат и слуг (число погибших, по разным подсчетам, колеблется от 12 до 15). Потери турок составляли около 200 человек. Утверждали, что Карл XII лично уложил в бою несколько нападавших, но сам он помнит только трех.

Как только у короля вырвали шпагу, к нему сразу вернулись спокойствие и отрешенность. Задушенный дымом, обожженный пламенем, пропахший порохом и кровью, с опаленными бровями и разорванной в клочья одеждой, он позволил туркам отнести себя к сераскиру Бендер Исмаилу-паше. Фабрис пишет, что, несмотря на драматизм ситуации, он не смог сдержать смеха, когда увидел, как янычары торжественно несли короля на руках. Головы, руки и тело каждого янычара украшали головные уборы или клочки одежды шведов, и со стороны они походили на шутов.

Исмаил-паша принял Карла с подчеркнутым почтением и вежливостью и предложил место на диване. Король при виде турка иронично произнес: «Браво, браво!» — сесть отказался и разговаривал с турком стоя. Во время заключительной свалки во дворе ему сломали правую ногу, но король никогда никому об этом не говорил[220]. Он равнодушно выслушал комплименты сераскира, касавшиеся его военного подвига, и ответил, что «...все это было слишком много для шутки, но слишком мало для серьезного дела», ибо если бы все шведы приняли в обороне дома участие, то турки не одолели бы их и за десять дней. Потом Карл попросил воды и мыла, ему накрыли стол, он поел и сразу заснул. Исмаил-паша шведской иронии не понял, но уже выпустил пленных Гротхюсена и майора гвардии Бенгта Риббинга и разрешил им скрасить одиночество Карла.

Девлет-Гирей тщательно избегал встречи с королем, потому что в это время его одолевали другие мысли — как оправдаться перед султаном за нарушение его инструкций. Его подданные тоже принимали участие в осаде королевского дома. Долго мучиться хану, однако, не пришлось: султан прогнал его с трона и сослал на Архипелаг. Недолго находился на своей должности и великий визирь Сулейман-паша, хотя шелкового шнурка для него султан почему-то пожалел. Сераскир Исмаил-паша тоже доставил большую радость всем шведам: он скоро отправился в тюрьму, потом был перевезен в Синоп, а два года спустя после замятии его голова была выставлена на колу перед воротами сераля. Но к тому времени ни радостных, ни печальных шведов в стране уже не было.

Когда голштинец Фабрис 13 февраля получил у Карла аудиенцию, он нашел его радостным и довольным, «...как будто имел в своей власти всех турок и татар». Было похоже, что короля увезут вглубь страны, поближе к Адрианополю или Салоникам. Короля это мало волновало, он только попросил содействия Фабриса в освобождении всех захваченных в плен шведов. Фабрис потребовал от сераскира тут же вернуть Карлу шпагу, но Исмаил-паша категорически отказался сделать это под предлогом, что «...король снова примется за драку».

Судьба строго отнеслась к Карлу XII: с момента перехода через Днепр до так называемой замятии в его жизни не было никаких внешне заметных событий. Разве можно считать событием его подковерную борьбу с третьим великим визирем? Но калыбалык в Бендерах снова заставил Европу вспомнить о шведском короле и говорить о нем с почтением и уважением, смешанным с восхищением и откровенным недоумением. С точки зрения нормального, среднестатистического человека того, да и нашего времени, это событие можно отнести к разряду самых безумных и безрассудных. Со стороны можно было подумать, что король сошел с ума.

Но только со стороны. Вникнув в суть его характера и в содержание последних лет жизни в Турции, можно прийти к выводу, что, во-первых, Карл XII находился в полном здравии и рассудке и после долгого перерыва снова показал свой истинный характер, а во-вторых, эпизод этот логически вытекал из предыдущей жизни короля. После Ворсклы наступил длительный период неподвижности и болезни, на короля обрушился целый град личных и государственных невзгод — одно их перечисление заполнит полстраницы текста, и читатель, добравшийся до этих строк, наверняка помнит о них. Его последние надежды на реванш с Россией только что рухнули окончательно и безнадежно. Карл не мог не отдавать себе отчета в том, что многие просчеты и ошибки произошли по его собственной вине — взять хотя бы отказ приехать по вызову Понятовского в турецкую армию на Дунае. Прутскую драму он, вероятно, не мог простить себе из-за того, что послушался своих советников, обыкновенных канцелярских крыс, мысливших стандартно и шаблонно. И он устал от тех самых внешних обстоятельств, которые он всегда презирал и которые стали определять его жизнь. Бендерская свалка — это взрыв всего накопившегося и наболевшего, это своеобразный протест против всех, кто в него не верил, изменил ему или забыл о нем, это вызов внешним обстоятельствам, которые никогда не мешали ему добиваться своего. В Бендерах представился случай, и король довел его до логического конца, до абсурда. Он потерпел поражение перед лицом грубой силы, но одержал над ней внушительную моральную победу и заставил и современников, и потомков говорить о себе как о настоящем герое. Один из офицеров, увидев короля через несколько дней после описанных событий, заплакал. Король осведомился о причинах, и тот признался, что от янычар узнал о королевском безумии. «Ах, вот оно что! — ответил Карл. — Скажи им в следующий раз, если они заговорят об этом, что я лучше буду сумасшедшим, чем трусом».

Бендерский калыбалык никаких политических и военных дивидендов королю не принес, после него он стал самым настоящим турецким пленником. Но зато король сделал последний яркий штрих в саге о своей жизни. Больше такого случая ему не представится. Он станет последним королем, который лично принимал участие в рукопашных схватках. Он станет последним королем, защищавшим свой горящий дом от нападения. Он станет последним королем, который погибнет на поле боя. Он станет последним королем в Европе, о котором будут складывать легенды, как о конунгах древних викингов.

...17 февраля 1713 года короля, завернутого в красный плащ, вынесли из дома сераскира и уложили в карету. (Всю дорогу и всё последующее время Карл проведет в лежачем положении.) Рядом с ним пристроили его шпагу — сераскир все-таки пошел на риск и вернул ему личное оружие. Короля сопровождали 80 шведов и 300 янычар, остальные шведы под присмотром и началом А. Спарре оставались в Бендерах. Путь короля лежал на юг. Несмотря на то что он ехал в карете, настроение у Карла было хорошее. Дж. Джеффри смотрел на положение Карла иначе: «Я не могу описать, зрителем какой печальной картины пришлось стать мне — мне, который видел этого правителя в дни его славы и блеска, когда он был пугалом чуть ли не для всей Европы, а теперь пал так низко и стал предметом презрения и насмешки для турок и неверных».

Остается загадкой, кто распорядился удалить Карла из Бендер. Султан просто физически не имел времени как-то ответить на последние события; хан формально не имел на это полномочий и был занят своими проблемами. Скорее всего, это сделал на свой страх и риск сераскир Исмаил-паша, которому дальнейшее пребывание шведского короля представлялось опасным. Пока конечной целью поездки были Салоники, но после вмешательства С. Понятовского, получившего от Карла письмо и проинформировавшего султана о бедственном положении короля, шведам определили место жительства в городе Демотика, в 40 километрах к югу от Адрианополя. Султан, находившийся под влиянием фаворитов, и прежде всего своей матери, расположенной к Карлу XII[221], вникал пока в то, что произошло в Бендерах, а потому время для личной встречи с королем еще не подошло. Но близкая расправа с виновниками преследований Карла была уже не за горами.

После калыбалыка Карл заболел и в течение одиннадцати месяцев не вставал с постели. Вот на сей раз для него действительно наступили дни ленивой собаки! Он лежал днем и ночью, сняв только верхний сюртук и сапоги, перекатывался на соседний диван, когда меняли постель, и принимал пищу лежа. Основным развлечением были сказки, которые рассказывал Хюльтман. Официально король считался бальным, но на самом деле, как пишет Лильегрен, им, скорее всего, снова овладела депрессия. Слишком велика была нагрузка последних лет, и она сказалась даже на таком железном организме, как у короля Швеции.

... Скорость передвижения кортежа из Бендер в Демотику полностью зависела от короля, а он ехал не торопясь, пока, наконец, 17 марта не добрался до места. Зачинщики Бендерской замятии к этому времени были уже наказаны, и шестой визирь — Ибрагим-паша — готовился приветствовать короля Швеции, пригласив его в соседний город Тимурташ (Демирташ). Король прибыл в Тимурташ 23 апреля и поселился в местном замке. Ибрагим-паша к этому времени кое-как успел войти в круг своих обязанностей. Он созвал массу своих друзей, пожелавших посмотреть на короля Швеции, выступил из Адрианополя с большой и пышной процессией, разбил в поле роскошный шатер и пригласил короля к себе в гости. Король, никогда ранее не встречавшийся с турецкими чиновниками, извинился и сказался больным. Но великий визирь настаивал на приглашении, и тогда Карл осведомился у него, будет ли в его обществе султан, дав понять, что без султана ему там делать нечего. Султан, естественно, не появился, и Ибрагим-паше пришлось ни с чем убираться домой. Султан, рассерженный на неловкие действия великого визиря, дал указание задушить его, так что шестой великий визирь находился при исполнении своих обязанностей всего двадцать один день.

9 июня 1713 года в Тимурташ с письмом Госсовета из Стокгольма прибыл Самюэль Окерхъельм. Для честолюбивого 28-летнего шведского чиновника и зятя К. Фейфа встреча с королем была настоящим шоком. Он нашел Карла XII «..лежащим по нездоровью не на роскошной королевской кровати, а на матраце на полу в верхней одежде, что сначала мне показалось довольно необычным и поразило в самое сердце». С. Окерхъельм доложил о плачевном состоянии отечества и остался в Турции работать секретарем в королевской полевой канцелярии.

Лежачий король даже успел осуществить реорганизацию своей канцелярии: он разделил ее на шесть экспедиций, поставив во главе каждой из них советника, подчинявшегося лично ему и никому другому. Самой главной экспедицией стала так называемая ревизионная, заведующего которой стали звать «верховным омбудсманном» и которая контролировала исполнение всех указаний и предписаний короля и выполняла роль его рупора по юридическим вопросам. Три экспедиции занимались внутри-, а две — внешнеполитическими делами.

Султан, довольно деятельно занимавшийся подготовкой войны с Россией, по совету своих жен решил обходиться снова без великого визиря — вероятно, потому, что ни один из них не мог установить нормальных отношений со шведским королем. Ближайшим своим помощником он сделал каймакана Али-пашу, женив его та своей девятилетней дочери. Ситуация в некотором смысле снова стала выглядеть для Карла XII довольно благоприятной. Но это была иллюзия, ибо общеевропейское положение складывалось далеко не в его пользу. Гадебуш блеснул яркой звездой на небосводе Швеции и скоро погас. Стенбок так и не смог прорваться в Польшу, и вместо этого он выступил на запад, в Голштинию. К новому году, вероятно, находясь в мрачном настроении, он сжег немецкий город Альтону, наполненный саксонцами и русскими, а потом, уступая численному превосходству противника, заперся в крепости Тённинген, в которой голодал до мая 1714 года, а потом капитулировал. Для Карла XII это было окончательное и бесповоротное крушение всяких надежд на будущее.

Вместе с гибелью армии Стенбока пыл к войне с Россией у турок мгновенно угас. Король Швеции уже не представлял для Блистательной Порты никакого практического интереса. К тому же заканчивалась война за испанское наследство, и Австрия, сильная в глазах турок держава, развязывала себе руки. Мир с Россией стал для султана насущной необходимостью. Посла П. А. Толстого приказали из Семибашенной тюрьмы освободить, привести в порядок, накормить и доставить на переговоры в Адрианополь. Каймакан Али-паша оказался энергичным и деловым чиновником, и султан снова вернулся к гаремным делам, а в июне 1714 года, сразу после капитуляции армии Стенбока в Тённингене, между Россией и Турцией был заключен новый мирный договор.

Как нельзя некстати в Турции в это время «зашевелил крылышками» бабочка-король Станислав Лещинский. Он прибыл сюда еще до Бендерской замятии и изложил королю свою идею об отречении от трона. Король тогда дружески посоветовал ему «не дурить» и «выбросить эту мысль из головы». Позже Лещинский уехал в Яссы, потом в Бендеры, так что туркам пришлось присматривать еще за одним неприкаянным королем. В первую очередь туркам захотелось избавиться от толпы поляков и украинских казаков, гуртовавшихся вокруг шведского короля, и они предложили Лещинскому забрать их с собой в Польшу. С этой целью турки снарядили к польской границе экспедицию, в которой принял участие и Станислав Лещинский. Строились планы с его помощью поднять в Польше против русских и саксонцев восстание. Появление мнимого короля на границе своего мнимого государства никакого восстания против Августа и Петра, естественно, не вызвало, и идея провалилась. Зато турки скоро договорились с Августом. Лещинский же после этого отправился «порхать» по Европе.

Пришлось и Карлу XII, как ни горько было сознавать свое поражение во всей польской политике, делать попытки примирения с Августом — правда, в обмен на совместный союз против России. Но было уже поздно: Швеция и ее король представлялись Августу битой картой, и ничего путного из этих переговоров для шведов не вышло. Как бы то ни было, а пришло время, когда стало не до чужих корон, и нужно было позаботиться о собственной. Из Стокгольма доходили глухие вести о том, что после бендерских событий, когда король стал фактически пленником султана, в стране начались разговоры о необходимости предпринять какие-то шаги, раз Швеция теперь надолго осталась без короля. Как назло, Карл заболел малярией и шесть недель находился между жизнью и смертью. Местность под Тимурташем оказалась гнилая, и многие из шведов уже отдали Богу душу. Но король выжил, его здоровый организм перенес и эту болезнь.

14 ноября турки предложили Карлу переехать в Демотику. Перед Рождеством 1713 года Карла в Демотике навестил его знакомый переводчик Савари. Лежащий на полу король спросил голландца о последних новостях, и тот сказал, что самой последней новостью были слухи о том, что король Швеции не будет вставать с постели целый год. «Король выслушал это с кривой усмешкой», — записал Савари в своих мемуарах. Короля вдруг проняло: сразу после ухода Савари он послал за гофмаршалом Дюбеном и приказал подать мундир и оседлать коня. Карл всегда поступал вопреки и наперекор.

Самой главной проблемой в этот период для короля стали деньги. От отца Карл XII унаследовал такие черты, как суровость, хладнокровие, склонность к тайнам и секретам, чувство долга и способность быстро принимать решение. К сожалению, он не перенял у него экономности и бережливости и в этом смысле пошел в мать. Карл не то что тратил деньга, он сорил ими направо и налево. И это при том, что из Стокгольма он за все годы пребывания в Турции практически не получил ни талера, но зато успел влезть в долга к султану. Поэтому добывание денег было все эти годы основным занятием шведов. Деньги уходили на подарки, взятки и подкупы турецких чиновников и иностранных дипломатов, их всегда не хватало. Нехватка их сказывалась особенно остро в 1714 году, когда, как писал голштинец Фабрис, шведы забыли, как выглядят монеты: круглыми или квадратными. К концу пребывания короля Швеции в «гостях» у Ахмеда III его долг туркам составил 2,5 миллиона талеров, или половину годового дохода Швеции!

Между тем турки стали откровенно демонстрировать свое пренебрежительное отношение к Карлу XII и политике Швеции. Заключив в Адрианополе 25-летний мир с Россией, Порта направляла теперь свои усилия на то, чтобы урегулировать свои отношения с Польшей. В апреле 1714 года Турция признала Августа II королем Польши и от активной европейской политики устранилась. Заинтересованности в том, чтобы продолжать удерживать короля в качестве своего пленника, у султана уже не было, тем более что содержание короля Швеции обходилось турецкой казне недешево. Предусмотрительный Али-паша на всякий случай решил «придержать» Карла XII до зимы, пока между турками и поляками не будет заключен мир, а Понятовскому он прямо заявил, чтобы в будущем шведы его всякими просьбами больше не донимали. Спустя несколько дней после возвращения короля Швеции в Демотику султан перебрался в Стамбул, тем самым как бы подчеркнуто увеличивая возникшую между ним и королем дистанцию. Личной встречи между монархами за пять лет так и не произошло: султан не соизволил пригласить короля, а король, который в Турции стал обостренно воспринимать свое достоинство и честь, на прием не напрашивался.

Карл XII превращался в разменную монету, и он не мог не осознавать этого сам. В Турции его ничто уже больше не держало, весь запас надежд и планов был исчерпан, в то время как в самой Швеции все готово было вот-вот рухнуть. Петр I стал теперь для Карла недосягаемым; царь свободно и беспрепятственно занимался своими прибалтийскими и финскими делами. Датчане в Тённингене взяли в плен последние остатки шведской армии и теперь подумывали уже о том, чтобы приступить к дележу шведских заморских владений. Пруссия хотела получить Штеттин, Ганновер» Бремен и Верден, так что в скором времени нужно было ожидать присоединения этих германских государств к антишведской коалиции. Весной 1714 года в Раштатте Австрия и Франция заключили между собой мир, и Карл начал изучать возможности для возвращения домой через территорию Австрии и Германии.

По польско-турецкому соглашению, ему разрешалось проехать транзитом через Польшу на Данциг, но Карлу эта перспектива показалась слишком рискованной — он опасался волнений поляков и козней со стороны своего саксонского кузена, который понимал, что если весной шведский король вернется на родину, то к осени его можно будет ждать с новой армией в Польше. Старый и опытный интриган Август II затеял с Али-пашой переговоры и внушил турку мысль о готовности пойти на сепаратный мир со Швецией и союз с Карлом XII, но при посредничестве какого-нибудь влиятельного лица. Лучше, чем Али-паша, Августу посредника не найти, а удачное посредничество, несомненно, поднимет авторитет великого визиря в глазах султана. Август предложил Али-паше направить в Дрезден специального посланника, чтобы незамедлительно начать переговоры. Великий визирь, подобно крымскому хану, поверил Августу и послал к нему в качестве своего представителя какого-то татарского мурзу. Татарин долго и упорно пытался найти себе применение в Дрездене, но был вынужден вернуться в Стамбул с пустыми руками и сообщением, что проект Августа на поверку оказался всего лишь шуткой.

Таким образом, пока происходила вся эта возня вокруг предложения Августа, прошло много времени, и отъезд Карла XII из Турции благодаря кузену был перенесен на более поздний срок. К 1714 году тем не менее никаких препятствий для отъезда короля домой уже не было. Карл VI, император Австрийской империи (Иосиф I умер в 1711 году), согласился пропустить короля Швеции через свою страну.