К ДРУЗЬЯМ НА ЯИК

К ДРУЗЬЯМ НА ЯИК

Велика Россия, на многие тысячи верст раскинулась она от западного польско-литовского порубежья до Камня и далее, до Великого океана, от южных, астраханских учугов и калмыцких степей до Колы, Варзуги и Мезени. И человек в России словно иголка в сене. А все же укрыться негде. За каждым, даже последним голутвой-забулдыгой, следило недремлющее око государево — воеводы, подьячие, стрелецкие головы, всякие мастера сыскного дела. Слухом и ведомством полнилась русская земля, собиралась молва о каждом из людишек, и каждый оказывался как на ладони. Куда укрыться, как сгинуть?

Велика Россия, на тысячи верст раскинулась она, и не проехать, не пройти по ней из одного конца в другой, и все же по всем окраинам, даже по самым глухим углам, шла молва о необычных Стенькиных делах. Из города в город на конях и стругах везли о том грамоты государевы гонцы. А вслед за гонцами и обгоняя их невесть каким образом, летела по весям и градам молва о Стенькиных чудесах. Будто одним взмахом руки останавливает Стенька караваны насадов и от одного его голоса вспять бегут стрельцы, а люди каменеют от его грозного взгляда. Будто колдун и чародей он великий, а рядом с ним по вся дни сидит на лодке черный поп Феодосий, который заговаривает его от всяких напастей; ни пуля Стеньку не берет, ни сабля. И вовсе уж тихо, с большой оглядкой говорили люди, что заступается Стенька за простой народ, а богатин да купчин не жалует, а боярских людей как увидит, так тут же побивать велит.

Крестились простые люди по углам, вздыхали, иногда и плакали от умиления и радости: смилостивился всемогущий бог — вот и у них, «голых» и убогих, появился заступник и радетель. Ловили слухи про Стеньку, таили их про себя, передавали в верные руки.

Шла молва про великие Стенькины удачи по донским городкам. Ликовала голутва, похвалялись «голые» люди собраться многими силами и идти вдогонку за Разиным. И вот уже в Черкасске узнали, что казак Микишка Волоцкий, прибрав с собою сорок человек и больше, собирается выйти вслед за Стенькой на Волгу. А в Голубинском городке черкасский выходец Ивашка Мызников мыслит также уйти к Разину, и собрал он с собой человек же с сорок.

Шли эти вести из разных мест в Москву, а оттуда из Посольского приказа да из приказа Казанского дворца слали грозные грамоты великому Войску Донскому. Поминали про прежние грехи, наказывали послать немедля вслед за Разиным казаков из войска кого пригоже и уговаривать, чтобы Разин с товарищами от воровства отстали и людей великого государя, ЕЕ торговых людей, и иноземцев больше не грабили и не побивали, а со стрельцами, с калмыками и кумыцкими людьми раздоров не чинили и на себя государевой опалы не наводили.

Получал Корнила царские грамоты с укором, а сделать ничего не мог. Бурлил тихий Дон, из всех южных городов шли в Москву от воевод отписки, что множатся на Дону воровские люди на всякие злые дела и не может Войсковой круг остеречься от них или разрушить их сборы. Идут те люди десятками вслед за Разиным по Дону и по Волге, ищут его по протокам и во всяких других местах на Тереке и Яике, сбивают по дороге стрелецкие заставы, и нет на них никакой управы.

Пришла в движение вся голутва. Сидел смирно в Черкасске войсковой атаман, связанный по рукам и ногам окружающим бунташным людом, и мыслил лишь удержать в руках донскую столицу и не дать порушить Войсковой круг и вековую власть домовитого казачества. А что до указов царя — так не то теперь время, чтобы посылать отряды для переёму: что может сделать круг, если и царские воеводы не в силах совладать с забунтовавшими казаками?

А Разин шел мимо Астрахани на Яик… Еще в те дни, когда сидел он в Паншине городке и прибирал казаков в поход, пришел к нему тайно с Яика яицкий казак Федор Сукнин. Как узнали на Яике про Степанов предстоящий поход — неведомо, только пришел Сукнин в самый срок. С собой он принес письмо от яицких казаков; и писали с Яика люди Разину, чтобы шел он на Яик, не сомневался, брал бы под свою атаманову руку и город, и рыбные учуги, и соляные промыслы, что за богатыми торговыми людьми, и чтоб самих торговых людей разорил без остатка. «Сядем вместе в Яицком городке, — писали друзья с Яика, — а потом вместе же на море промышлять пойдем».

Сказал Разин о письме с Яика лишь самым верным людям и готовился к походу именно на Яик, а говорил больше все про Волгу да про Хвалынское море, прельщал кызылбашскими зипунами.

Но трудно было утаить тайну. То ли догадывались лазутчики о его мыслях, то ли кто из товарищей обмолвился где по пьяному делу — только уже с весны 1667 года появились в воеводских отписках вести про предстоящий Стенькин выход на Яик. Но точно никто ничего сказать не мог. Мутил Степан воду, туманил свои замыслы. А когда вышел на Волгу и стал на своем первом бугре, и вовсе про Яик позабыли. Но Степан твердо обещал через Сукнина: ждите, буду. Через пустынные калмыцкие степи пробирались всю весну с Дону на Яик и обратно тайные гонцы, шли по берегу моря, через воеводские города Астрахань, Черный Яр и Царицын, слали единомышленники друг другу вести, уславливались о будущем походе. Договаривался Степан не с прожиточными яицкими казаками, не со старшиной — государевыми слугами, а с такой же голутвой, какую собирал у себя на Дону. Прочная веревочка связала яицких голутвенных с Разиным.

Поначалу казалось, что речь шла об обыденном деле — вместе ударить по кызылбашским пределам, но все чаще и чаще поминали яицкие голутвенные люди про богатые животы своих торговых и промышленных людей, извещали о торговых караванах, наказывали про государеву казну. Договаривались загодя, а куда кривая вывезет — это дело другое. Главное — действовать заодин. И теперь, погуляв всласть по Волге, проверив крепость царицынских и черноярских стен, Степан бежал на Яик. Крепкими оказались стены волжских городов, да и со стрельцами Лопатина и Северова ему связываться было еще невмочь. Две тысячи — небольшая сила против двух регулярных полуполков, усиленных рейтарами. Об Астрахани и думать было нечего; подальше, подальше от ее пушек и от воевод Хилкова и других. Воеводы боевые, стрельцов в городе много. А отступать, возвращаться нельзя — зипунов еще вовсе не взято, до Персии далеко, и не с руки поворачивать назад, когда его молодцы только-только узнали свою силу, потешились над торговыми людьми да стрелецкими начальниками, погрозили Царицыну. Теперь только к своим людям на Яик, отсидеться у них осень и зиму, прибрать побольше людей, притихнуть вдали от воеводских рук, а потом по весне ударить на кызылбашей.

Разин размышлял, вглядывался в лица своих товарищей. После победы над Беклемешевым казаки были веселы, шутили, часто вспоминали про растерянность стрелецкую, про страх воеводы Семена. А когда поминали своего атамана, то преданно и уважительно смотрели на него, Степана Тимофеевича. А Степан отвлекался от нелегких дум, кидал злую шутку про стрелецких начальников и бояр и зло же смеялся вместе с остальными. Он шел, как обычно, на первом атаманском струге, бочонок с вином был задвинут глубоко под лавку — не до вина теперь было, заряженный пистолет лежал рядом, сабля здесь же под боком. Внимательно вглядывался атаман в пугающую тишину незнакомых берегов.

Астрахань миновали, славу богу, благополучно. Поп Феодосий собрался было отслужить на ходу молебен, но не дал ему Степан, посмеялся: «На бога надейся, святой отец, а сам не плошай, не молиться надо, а умом раскидывать, на-ка выпей». И Степан налил под общее одобрение казаков Феодосию полную чару вина. Выпил поп Феодосии, отложил крест в сторону и принялся славить батюшку Степана Тимофеевича. Тот не противился, внимательно слушал хмельные Феодосьевы речи, услаждался.

В устье реки Яик казаков ждал стрелецкий отряд. Стрелецкий начальник уже был извещен, что вступать в переговоры с восставшими казаками — дело лишнее. Стрельцы приготовились было к бою, но замешкались несколько. Казаки бросились на них с криком прямо со стругов, едва причалив к берегу. Стрельцы дрогнули и тут же побросали пищали на землю. Все свершилось накоротке. Разин сказал стрельцам речь, позвал с собой — кто захочет, а кто не пойдет с ним — волен идти своей дорогой. Забрав в струги примкнувших стрельцов, разинцы, не мешкая ни минуты и не тратя времени на расправу со стрелецкими начальниками, двинулись вверх по реке.

Через несколько дней пути вдали показались валы и стены Яицкого городка.

Невелик, но грозен был Яицкий городок — лучшая царская крепость в здешних местах. Мощные пушки стояли вдоль стен городка, стрельцов в городке стояло как в хорошем воеводском уездном городе. И стрельцы были не какие-нибудь завалящие — ремесленники да торгаши, а народ боевой, бывалый. Ходили они и против киргизов и ногаев, отбивались в городке от разных кочевых орд, строго блюли государеву украйну. Власть в городке прочно держала в своих руках казацкая старшина из домовитых. Многие яицкие казаки сидели на государевом жалованье и на жизнь не жаловались. У каждого служилого казака были и сабля, и ружье, и конь. Брать такой городок приступом — значило расшибить себе лоб. Да Разин и не собирался идти на приступ. Казаки разбили стан вдалеке, укрепили его, по обычаю, со всех сторон валом и частоколом. А с городских стен следила за ними казацкая старшина, стрелецкий голова Иван Яцын.

Получил Яцын, как и иные начальные люди, грамоты, в которых указано ему было остерегаться воровских казаков и крепкий против них заслон учинить. Обменялся Яцын грамотами с терским воеводой и с Астраханью и стал ждать прихода воров. И вот они пожаловали. Мирно разложили свой стан под городком, сидят тихо, на приступ не идут. «Авось и обойдется, — тайно надеялся Яцын, — увидят воры пушки и многих воинских людей в городке и сами уйдут восвояси». Не знал Яцын, что не проходило ночи, когда бы из городка не бегали в стан к Разину и обратно люди. Задами да огородами, тайком через городские валы пробирались они к Разину, рассказывали о всех городских делах.

Ласково и внимательно принимал атаман яицких беглых людей, расспрашивал о житье-бытье, обнадеживал помощью, обещал скоро пошарпать в городке всех боярских людей и богатин, раздуванить их животы меж простыми, бедными и сирыми людьми. «Так и накажите всему простому народу — приду освободить и одарить их, только о них мыслю с утра до ночи. Пусть надеются на Степана Тимофеевича, а я уж на них понадеюсь». Шла молва по городским лачугам и глухим углам, волновалась здешняя голутва, ждала своего батюшку.

Через несколько дней Степан знал о городке все: и сколько там казаков и стрельцов, и как вооружены они, и как чаять — которые стрельцы будут биться с ним, а которые нет. Выходило, что хоть и страшен был с виду Яицкий городок, а защищать его некому. Стрельцы давно уже сидят без жалованья и злы на своих начальников, старшина не может понадеяться на простых непрожиточных казаков, весь голутвенный люд только и ждет знака, чтобы расправиться с местными богатеями, выместить на них все свои прошлые обиды и мучения. Вместе с яицкими людьми Степан и придумал план захвата городка.

…Однажды утром к запертым городским воротам подошла небольшая группа казаков во главе со Степаном Разиным. Иван Яцын уже был предупрежден своими дозорными и ждал казаков на крепостной стене.

— Что надобно вам? — спросил он казаков.

— Нам бы богу помолиться, — смиренно отвечал ему Степан.

— Пусти в храм божий, грешны мы, давно, как богу не маливались, — заговорил стоявший рядом со Степаном поп Феодосии.

— Пусти, голова, мотаемся по степи, образ божий забыли, — просили казаки.

Голова посмотрел на казаков. Было их не больше сорока человек, стояли они без оружия, покорно склоним головы. А позади Яцына виделась не одна сотня вооруженных стрельцов и казаков. «Ну что они мне могут сделать, — думал Яцын, — а в храм не пущу — большой грех на душу возьму. А ну как бог поможет — и схвачу Стеньку с ворами, тогда от великого государя милость мне придет великая».

— Отворяй ворота богомольцам! — приказал он стражникам.

Те отодвинули могучие засовы, и огромные кованные железом ворота медленно распахнулись. Спокойно и чинно прошли казаки сквозь крепостные стены. А пройдя, вдруг вскинулись, выхватили из-под кафтанов кинжалы и бросились на стрельцов, которые охраняли ворота.

Казаки быстро овладели входом, и не успел Яцын вызвать стрелецкую подмогу, как из ближней к городу лощины выкатились сотни казаков, спрятавшихся там еще с ночи, и побежали на выручку своим товарищам.

Разин был в самой гуще боя. Он первым бросился на воротников, а потом отбивался от тех, кто оказался рядом с Яцыным. Разин видел, как по сигналу головы к воротам помчались стрельцы. Казаки стали с опаской оглядываться на своего атамана. Их товарищи еще не подоспели к воротам. Но Степан не выказал ни малейшего страха. Он смотрел вдаль, поверх подбегавших стрельцов. А там вдалеке, из ближних улиц и переулков, наискось через площадь бежали сотни людей с дубинами, копьем, косами. Голутва держала свое слово, пособляла казакам как могла.

Стрельцы услыхали страшный топот набегавшей сзади толпы и в нерешительности остановились.

— Ребятушки, бросай ружья! — кричали городские люди стрельцам. — Зачем по своим палить? Казаки нам, простым людям, братья!

Подоспела основная часть казацкого войска. Со свистом и гиканьем ворвались казаки в ворота и окружили своего атамана. Теперь стрельцы и здешние домовитые казаки оказались зажатыми с двух сторон — между своей шумливой, гудящей голутвой и наступающими казаками. Кое-кто из стрельцов заколебался и бросил пищали оземь, и тут же следом за ними побросали ружья, сабли и другие стрельцы. Казаки бросились обнимать стрельцов. Подоспели и голутвенные люди. Они благодарили стрельцов за то, что те не учинили кроворазлитья простым людям. Скоро появились невесть откуда бочонки с вином, и чарка было уже заходила по кругу. А с разных концов городка набегали и стар и млад, выходили разряженные женки, подходили неторопливо старики, толклись вокруг ребятишки.

— Подождите, братцы, — обратился Степан к своим людям. — Дело еще не окончено. Рано пить да гулять. Что с головой делать будем, как решим с другими кровопийцами?

— Смерть голове! — закричал кто-то из голутвенных людей.

— Смерть ему! Смерть! — закричали и другие.

— Будь по-вашему, — отвечал Степан, хотя сам уже давно решил разделаться с Яцыным, верным слугой государевым. Такому попади в руки, вздернет на виселицу, глазом не моргнет.

Тут же черные людишки радостно и быстро вырыли около крепостной стены глубокую яму. Яцына подвели к яме и поставили лицом к стене. Один из стрельцов, перебежавший к Разину еще на Волге, взял в руки саблю и полоснул ею с размаху Яцына по шее. Степан спокойно посмотрел, как упала в яму яцынская голова, как рухнуло вниз безголовое тело. Потом он обернулся к казакам и городским людям и указал на других стрелецких начальников и стрельцов, которые обороняли ворота:

— Бей их, робята!

Сто семьдесят человек полегли тут же на месте. А потом разинцы вместе с голутвой разбежались по городу. Вытаскивали на потеху и расправу местных богатин, разыскивали по подполам и чуланам приказных и купецких людей, тащили в дуван пограбленные животы со всего городка.

Пленных стрельцов Разин, как всегда, обошел самолично. «Даю вам волю, братцы, — говорил он, — никого не насилую, хотите со мной казаковать — примем с радостью, а не хотите — ступайте себе». Стрельцы зашумели, начали кланяться атаману, проситься в казаки. Но не все. Нашлись и другие. Подошли к атаману, попросились отпустить их на Астрахань. Помрачнел Разин, но ни слова не сказал против, только и вымолвил: «Что ж, идите, как сказал — неволить не буду».

Стрельцы тут же ушли из городка в степь, а Степан не находил себе места, и мысли одолевали его самые разные. Закрадывался страх, что придут через несколько дней стрельцы в Астрахань и разнесут по всему государству весть о суровой расправе, какую он учинил над государевыми людьми в городке. Жди тогда беды и воеводского прихода. А куда податься? На Дон все пути перекрыты. В Персию поздно уж, не успеет вернуться до зимы. А зимой какой поход. Эх, зря выпустил стрельцов. Бередило и другое, хотя открыто никогда бы в этом не признался: не захотели стрельцы признать его атаманство, презрели его ласку и внимание. Мрачнел и злился Разин. А потом не утерпел: призвал есаулов, коротко приказал: «Воротите стрельцов, а не пойдут волей — рубите их». Отвернулся в сторону, зло поблескивая глазами.

Казацкий отряд догнал стрельцов на Раковой Косе. Вначале казаки приказали стрельцам повернуть назад, но те отказались, сказали, что идут они по атаманову слову. Тогда по знаку есаула бросились казаки с саблями на стрельцов. Рубили их, бросали в воду, топили на месте, чтоб ни один не дошел до Астрахани. Спохватились стрельцы, да поздно: лишь некоторые успели покаяться — решили вернуться, остальные полегли под казацкими саблями. Всех жителей городка собрали на соборной площади, и Разин говорил к ним речь: «Все вы свободны отныне. Нет у вас больше ни начальников, ни черных людей, нет богатых и нищих, все братья, все ровня меж собою!» Плакали сирые и убогие, тянулись едва прикрытые рубищами к своему избавителю, к Степану Тимофеевичу. Конец теперь налогам и мздоимству! Конец неправедному суду, конец корыстолюбивым купчинам я стрелецким начальникам — псам гладным!

Казаки ввели в городке свое казацкое управление — круг. Любой человек приходи на круг, говори что хочешь и не боись воеводской опалы да батогов. Все холопьи кабалы были сожжены, а холопы выпущены на волю, всех должников вызволили из долговой ямы и отпустили восвояси. Не по царским законам, не по уложению царя Алексея Михайловича судили теперь в Яицком городке, а по слову казачьего круга. Беглые люди впервые за долгие годы скитаний и мытарств свободно вышли на улицы городка.

А на другой день по городу побежали глашатаи с криком:

— Все на дуван! Все на дуван! Наказ атамана Степана Тимофеевича!

Тянулись люди снова на главную площадь городка, а туда казаки волокли уже всякую рухлядишку: платье из хоромов Яцына, дорогую посуду и ковры кызылбашские из палат разоренных гостей и государевых людей, каменья драгоценные, меха, где находили. Принесли и казну здешнюю государеву. Все добро было разложено по лавкам, и начался дуван.

Каждый казак, каждый житель городка получил свою долю. Кто шубу, кто порты, а кто ковер; делили и посуду, и съестное, и питье. Не обделили никого. Даже самый последний горемыка, кормившийся у церкви божьей, получил какое-нибудь добро. Голутва приоделась в дворянские и купеческие одежды, пила-ела на серебре. Как дети, радовались они, благословляли казаков, а те тоже ликовали, но и дивились немало сами. Вот ведь что придумал атаман. Вот тебе и поход за зипунами. Здесь уж не зипунами пахнет, когда целый город дуванят. Все перевернул вверх дном батюшка Степан Тимофеевич. Кто был нищ и убог — стал вровень с другими, а богатый да сильный теперь уподобился «голым» людям.

Степан сам руководил дуваном, чтобы все было по справедливости. И когда видел, какую радость приносит дуван людям, сам он светлел и отмякал. Подходил, шутил с одаренными людьми и видел, что не в вещице дело, не в рубахе или портах, а в том, что не забыли человека, выделили, уважили, поставили его вровень со всем миром. Оттого и благословляли его забытые да сирые, холопы и беглые, кабальные и опальные.

Но не забывал Степан и свое атаманское достоинство, принимал величанье батюшкой и спасителем, упивался своей силой и властью, свирепел, когда перечили ему.

Степан не заглядывал далеко вперед. Сегодня он сам на вольной воле, в кругу своих друзей и товарищей — с есаулами, сотниками и всем казацким кругом. Попробуй возьми его в степной глуши за крепкими стенами Яицкого городка, когда каждый простой здешний человек готов за него сложить свою голову. Хоть день, да его. Вырвался сокол на волю, гнет жизнь по себе. А что будет завтра… Так до завтра еще дожить надо. Так и народ вокруг него упивался своей силой, хмелел от власти, не заглядывал вперед, а если и заглядывал, то не очень-то опасался, хуже, чем было, все равно не будет.

Через несколько дней вдруг притащили к нему голутвенные двух оставшихся в городке боярских людей. Кричала голутва, что боярские люди со стрельцами в заговоре и хотят его, батюшку, извести. Степан сидел в это время в яцынских хоромах с есаулами за ествой и питьем. Помрачнел атаман, хмуро, волком, посмотрел на боярских людишек,

— А ну говорите, с кем замышляли черное дело на вашего атамана и отца родного?

Боярские людишки бухнулись в ноги, закричали, запросили милости. Зыркнул на них Степан, будто огнем прожег:

— А ну-ка, дайте им прута раскаленного, чтобы побыстрей языки развязали.

Пир продолжался, а со двора скоро раздались вопли. С пытки огнем людишки признали заговор и назвали стрельцов-заговорщиков. Казаки бросились по дворам, что указали людишки, вытащили стрельцов. Их тоже жгли железом, а потом по приговору атамана, есаулов и всего Войскового круга казнили смертью за то, что подняли руку на простых людей и хотели вернуть старые порядки.

Просто это было, да и как иначе. Если ты идешь против государя и воевод, тебя порют и вешают. Если твоя сила и против тебя идут боярские люди, поворачивают обратно в воеводское да боярское ярмо, то ты бьешь, рубишь головы, сажаешь в воду, бросаешь с раската — по казацкому приговору, с народного одобренья.

Стрельцов схоронили. Пир в хоромах Яцына закончился далеко за полночь.

Приближалась осень 1667 года. Разин не торопился двигаться с места. Да и куда казаки могли податься в осеннюю непогодь, а позднее — в зимнюю стужу. Не умели они воевать под дождем да в метелях. Не их это было казацкое дело. Сколько раз уже рассыпались их военные замыслы при наступлении первых холодов.

Сейчас главное было отсидеться в городке до весны, перезимовать. Но отсидеться было трудно. Со всех сторон бежали к Разину люди, несли недобрые вести. В поволжские города прибыли стрелецкие подкрепления. В Астрахань был послан новый воевода князь Иван Семенович Прозоровский, а с ним боевой же воевода князь Семен Иванович Львов. Недоволен был царь Хилковым, что пропустил тот казаков на Яик, не перенял в пути. Теперь на князя Прозоровского была большая надежда. Шло с князем в Астрахань четыре приказа московских стрельцов, да солдатского строя полковник с начальными людьми. Вез с собой Прозоровский пушки и гранаты и весь пушечный запас. А следом за ним подвигались из Симбирска и из иных городов, с Самары и Саратова, служилые пешие и конные люди.

Был объявлен приказ и по Астрахани. Наказывалось быть в приказной палате всем астраханским, ногайским, едисанским и юртовским мурзам и всем татарам, а также астраханским дворянам, детям боярским, головам стрелецким и всем стрельцам и солдатам. Все Поволжье и Астрахань поднимали против Степана Разина московские воеводы. Прочные заслоны поставили вокруг Дона и между Доном и Царицыном. Переняли стрельцы Никиту Волоцкого и иных атаманов и сотников, которые рвались к Разину на Волгу и Яик. Донесли Степану беглые с Дона казаки, что переимали и повязали в Черкасске в Войсковом кругу пятьдесят человек казаков, которые отстали от Разина и вернулись на свои курени. Перевязали и стали судить их по указу великого государя; только казнить их побоялись — а потому, что, если тех воровских донских казаков на Дону казнят, то, прослышав это, Степан Разин от воровства не отстанет. А придет на Дон и за своих товарищей поквитается. Снова хитрил Войсковой круг: и Москвы боялся, и Разина. На чьей стороне сила — туда и гнул, а сейчас что-то силу эту никак не видно. Куда повернется дело?

Ивана Семеновича Прозоровского, который был на пути в Астрахань, вскоре догнала грамота из приказа Казанского дворца: в Астрахани ратным людям не сидеть и вестей не ждать, а самим промысел над казаками чинить, ловить их в море, если пойдут к персидским берегам. И Ивану Ржевскому, воеводе, на Терек была об этом же направлена грамота.

Не терял времени даром и Разин. Не проходило недели, чтоб не шли из Яицкого городка верные люди в поволжские города на разведку, пробирались на Дон к тамошним друзьям-товарищам: помогли бы людьми, оружием, припасами.

И несмотря ни на какие воеводские заслоны, рвались казаки на Волгу и на Яик, шли в обход по степям, искали разинских людей по буграм и камышовым зарослям, в протоках и на берегу моря. Вроде бы и тихо было на юге: на сотни верст тихо, в осенней дреме лежали степи, переставала жить шумливая летом Волга. И все же под этой тишиной и осенней петоропыо шла суетливая жизнь, пробирались тайком туда-сюда люди, передвигались неторопко стрелецкие полки. А то вдруг раздавалась пальба в невесть каких тихих местах, и вылетали из прибрежных кустов или камышей в степь напоровшиеся на стрелецкую заставу казаки.

К осени 1667 года уже не один казацкий отряд ушел с Дона. Одни пробились на Яик? другие поджидали Разина в потайных местах. К зиме сбежали к Разину казацкие сотники Михайло Щеголев и Алексей Маховиков, подговоря с собой с Дону и с Воронежа многих ратных людей. Царь приказал сыскать их и прислать с приставами в Москву. Но куда там! Велика южная степь. Ищи казаков в зимнюю стужу и непогодь. К началу весны от реки Колитвы на Дон и далее на Волгу пробились еще триста человек голутвенных людей — а все были оружны и одежны, тащили за собой степью до десятка стругов. Степью же шел к Разину атаман Беспалый с казаками.

Из Яика Степан слал гонцов не только на Волгу и Дон, появились его люди и на Запорогах у гетмана Петра Дорошенко. Разинская станица пришла в Чигирин числом в десять человек. И просили казаки гетмана, чтобы помог он донцам, шел бы наскоро Муравским шляхом на украйны великого государя. Говорили казаки гетману, что самый раз ударить по южным городам: на Белгородской черте войска мало, и города оборонить некем, ратные люди белгородского полка распущены по домам, а стрелецкие приказы на Волге ловят их, донских казаков, Н и заставами стоят вдоль дорог.

Ласково принял Дорошенко Степановых послов, определил им хороший постой, а ответа не дал. Великое это было дело — открыто порвать с Москвой, колебался гетман.

В конце сентября Разин решил поразмяться: засиделись казаки в городке, занежились в тепле с яицкими женками. Ествы и питья сколько хочешь, ешь-пей не ленись. Не торопились казаки в поход. Хорошо живется, и ладно. Но эта жизнь вовсе не привлекала Степана: засидятся казаки — плохая будет с ними удача, не смогут воевать.

24 сентября Разин вывел свое войско в поход против едисанских улусных людей мурзы Али. Едисанские мурзы верно служили царю, охраняли подходы к Волге, часто нападали на казацкие верховые городки. На едисанскйе улусы крепко надеялись воеводы в борьбе против Разина.

Стоял мурза Али на протоке Смансаге — то разинские люди через взятых в полон татар доподлинно разведали. Одного из них взяли вожем, и повел он казаков на протоку.

Вдруг налетели конные казаки на улусных людей. Замелькали меж кибитками и шатрами, с гиком и свистом топтали конями выскакивавших наружу татар, рубили их саблями.

Погромили казаки улус, поймали в полон улусных людей, женок и детей, взяли богатые пожитки и невредимые вернулись в городок. И снова утеха и пир, снова дуван, снова кричали казаки и все черные люди славу своему атаману…

В марте 1668 года воеводы нанесли по Яицкому городку первый удар, но не своими силами. Не успели подтянуть стрелецкие полки по зимнему бездорожью — ворчали стрельцы, не хотели мерзнуть в буранной степи. Уговорили воеводы калмыков, пообещали им богатый полон и все казацкие пожитки и тем калмыков обнадежили.

Подошел к городку Дайчин-тайша с улусными людьми Мончака-тайши числом десять тысяч человек и встал под Яицким городком, а потом осадили его со всех сторон и пошли приступом. Пробили пролом в городской стене сажени в полторы, но встали казаки в проломе, отбили все калмыцкие приступы. Смотрел Разин со стены, как скакал неподалеку от стены его старый приятель Дайчин-тайша. Сколько раз сидел он с ним в шатре, говорил посольские речи, а потом угощался его столом. Уверял его, государева посла, Дайчин-тайша в любви и приятстве. Что ж, теперь другие времена; сумела Москва удержать за собой калмыцкие улусы, не позарился тайша на его, Степана, некрепкую славу, не верил, видно, Дайчин в казацкую силу. Эх, сейчас бы еще тысчонки две-три людей, показал бы он тайше настоящую казацкую удаль заставил бы уважать казацкого атамана.

Сидели казаки в осаде, кружили калмыки вокруг городка, а потом снялись и ушли в степь, но не успели казаки вздохнуть свободно, вновь опасность нависла над городком: подходил от Астрахани воевода Яков Безобразов со стрельцами, астраханскими мурзами и всеми татарами.

Безобразову был дан строгий наказ: промысел над городком чинить, но на приступы не ходить, послать на это дело калмыков. Так и сделал Безобразов. Встал под городком, занял к нему все подступы, перерезал все пути, повел переговоры с калмыками, чтобы вернулись и вновь приступили к городку.

А тем временем Безобразов подошел под самые стены и, свято соблюдая наказ — чинить промысел во всем, «опричь приступа», попытался уговорить Разина принести свои вины великому государю.

Степан гордо ответил посланцам воеводы: «Никаких вин за собой не знаю, а шли мы на Волгу и на Яик обычным казацким путем. Что пошарпали немного торговых людей, да освободили колодников, — так это свое награбленное у нас же взяли, и людей безвинно закованных освободили — какие же здесь вины». Не задирался Степан с воеводой, посланцев его отправил восвояси, не тронув.

Степан говорил правду, не лукавил. По-разному они с Москвой смотрели на мир. Что для Москвы страх божий, грех великий, бунт и воровство, то для него святое и праведное дело. Бедных не обидел, нищих не обобрал, в кабалы никого не понудил — где же здесь вины? Уверенно говорил Разин и потому, что держал он за собой одну из лучших местных крепостей, что тянулись к нему со всей сторон простые люди, хотя и сделал-то он для них немного. Так, попугал купчишек да стрелецких начальников.

Воевода стал настаивать на своем, слал новых гонцов, ругал казаков ворами бездельными, и Степан не выдержал. Сам бог свидетель — не хотел он драться с воеводой, чинить кроворазлитье государевым людям, хотел мирно отсидеться в городке, а потом уйти за море. Но раз уж такое дело…

Первым-наперво приказал он повесить двух воеводских посланцев, которые были к нему посланы для сговору, — стрелецких голов Семена Янова и Микифора Нелюбова,

До Янова Степан давно уже добирался, много был наслышан о нем. Еще весной 1667 года погромил Янов около Астрахани казаков, которых Степан посылал на Волгу, побил многих, пометал в воду, ранил, стан их разорил и шалаши, что поставили на Кумском озере, сжег. Из двух полных стругов, по тридцать пять человек каждый, ушло лишь несколько казаков. Тогда сам великий государь отметил Семена, велел дать ему своего государева жалованья — с казенного двора сукна английского доброго. И вот теперь поквитался Степан с Яновым за товарищей за своих, за прошлые обиды.

А потом вышли казаки из города и дали Безобразову бой. Лихо налетели они на стрельцов, наделали страху. Бесславно бежал Безобразов от Яицкого городка, потеряв многих людей убитыми и ранеными. А сорок четыре человека стрельцов перебежали к Разину.

С невеселыми вестями пришел воевода в Астрахань.

Пока готовили там новую расправу над казаками, уговаривали калмыков, в Яицкий городок пришло посольство от войскового атамана Корнилы Яковлева.

Всю зиму ругала Москва Корнилу, грозила ему опалой, требовала унять казаков не силой, так уговором. И вот пришел в городок с Дона казак Леонтий Терентьев. Принес он с собой от Войска Донского к атаману Разину лист с просьбой вернуться на Дон, в родные станицы и городки, и распустить казаков, а еще подал Терентьев увещевательную грамоту от самого великого государя. Писал царь, что прощает он казакам все их вины и указывает вернуться на Дон, встать снова под руку Войскового круга.

Есаулы и сотники ждали, что вспыхнет атаман, взовьется — как посмели вновь говорить ему о винах, но, к удивлению казаков, Разин смолчал, милостиво принял Терентьева, взял грамоту, позвал гостя в горницу, просил откушать, поднес чарку — все, как в посольских обычаях. В душе ликовал Степан. Вот оно, началось настоящее житье! Видно, далеко гремит его слава, видно, крепко он засел в головах московских больших людей, если сам царь — а не какой-нибудь там Корнило или воевода Унковский начинает увещевать его и готов поладить дело миром. Главное же сейчас было выиграть время, пока откроется Яик и будет путь к морю чист.

Не торопился Разин с ответом. Лишь через несколько дней собрал он круг и пригласил туда Леонтия.

Шумел, смеялся неугомонный и своевольный казацкий круг. Но вот вошел в него атаман с есаулами и сотниками, и разом притихли казаки. Степан медленно обвел тяжелым взглядом ряды своих товарищей, потом печально покачал головой. «Опять нас, братцы, винят московские люди, а с ними и Корнило Яковлев. Вот приехал с Дона посланец с царской грамотой и грамотой Войскового круга…»

Умел говорить Степан. То вдруг поднимал речь до крика и обводил всех горящим взглядом, проникал в душу каждого казака, и трепетали они от звука его голоса, то утишал его до еле слышного шепота, то печально и раздумчиво ронял слова. Все рассказал Степан о тяжкой казацкой голутвенной доле, когда сидели они на Дону без куска хлеба, и о насильствах бояр, воевод, приказных людей над простыми людьми, и о их неуклонном решении разжиться в походе, а заодно и отомстить за старые обиды.

— Слушали казаки своего атамана, мрачнели, иные в раздумье склоняли головы, вспоминали былое, иные сжимали кулаки, а иные — сердобольные — тайком утирали слезу. Все рассказал Степан, все объяснил. Потом отступил назад и вытолкнул в круг войскового посланца.

Бодро начал говорить Леонтий. «Казаки, опомнитесь, — заговорил Терентьев, — что наделали вы, неразумные? Велел вам воевода Хилков говорить, чтоб отпустили вы восвояси астраханских стрельцов, которых пленили и себе служить заставили. Принесите государю вины свои, пока не поздно, пока милует и жалует он вас».

Или не слыхал Леонтий атамановой речи, или не понял в ней ничего, только не ожидал он того, что случилось далее. Едва кончил он, как взорвался криком казацкий круг. Кричали казаки, кричали стрельцы и местные черные люди: «Долой! В воду его посадить! Хватит с нас ярма боярского да воеводского! Ты нам не указ, мы вольные люди!»

Вслушивался Степан в шум Войскового круга, в его нарастающий яростный крик, и, когда стали казаки и черные люди хватать Леонтия за края одежды — вот-вот разорвут посланца в клочья, — снова вышел Разин в круг, поднял руку, и сразу стало тихо на площади. Слышно было, как кричат петухи на окраине городка.

— Слышал, Леонтий, что говорят казаки? Они вольные и свободные люди, а воевода хочет разговаривать с ними как с холопами. Да разве это истинная милостивая грамота? Прощает нас государь как воров. Нет, мы на такую милость не согласны. Любо ли я говорю, казаки?

— Любо! Любо говоришь, атаман! — заволновался круг.

— Вот когда истинная милостивая грамота придет, тогда мы и сами добьем челом великому государю, ведь мы слуги его: тогда же и стрельцам скажем — идите куда пожелаете.

— Любо! Любо! — кричали казаки.

— А любо, так и накажем Леонтию: пусть передаст наше слово Войску Донскому и в Астрахань. А мы будем ждать истинной милости от великого государя.

Хитрил Разин: и слугой государевым себя выказал, и честь казацкую отстоял. Пусть в Москве думают, что готовы казаки повинную принести и ждут лишь меру милости. Глядишь, поостережется царь новые рати против казаков посылать, а там и время пройдет, реки вскроются, можно будет ударить и по персидским берегам.

Но и в Москве не малые дети сидели: слали гонцов в, Яицкий городок, а заодно укрепляли южные рубежи, тянули со всего Поволжья стрельцов в Астрахань, слали грамоты — воров унимать и пристани им не давать, грозили смертной казнью за непослушанье. А больше всего втолковывали царские грамоты и воеводские отписки — казакам не верить, когда будут выдавать себя за слуг государевых. Кто кого обманет. Только силы-то были неравны: Разин хозяином в степи, а воеводы — случайными людьми. И когда через несколько недель, на исходе яицкого сидения казаков, в городок прибыл посланец от воеводы Ивана Прозоровского, который продвинулся с войском к этому времени до Саратова, уже по-иному повел себя атаман.

Круто взял с места вновь назначенный в Астрахань воевода: никаких там увещеваний и просьб — воры и воры. А воры должны повиниться, либо висеть им на суку, либо быть четвертовану. Гордое и злое письмо прислал на Яик Прозоровский. Ничего и никого не боялся он, государев посланец на юге, охраняли его надежные стрелецкие и рейтарские полки, пушки, гранаты и царские грамоты. Должен был сложить перед ним Хилков в приказной избе казну государеву и большую печать, сдать все дела. Еще не доехав до места, ретиво взялся за бунтовщиков воевода.

Бегал Степан по горнице, тряслись под ним дубовые половицы.

— Ах ты, князь Иван, много ты понимаешь в казацкой жизни, коль так вольных людей задираешь!

Выскочил Степан из горницы, подбежал к воеводскому посланцу стрелецкому сотнику Сивцову, кинул ему в лицо разорванную воеводскую грамоту. Побледнел сотник, видя, как бушует Стенька, давит каблуками в грязи драгоценное послание, писанное на дорогой немецкой бумаге. В сумлении стояли рядом есаулы и сотники. Но разошелся Степан, теперь удержу уже не было:

— Кому? Мне? Атаману приказывать, ах, он старая собака! Да как ты посмел явиться ко мне с таким неслыханным делом?

Бросился Степан на сотника, одним ударом свалил его наземь, отвел душу, коротко приказал: «Посадить его в воду».

Бросились казаки к сотнику, завязали рукава рубахи над головой, напихали в рубаху камней, потащили Сивцова к реке — иди покупайся, воеводский посланец, покорми яицкую рыбешку.

Подскочил Степан и к другому посланцу — пятидесятнику Сергею Мнечилину. Тот бухнулся атаману в ноги, заелозил по грязи.

— Вставай, стрелец, — приказал Разин, — возвращайся к своему воеводе, расскажи ему доподлинно все, что видел здесь. — Зло сощурились глаза атамана. — И еще скажи князю Ивану, что пока я его милую, а будет встревать на моем пути — сделаю с ним, как с сотником!

Еще один узелок завязался в жизни Степана. Был князь Долгорукий: далеко князь — не добраться. Был воевода Унковский. Этого до поры тоже не достать, отсиделся тогда за царицынскими стенами. Теперь Прозоровский. Ох, придет время — посчитаемся мы с тобой, воевода Иван Семенович. Или ты меня вздернешь, или зальешься у меня кровавыми слезами.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.