Задумка лейтенанта Буторина

Задумка лейтенанта Буторина

Была середина сентября 1941 года. Удивительно для этого времени немилосердно палило солнце. Из-за Пулковских высот в сторону Ленинграда лениво проплывали белоснежные облака и растворялись где-то в районе Морского порта.

Радуясь тишине вокруг и тому, что остались живы, мы сидели, вытянув, натруженные ноги в тяжелых кирзовых сапогах, густо покрытых дорожной пылью. Сидели молча, упершись руками в высокую зеленую траву, отдыхали, бездумно рассматривая, как работают наши односельчане, укрепляя оборону полка, смотрели, как лениво покачиваются верхушки деревьев в Шереметевском парке[1], раскинувшемся позади обороны нашей части.

Мы — это десять полковых разведчиков, только что вернувшихся с очередного задания. Плотно завернутый в плащ-накидку, лежал одиннадцатый. Наш товарищ, которого убило, а принесли мы его на руках. Радоваться чему-то, как мы, он уже не мог.

Я сидел в стороне, корчась от боли в левой руке. «Лишь бы не заметили, что я ранен. Отправят в госпиталь, ищи тогда свою часть!» — думал я. В ладонь потихоньку стекала кровь из раны, и я незаметно пучком травы вытирал ее здоровой рукой.

Мимо проходил полковой санинструктор. Я решил окликнуть его.

— Земляк, посмотри-ка, пожалуйста, что это у меня с рукой? Только не очень-то ее ворочай — больно малость.

— Э-э… Да ты, брат, ранен! Во — дырища в ватнике! Где это тебя так шарахнуло? И сколько времени прошло с тех пор? — обеспокоенно спросил санинструктор.

— Да вот, минут двадцать, как вернулись из разведки.

— Что ж ты молчал до сих пор! — произнес он, раскрывая свою санитарную сумку. — Сейчас перевяжем, наложим жгут, кровь остановим.

Он старательно сделал перевязку, а потом, прямо поверх ватника, наложил жгут — узким резиновым шлангом стянул руку у левого плеча.

— И сейчас же отправляйся на полковой медпункт: необходимо сделать противостолбнячный укол, — складывая свою сумку, приказал он.

Кровь, до этого непрерывно стекавшая мне в ладонь, действительно перестала течь, но рука все еще продолжала болеть.

— Ну и на том спасибо, дорогой! Жаль, что ты вот ему уже ничем не поможешь, — кивнул я в сторону убитого, завернутого в палатку.

— Да… В таких случаях медицина, как говорят, бессильна, — пробормотал он. — Так хоть ты поторопись, если не хочешь, чтобы и тебя так же завернули…

Мне было горько сознавать, что в смерти нашего товарища в какой-то степени виноват был я сам…

Группу вел я. Выполнить задание — установить, где находится сейчас противник и кто наш сосед слева, справа, — удалось почти без труда. Противник находился рядом, перед нами. Он уже захватил Урицк и был остановлен перед Пулковскими высотами. Соседом слева оказался батальон 6-го полка нашей же дивизии. Справа — Финский залив.

Успешно выполнив задание, по дороге чуть не перестрелялись, как оказалось, с такими же разведчиками-пограничниками на конях. С хорошим настроением возвращались мы в полк. Шли к Ленинграду уже по своей территории, по широкому, бетонированному, пустынному теперь шоссе, которое наверняка просматривалось противником. Точнее — по неопытности и от излишнего усердия — по шоссе шел только я сам. Как старший группы. Бойцам же приказал идти по глубокому кювету справа от дороги, хорошо скрывавшему разведчиков. Идти рассредоточенно, в восьми-десяти метрах друг за другом. Только голова да плечи самого высокого в группе — замыкавшего колонну — бойца Котельникова возвышались над дорогой.

Шел я по шоссе потому, что мне казалось — так удобнее: всех и все видно. А для противника моя одинокая фигура вряд ли могла представлять какой-то интерес. Однако я, кажется, все-таки привлек внимание фашистов: в нашу сторону вдруг полетели мины и снаряды. С большим недолетом они стали рваться на голом поле, все приближаясь к дороге. Я немедленно приказал всем двигаться бегом, побежал и сам, продолжая следить за разрывами снарядов. Через минуту рядом со мной будто крякнул кто-то и вроде доской — плашмя! — сильно ударил по левой руке. Ойкнув от боли, я тут только сообразил, что к чему, и, прижав правой рукой ушибленное место, скатился в кювет. Пробежав по инерции метров двести, остановился. Взрывы к этому времени прекратились. Я пересчитал глазами бойцов: со мной вместе их было десять.

— Где одиннадцатый? — спросил я, оглядев разведчиков. — Где Котельников?

— Он шел замыкающим, — ответил кто-то.

— Что замыкающим, знаю, сам ставил в хвост колонны, чтобы видел всех вас. А где он теперь, куда делся? Не провалился же сквозь землю!

Я посмотрел на пустынное, без единого кустика, поле с той и другой стороны шоссе и никого не увидел.

— Плохо наше дело, придется всем вернуться, будем искать Котельникова.

Нашли мы его, уже мертвого, в том же кювете, пройдя метров триста назад…

И вот мы дома. Рука все еще ныла, но в санчасть я не торопился — сидел и думал…

Шел третий месяц войны. Несколько дней тому назад мы были в Ленинграде. Несколько сот чекистов — остатки 154-го стрелкового полка войск НКВД. До вероломного нападения на нашу страну фашистов полк — его штаб, тылы и часть подразделений — стоял в небольшом пограничном карельском городке.

Настоящие бои для нас начались 26 июня 1941 года, когда Финляндия объявила войну Советскому Союзу. А до этого, с 22 июня, происходили эпизодические, мелкие стычки с противником.

В ожесточенных, кровопролитных сражениях нам пришлось отходить через Выборг к Ленинграду. Нелегким был для всех нас этот путь. Многих бойцов и командиров потеряли мы тогда убитыми и ранеными.

И вот несколько дней назад оставшийся личный состав нашего полка влился как пополнение в 14-й Краснознаменный стрелковый полк 21-й стрелковой дивизии войск НКВД. Командовал полком подполковник Родионов. На ближних, юго-западных подступах к Ленинграду воевала 42-я армия. В ее состав входила и наша дивизия, состоявшая, кроме нашего, 14-го, из 6-го и 8-го стрелковых полков. Командовал дивизией полковник Михаил Данилович Панченко.

Дивизия получила задачу оборонять Ленинград с юга от Финского залива до Невы и далее на восток до Запевок, не допустить врага в город.

14-й Краснознаменный, только что занявший отведенный ему командиром дивизии участок обороны, яростно вгрызаясь в землю, спешно окапывался. Это был последний перед Ленинградом рубеж. Он проходил непосредственно под городом Урицком, стоявшим всего лишь в нескольких километрах от Кировского района Ленинграда. Из наших стрелковых траншей днем хорошо были видны трубы Кировского завода. А по вечерам огни ракет, не угасавшие над передним краем, отражались в окнах домов Автова. Вторые эшелоны полка и дивизии были расположены уже в самом Ленинграде.

Защитники Ленинграда жили одной мыслью: грудью своей прикрыть родной город, не дать противнику ворваться в него. Выстоять, только выстоять!

Все это пронеслось в моей голове, пока я прислушивался ко все не утихавшей боли в раненой руке.

Чуть в стороне от нас, разведчиков, на бруствере, свесив ноги в окоп, сидел молодой лейтенант комсомолец Василий Буторин, недавно прибывший в полк. Он тут же был назначен командиром пятой роты. Начищенные до блеска сапоги лейтенанта сияли в лучах заходившего солнца. Среднего роста, широкоплечий, симпатичный блондин с голубыми глазами, он был похож на циркового гимнаста. Форма на нем была идеально выстирана и выглажена, гимнастерка туго перетянута широким командирским ремнем — и пальца не просунешь! И в то же время весь его облик, поведение говорили, что перед вами бывалый, кадровый командир. И мы это сразу почувствовали. Тем более что на груди лейтенанта алел, переливаясь золотом, уже основательно потертый орден Красного Знамени. Прикрепленный к поясу длинными ремешками, как у моряков, у ротного висел пистолет ТТ в черной кобуре. На вид командиру было лет двадцать пять. Сейчас, глядя на поредевшие ряды деревьев в Шереметевском парке и прислушиваясь к шуму машин за ним, командир о чем-то сосредоточенно думал. Может, он думал о своем родном Барнауле, где родился и вырос, о своих родных, о жене Варваре Васильевне, оставшейся в Калининской области. А может, и скорее всего, думал о том, что личный состав роты должен выполнить приказ командира полка: к утру закончить оборудование ходов сообщения, землянок и стрелковых ячеек в траншеях. Все они, его бойцы и командиры, работающие сейчас «до седьмого пота», уже тянут волоком от парка бронеколпаки и стальные щитки, только что привезенные рабочими Кировского завода. Часть бойцов, впрягшись по-бурлацки, уже подтаскивала очищенные от сучьев и веток и распиленные до нужного размера бревна для покрытия землянок. Бойцы тащили бревна и от разбитых домов из поселка Дачное.

Кто его знает, о чем думал в это время лейтенант, только, видно, больно было ему смотреть на поваленные войной деревья в некогда прекрасном, знакомом ему еще с мирного времени Шереметевском парке. Кадровый командир, участник боев советско-финляндской войны, он из собственного опыта знал, что накаты из свежесрубленных деревьев, положенные крест-накрест в три-четыре ряда на землянки, будут куда прочнее сухих старых бревен. Ведь в свежем, даже распиленном на поленья дереве еще теплится жизнь. А коли так, ему положено сопротивляться. Видно, доволен был лейтенант тем, как сноровисто и аккуратно его бойцы укладывали эти бревна на землянки. Он знал, как окупится завтра этот сегодняшний «седьмой пот». Зарывшись глубоко и надежно в землю, можно будет сохранить личный состав роты. А там… Он будет бить врага днем и ночью, в любую погоду. «Стоять насмерть!», как сказал вчера командир полка. Эти слова хорошо понял в роте каждый боец и командир. Команды, какие были нужны, им даны, каждый знает, что ему делать, за что отвечать. Надо только не мешать сейчас командирам взводов и отделений, не глушить их инициативу, доверять подчиненным.

И лейтенант Буторин не мешал. Он был уверен: личный состав роты не подведет. Позади Ленинград!

Размышления лейтенанта прервал появившийся в расположении роты комиссар полка Агашин. Встали и вытянулись по стойке «смирно» разведчики, раньше командира роты увидевшие своего комиссара. Заметив наше движение, лейтенант оглянулся и, увидев Агашина, легко спрыгнул в окоп и поспешил навстречу.

Иван Ильич Агашин до войны был комиссаром окружной школы младшего комсостава погранвойск Ленинградского военного округа. Опытный политработник, он прошел большую жизненную школу за свои сорок с лишним лет. Плотный, коренастый, с умным волевым лицом, густой шевелюрой, успевшей уже поседеть на висках за короткое время войны, комиссар Агашин поражал нас своей кипучей энергией, не по возрасту молодым задором. В полку его любили — скромного, немногословного, спокойного и справедливого. То, о чем он говорил, всегда было сильно и убедительно. Любили его за честность, личную храбрость, которые особенно ценятся в человеке. Бойцы были готовы в любую минуту пойти за своим комиссаром в огонь и в воду. Мне нравилось, как он на какой-то, может быть, псковский манер произносил слово «должны». «Мы доложны», — говорил он. И мы понимали, что действительно должны. Должны Родине, партии, народу — за прошлую и будущую жизнь. Тем более теперь, в годы тяжелых испытаний. Так нас воспитали с детства, со школьной скамьи.

— Командир пятой роты лейтенант Буторин! — четко доложил лейтенант. — Рота занята оборудованием землянок. В расположении роты находятся полковые разведчики, только что вернувшиеся с задания. Они отдыхают — вам уже докладывали в штаб по телефону. Здравия желаю, товарищ комиссар!

Козырнув, Агашин протянул Буторину руку. Поздоровавшись и с нами, комиссар сделал нам знак рукой: «Садитесь, хлопцы!» — и сказал:

— Да, о результатах разведки я знаю. Ребята молодцы. Пусть отдыхают. Так о чем замечтался, лейтенант?

— Да вот, прикидываю… Мыслишка у меня появилась, товарищ комиссар.

— Выкладывай, поделись.

Мы, разведчики, невольно прислушались к разговору командиров: интересно, что придумал понравившийся всем нам лейтенант?

— Я, товарищ комиссар, вспомнил войну с финнами. Про финских «кукушек», их снайперов подумал. Вот и размышляю: а не организовать ли у нас в полку такую школу? Ну, пусть не школу — это я слишком громко назвал, понимаю, — а вот хотя бы курсы такие, человек на десять-пятнадцать пока? — И он вопросительно посмотрел на комиссара. Тот внимательно слушал лейтенанта, видимо что-то уже прикидывая в уме.

— Пока мы стоим во втором эшелоне, берусь подготовить отличных стрелков-снайперов.

— Ну а база? — спросил Агашин. — Что потребуется еще, кроме людей, твоего опыта и желания?

— База? База — по обстановке! Зато, я уже узнавал, снайперские винтовки в полку есть. Лежат себе, в масле катаются на складе боепитания. Совершенно новенькие! А это уже что-то!

— Что ж, дельная мысль. Сегодня же доложу командиру полка. Заранее уверен: он одобрит. А пока подбирай себе «студентов», лейтенант, для своей «академии». Небось уже и прикинул — кого?

— Так точно, товарищ комиссар! Я, собственно, уже почти подобрал, правда, только из своей роты. А вот, — лейтенант кивнул в нашу сторону, — кое-кого из разведки отдадите? Такие ребята пригодились бы на первый случай: парни ловкие, храбрые, многие из них хорошие спортсмены.

— Как много нужно времени для их подготовки? Обстановка, сам понимаешь…

— А мы элементарно: немного теории, матчасть и как ею пользоваться. Ну а экзамен примем прямо на переднем крае — по живым мишеням! И все же дней пятнадцать потребуется обязательно.

— Что ж, такой срок можно будет и дать для хорошего дела, — сказал Агашин. И, как бы ставя на этом разговоре точку, добавил: — Ну, договорились: дадим тебе из разведки Николаева, бери и Добрика, Семенова. Еще Рахматуллина возьми из восьмой роты — он бывший охотник, говорят, белке в глаз может попасть. Подойдет, пожалуй, и сержант Карпов из пульвзвода, и… Ну кого тебе еще — потом сам скажешь.

Дня через три после этого памятного разговора группа бойцов, в которую вошел и я, держала в руках еще не обстрелянные снайперские винтовки с оптическим прицелом. Приказом по полку мы были зачислены курсантами полковой школы снайперов-истребителей.

Тяжело мне было расставаться с товарищами по разведке, но стать снайпером — моя давнишняя мечта. С детства. Я и сейчас, кажется, до мельчайшей подробности представляю себе кадры еще из довоенного фильма «Снайпер». В нем рассказывалось о подвигах сверхметкого русского стрелка-снайпера в первую империалистическую войну. Особенно ярко запомнились эпизоды из фильма, связанные с искусной маскировкой. Сделав макет пня или убитой лошади и пристроив его на нейтральной полосе, перед окопами противника, снайпер забирался в этот макет и метко разил оттуда врага.

До войны, еще в школе, а потом и в Тамбовском вагонном техникуме, где мне довелось проучиться два года, я увлекался стрелковым спортом. Приходилось участвовать и в стрелковых соревнованиях. Стрелковая команда у нас в техникуме была сильная — четверых из нее взяли в состав сборной города. Мои друзья Анатолий Абоносимов, Михаил Штанько, Володя Вавра и я уже готовились к областным соревнованиям. В нашей команде был тогда и нынешний старшина пятой роты Володя Дудин, работавший на Тамбовском вагоноремонтном заводе, депутат горсовета. Я и подружился с ним с тех самых пор.

В то время мы увлекались не только одним стрелковым спортом: задолго до призыва в армию на срочную службу каждый из нас носил на груди полный комплект оборонных значков. Причем высшей — второй ступени: ГТО («Готов к труду и обороне»), ГСО («Готов к санитарной обороне»), ПВХО («Готов к противовоздушной и химической обороне») и «Ворошиловский стрелок».

— Будешь старшим группы, — сказал мне лейтенант, передавая «Список личного состава школы снайперов при 14-м Краснознаменном полку войск НКВД». В этом списке, кроме названных, уже значились Валентин Локтев, заместитель политрука Юрий Смирнов, Серго Казарян и другие ребята. Политрук роты по званию, исполняющий обязанности старшины Володя Дудин был временно назначен и старшиной школы снайперов.

В нашей «академии» начались регулярные, с утра до ночи, занятия. Курсанты старались как можно скорее постичь все премудрости снайперского искусства, которыми охотно делился с нами лейтенант Буторин.

В первую же ночь, зажав между колен перевернутый вверх дном круглый солдатский котелок, при свете коптилки, сооруженной из гильзы от снаряда, я писал письмо. Как можно короче и понепонятней я информировал маму об изменении в моей фронтовой жизни. Приученный с детства ничего от матери не скрывать, теперь я был вынужден писать ей не все и не всю правду: не хотелось лишний раз ее волновать.

Из письма с фронта в Тамбов матери:

Дорогая моя мама, здравствуйте!

Напрасно Вы беспокоитесь за меня. Вчера, к своему сожалению, я расстался с работой в разведке и со своими тамошними друзьями. А жалко: ребята там все были правильные. Теперь нахожусь на учебе, в глубоком тылу, — войной тут и не пахнет! Привыкаю к новому коллективу. Но и тут подбираю себе друзей по принципу: «А пошел бы я с тобой в разведку?»

Правда, здесь ребята тоже толковые, дружные, веселые и храбрые.

Мы, как и всегда, с Вовкой Дудиным вместе. Вы его знаете. Тут же и оба Ивана — Добрик и Карпов, о которых я Вам уже рассказывал.

Ну, большой привет всем соседям. Сходите, поклонитесь за нас нашей школе — за все то хорошее, что она нам дала. Все это пригодилось на фронте.

Крепко Вас обнимаю и целую.

Ваш сын Евгений.