БОЛЬШОЙ РЕБЕНОК Портрет Никаса Сафронова

БОЛЬШОЙ РЕБЕНОК

Портрет Никаса Сафронова

Самое большое потрясение – в квартире Сафронова на полочке стоит человеческий череп. Это череп его родной бабушки…

Но самое первое, что видишь, приходя в гости к Никасу, это огромная – в две стены – выставка. Но не его картин, а его фотографий со знаменитостями. Раньше их было заметно меньше. Со времен нашей последней встречи число знаменитостей сильно возросло. Никас и Джуди Фостер. Никас и Николсон. Никас и Де Ниро. Никас и Ришар. Никас и Михалков. Никас и Горбачев. Никас и Аслан Масхадов. Никас и Клинтон. Никас и Папа Римский. Никас и Софи Лорен. Никас и Ален Делон. Никас и Дайана Росс. Никас и Эрик Робертс. Никас и Тэтчер. Никас и Мадонна. Никас с Путиным и Бушем-младшим.

Господи! Да есть ли кто, с кем ты не знаком, Никас?!

– Нет. Я всех, кого надо, знаю.

А где это ты с двумя президентами умудрился сняться?

– В Мариинке. С Бушем мы давно знакомы, еще до его президентства. Нас Чак Норрис познакомил на балу в Детройте. И когда мы с Путиным в Мариинке беседовали, как раз подошел Буш. Буш меня увидел, обрадовался, закричал жене: «Лора! Это же Никас, который нас рисовал!» Путин удивился: «Вы что, знакомы?» – «Да, – отвечаю, – еще по Америке». И когда Буш подошел, Путин сказал, показывая на меня: «Наш лучший художник!»

Я говорю: «Владимир Владимирович, можно фотографию сделать с вами?» Достаю свою «мыльницу». Буш с радостью согласился, тут же подзывает к себе какого-то мужика из своих, просит его снять нас. Тот сделал несколько кадров. А чуть позже стою это я с Черномырдиным и говорю: «Виктор Степанович!

Только что нас троих бушевский охранник снял на мою «мыльницу». А он мне: «Какой охранник! Это же госсекретарь Америки Колин Пауэлл!»

А когда я разговаривал с женой Путина, предложил ей: «Давайте я ваш портрет нарисую». Она воскликнула: «Да вы же абстракционист!» – «Да вы что! Я реалист! Вам недоброжелатели неверно докладывают».

…Никас Сафронов настолько чист душой, насколько может быть девственен душою лишь ребенок. В этом он, правда, слегка смахивает на Глазунова. Да и на Шилова, признаться, кое-чем похож – например, своей любовью к фотографиям, на которых художник снят с известным лицом или политиком. Но Сафронов все же другой… Какое бы слово подобрать, чтобы вам понятно было? М-м-м… Вот, нашел… Сафронов – трогательный.

Вообще, художники – очень тонко организованные люди, и с ними нужно обходиться бережно. Ругать их ни в коем случае нельзя. От этого художники портятся настроением и вянут душой. А кому нужен испорченный художник? Поэтому я никогда не критикую гениев. Зачем? Нужно просто разглядеть в самом знаменитом художнике что-то хорошее и показать это людям. Вот, например, Сафронов предложил мне супу.

– Ты, наверное, голодный. У меня хороший суп есть. Там грибы, мясо… Будешь?

Я из вежливости отказался. Ограничился только чаем с шоколадными конфетами и коньяком. Кстати, коньяк у Никаса непростой, несмотря на блеклую этикетку со смазанными буквами. Эту бутылку ему Гейдар Алиев подарил. Ныне покойный азербайджанский ценитель искусства был рад получить от Никаса свой портрет, устроил ему выставку.

И сколько тебе Алиев за свой портрет заплатил?

– Нисколько! Просто «Мерседес» подарил. Но мне «Мерседес» не нужен был, я взял деньгами и купил на них «Рендж-ровер».

…Правда, еще Алиев выделил Никасу 45 тысяч долларов на альбом с его картинами, но это уже мелочи…

У Никаса две мастерских. В большой он рисует больших начальников. А в маленькой – людей попроще и неодушевленные предметы. В мастерской Никаса очень интересно. Всякие штучки… Вот часы лежат очень красивые, золотые. Губернатор Аяцков подарил. Таких часов губернатор заказал всего трое. Одни сейчас у Ельцина, вторые у Черномырдина. А третьи я в руках держал в мастерской Сафронова. И это еще не все! Еще Сафронову Карден часы подарил!

– Карден посмотрел мой альбом в Париже и сказал: «Да вы гений!» Я ему: «Докажите!» Он снял часы золотые да и дал мне.

Те часы вообще единственные в мире. По спецзаказу были сделаны. Жаль только, мне их Сафронов не показал: запропастились куда-то. Однако не все встречи с великими заканчиваются так, как хотелось бы художнику. Вот, например, Павел Бородин Сафронова элементарно кинул.

– Бородин тоже из Ульяновска родом, как и я. И когда мне предложили с ним познакомиться, я согласился, зная, что он человек богатый – может дать заказы… Сначала он пообещал три миллиона на восстановление разрушенного кинотеатра «Рассвет» в нашем родном Ульяновске. Потом мне понадобилась квартира. Я сказал Бородину, что хотел бы квартиру метров 150–200. «500 устроит?» – спросил Бородин. «500 много!» – «Считай, 500 метров у тебя в кармане! Такому большому художнику надо дать…» Представляешь? Я ему одну картину дарю, другую, портрет его пишу небольшой. Жене его подарил картину… Раз человек так много обещает – большой ему портрет пишу! А потом вдруг Бородин перестает меня принимать. Я через жену пробую, говорю ей: у меня вот есть портрет Бородина, мне за него предлагают 25 тысяч долларов. А мне действительно предложили… Она говорит: не отдавай, что мы, бедные, что ли, сами не купим?! И я опять жду. И опять все с концами заглохло.

Прошло полтора года. Бородин стал выдвигаться в мэры Москвы. И тогда к Сафронову пришел один человек и купил портрет. Этот человек рассчитывал, что Бородин будет мэром и он ему подарит портрет. Но Бородин мэром не стал, подарки ему делать, стало быть, сделалось совершенно бесполезно.

– Ха-ха, – смеется Сафронов. – И этот человек после выборов предлагал мне портрет Бородина обратно! Чтобы я его выкупил. Ха-ха… А потом мне передали слова Бородина. Он говорил: мол, я так виноват перед Никасом! Но я, мол, исправлюсь! Я опять ожил надеждой. И когда после этого я к нему в последний раз обратился и спросил: «Пал Палыч, когда мне к вам прийти?» Он поцеловал мне руку и сказал: «Никас! Я тебя обожаю! Приходи вчера!..» С тех пор мое отношение к нему очень резко изменилось. Набрал, понимаешь, моих картин себе штук пять-шесть… Казалось бы, если ты не в состоянии отблагодарить – ну не бери подарки! Понятно же, что у меня очень дорогие картины… А я, между прочим, когда Бородина уволили из Управделами, послал ему в утешение еще одну картину. И что же? Даже не позвонил спасибо сказать! Ну, значит, говнюк по жизни.

Однако не все такие неблагодарные, как Пал Палыч Бородин. За рубежом Сафронова ценят и любят. Обычно Сафронов действует так – посылает какой-нибудь знаменитости свой альбом.

– Человеку передают альбом и говорят: этот художник хочет с вами встретиться. И никто мне не отказал! Ни Джек Николсон, ни Спилберг, никто… Моментально принимают! Они даже не надеются, что я их буду писать. А когда узнают, что я их буду писать, они готовы позировать часами, клянусь тебе!.. Это только у нас чиновники о себе возомнили.

Достается художнику и от журналистов:

– Недавно одна журналистка написала про меня статью под названием «Никас Сафронов ногой выпинал Ветлицкую из кровати». Неправда! Было не так. Как-то Ветлицкая подошла ко мне и сказала, что хочет со мной познакомиться. Я спросил: «А кто вы?» – «Я Ветлицкая, певица». Странно, думаю, а я такую не знаю… В общем, я ее пригласил в гости, она меня соблазнила. Начались отношения. Наташа говорила: «Я вторая после Пугачевой, а скоро буду первая!» Но нигде почему-то я ее в афишах не видел. Газманов был, другие были, а Ветлицкой не было. Нет и нет, нет и нет… И вдруг в один момент – мы были уже около месяца знакомы – радио часа в три ночи сообщает: в Лужниках состоится концерт, участвуют Пугачева, Киркоров, Буланова, всякие прочие и – Наталья Ветлицкая! Я ей позвонил ночью и говорю: «Наталья! Ты есть! Я слышал о тебе!» А она так равнодушно отвечает: «Да ну, это просто один из моих концертов…» Какое самомнение у человека!

А расстались мы так… Всякий раз когда Ветлицкая приходила, она курила травку. А я потом не мог заснуть из-за этого запаха – я глаза закрываю, а они сами открываются! И в один момент, когда она пришла, я спросил прямо в дверях: будешь курить? Она говорит: буду. Я говорю: уходи. И все! Никто ее ногами не пинал, зачем такое писать?..

Разговор о художнике без упоминания его картин, мне кажется, не может быть полным. Сафронов более всего известен массам как портретист. На портретах Сафронова изображаемые граждане получаются даже лучше, чем на самом деле – помоложе, покрасивее. Вот какой талантище! И даже бессмысленно спрашивать, почему так получается.

– Это же образ! Ты же видел портрет Лужка или Пугачихи. Можно написать человека с морщинами, но я рисую, как мне приятно. Человека надо идеализировать.

А почему у тебя на овальном портрете Софи Лорен впополам с Лениным?

– Я когда-то прочел, что такие, как Ленин, – по уму и таланту – рождаются раз в сто лет. А в Италии когда был, прочел, что такие, как Софи Лорен, рождаются раз в сто лет. И чтобы не занимать много холста, я написал их на одном портрете – пол-лица Лорен, пол-лица Ленина.

Правильно! И времени сколько сэкономил для настоящих работ… Вот, например, это чего?

– Каспийское море. В Азербайджане нарисовал.

О, ты еще и маринист?

– Я все умею рисовать. Вот, скажем, кубизм. Это несложная техника для хорошего художника. Так разминался Альбрехт Дюрер. Тут главное – знать последовательность цветов, чтобы выпуклое и вогнутое выделялись. Легкая работа. Хотя и на нее находятся любители. По нескольким моим картинам в Голландии сделали ковры и дали мне за каждый по две тысячи долларов только за то, что использовали мои картины!

Когда жил на Западе, я продавал сюрреализм, он там пользовался успехом. Я тосковал, мучился без знания языка, мне было неуютно там жить… Но деньги идут – и слава богу! А когда я переехал в Москву – стал писать портреты. Не сразу, правда. Потому что в Москве тоже одно время был моден сюр. А потом покупатели чухнули, что, кроме моды, нужно что-нибудь для души, – стали заказывать портреты.

Но помимо ремесла нужно еще быть художником. Что такое искусство? Искусство – это умение зацепить зрителя. Свою «Четырехглазую» я писал полчаса. Но она цепляет. А портрет на заказ пишу полтора месяца. Когда клиент говорит мне: «Хочу вот так и вот так, чтоб как у Шишкина, а в углу огурец». Пожалуйста, не вопрос, получи Шишкина с огурцом… Ремесло и искусство – разные вещи.

Я же продаюсь не только за счет того, что умею хорошо рисовать, но и из-за своей известности – обо мне пишет пресса. Нельзя, чтобы о тебе забывали! Стоит чуть-чуть исчезнуть, и тут же канешь в Лету! Вот «На-На». Год они болтались в Америке, и за это время про них тут все забыли.

Значит, одного таланта мало?

– Конечно! Вот немцы. У них было мало художников-классиков – Кранах да Дюрер. Они решили, что великая нация должна иметь больше. Поискали, нашли в местечке Грюнвальд Макса Эрнста, раскрутили, и он вошел в двадцатку лучших художников мира. Так и бывает. Без раскрутки даже гений потеряется. В Москве около трехсот пятидесяти тысяч художников. И каждый год училища добавляют еще около десяти тысяч. Чтобы не стоять на улице и не малевать за червонец портреты прохожих, мало уметь рисовать. Вопрос: как, имея талант, зарабатывать не на Арбате по червонцу, а в мастерской по тридцать, пятьдесят или сто тысяч? Можно раскрутиться за счет больших денег или богатого папы. В современном мире, мне кажется, мало просто хорошо рисовать, надо не ограничиваться одним стилем. Если ты чего-то делать не умеешь, пролетаешь мимо денег.

…Я задерживаю взгляд на картине с морем. Она выписана художником-универсалом настолько мастерски, что у женщины, сидящей в углу спиной к зрителю, попа высовывается из картины сантиметра на два. То есть женщина сидит как бы на раме картины этой попою. Объемная живопись!

Как ты ей попу нарастил такую выпуклую? Она из половинок шарика для пинг-понга сделана?

– Нет! Натуральная краска! Слой за слоем долго накладывал. Этой женщины на картине сначала не было. Я ее потом подрисовал.

Зачем?

– Просто так.

Много на картинах Никаса женщин с кошачьими головами. Это неспроста.

– Барон Бениксен – мой клиент и приятель – как-то в Лондоне пересказал мне книгу французского писателя «Женщина-кошка».

Изучая своих жен и любовниц, тот открыл, что женщина есть кошка. По повадкам, по движению… И позже я, когда поехал на Восток, сам убедился, что женщина является животным…

А ты бы согласился жить с женщиной-кошкой?

– Да даже с бо?льшим удовольствием, чем если бы голова у нее была человечьей!

А я бы нет: у меня аллергия на кошачью шерсть. Голова, она хоть и маленькая, но все равно линяет. Я бы чихал на такую женщину, и у меня бы текли сопли беспрестанно из-за нее.

Женщины Сафронову вообще удаются на славу. Вот, например, еще студентом он познакомился с одной красивой девушкой, у которой был строгий папа. И Никас попросил у отца лица? его дочери. (Нарисовать ее портрет, для непонятливых поясняю.) Папа у дочери был не простой, он привел молодого Никаса домой, и там Никас увидел целую кучу девушкиных портретов, написанных именитыми художниками того времени. «Похоже?» – спросил папа. «Нет», – честно ответил Никас. «Ну вот, – сказал папа. – Академики именитые и то не умеют рисовать. Где уж вам, студенту!..»

– А я когда вечером стал вспоминать ее лицо, – раскрывает тайны мастерства Сафронов, – то понял, что художники пытаются нарисовать ее уши, рот, а глаза не могут нарисовать, поэтому и непохоже получается. Глаза же основа портрета. И я понял, что у нее что-то происходит с глазами. У нее глаза прыгают! И я нарисовал ее с четырьмя глазами! И она сразу стала узнаваемой!

И что сказал строгий папа?

– Они обиделись страшно! Психанули просто… На противоположной от «Четырехглазой» стенке висит портрет чернявого дядьки.

– Это Анзори. Наследник… ну, условный, конечно… покойного Отара Квантришвили, – спокойно пояснил Сафронов. – Наместник его. Квантришвили ушел, а этот взял бразды правления. Как же его фамилия-то?.. Ну неважно, все равно он сейчас поменял фамилию с грузинской на русскую… Анзори, кстати, не понравилось, что на портрете у него плечи узкие получились. Он даже разделся, чтобы показать мне, насколько он плечист.

А почему портрет висит у тебя, а не у него?

– Ну, это вопрос денег…

Ладно, не будем об интимном, не сошлись, так не сошлись… А Михалкова портрет почему здесь висит, а не у Михалкова? Да еще Михалков какой-то наполовину каменный…

– Это история необычная… В 1998 году к юбилею Алиева я написал его портрет и поехал вручать. А в то время в Баку был кинофестиваль, на котором присутствовал мой друг Пьер Ришар. Он обожает мое творчество, сам сказал. Он даже специально задержался на день в Баку, чтобы дождаться меня, – так хотел получить мой альбом, который я пообещал ему подарить…

Короче, после вручения портрета Алиеву президент поручил своему сыну Эльхаму развлечь гениального художника современности.

– Ну, приехали в хороший ресторан. И я попросил пригласить в ресторан Пьера Ришара. Эльхам позвонил куда-то, и ему сказали, что Ришар сейчас вместе с Михалковым, но, в принципе, его одного могут пригласить. Я говорю: пускай уж и Михалков приезжает. Они приехали. А на вечере стали чествовать меня. Поскольку вечер-то был мне посвящен. Тосты зазвучали один за другим – за гения, нарисовавшего Алиева… И вдруг я вижу, что Михалков начинает меня тайно ненавидеть. У нас до этого были нормальные отношения. А тут он сидит и кипит. Ну, я встал, начал мямлить, что я всего лишь хроник и пишу таких знаменитых людей современности, как Михалков. Смотрю, у Михалкова отлегло, он обмяк, стал танцевать. Но осадок, чувствую, остался. И чтобы исправить положение, я решил режиссера уважить – написать его портрет.

Надо сказать, позировать Никасу не нужно. Он настолько талантлив, что стоит ему раз увидеть человека, и он уже дальше может его портрет написать просто по фотографии! И вот, написав портрет Михалкова, Никас несколько раз договаривался с режиссером, чтобы отдать ему произведение искусства. Михалков несколько раз назначал время встречи, Никас честно приезжал, а Михалкова не оказывалось на месте. И вот однажды на Рождество в гостях у знакомых Сафронов столкнулся с Михалковым. Поскольку мастерская художника находилась рядом, он сходил туда да и принес портрет Михалкова.

Михалков встретил свое появление в виде портрета кисти великого художника недостаточно почтительно, как показалось великому художнику. Нет, режиссер, конечно, формально поблагодарил, даже чуть привстал из-за стола. Но тут же отвернулся к своему застольному собеседнику: «Так о чем бишь мы говорим?..» Показал кто есть кто – кто велик, а кто с портретом набивается.

– Я тут же ушел, – делится переживаниями Сафронов. – А на следующий день знакомые позвонили и сказали, что Михалков свой портрет не забрал. Я приехал, сам его забрал и закрыл эту историю.

Тот портрет Михалкова Никас уничтожать не стал, но в отместку нарисовал новый, на котором Михалков наполовину закаменелый.

– Может быть, со временем он у меня вообще весь каменный станет, – грозит художник.

Никас! Может, ты слишком строг к Михалкову? Мало ли, забыл человек по пьяни портрет забрать. Потом бы подослал курьера. А ты его лишил сразу всего.

– Это серьезные вещи. Мои работы не забывают. У меня портрет человека такого уровня стоит минимум 50 тысяч долларов.

…Так Михалков влетел на 50 штук грина…

Несмотря на жестокую обиду, Сафронов не унывает:

– Если человек ведет себя недостойно, я могу доказать, что это он живет в мое время, а не я в его время!

Эту каменную фразу Сафронова я в некотором потрясении даже записал себе в блокнотик. Вот что такое битва гигантов!..

– Я не рисую угоднических портретов, – вдруг говорит Сафронов. – Меня в свое время просили нарисовать портрет Брежнева. Я отказывался. Для меня это было неприятно. Я считал, что этот человек недостоин.

А Путин, с точки зрения Сафронова, достоин. И Гитлер. И Сталин. А вот, например, Хакамада – не очень достойна:

– Она мечтает быть президентом. А сама в свое время не пошла со мной и Валей в баню…

Валей Юмашевым?

– Нет, Валей Гафтом… Вначале Хакамада согласилась. А потом, за час до бани, сказала своей подружке: «Знаешь, я подумала – а вдруг я стану президентом, и это мне потом помешает…»

Как ясно из всего вышесказанного, Никас – человек не бедный. 50 тысяч долларов – еще не самая большая цена за его работу. Бывает и по 100, а то и по 150. Правда, редко это бывает – порой раз в полгода-год, но все равно солидно, согласитесь.

– Иначе бы я не купил замок в Шотландии, дом в Брюсовом переулке. Мне там вид из окна очень понравился. Я сделаю ремонт и один этаж для друзей отведу: вдруг Софи Лорен в гости приедет… А еще я 310 тысяч долларов в «Соцэкономбанке» потерял во время кризиса, – информирует Никас.

Это были «квартирные» деньги: незадолго до кризиса Никас продал свою квартиру на Пушкинской: она вызывала у него неприятные воспоминания. Я его понимаю – там сразу после двухлетнего ремонта прорвало какой-то шланг у джакузи и восемь часов хлестала вода. Куда только не звонили Сафронов и находившаяся в момент аварии в джакузи актриса Васильева! Никто не реагировал!

– Они просто бросали трубку в этих ЖЭКах! Мы позвонили в службу спасения 911. Эти тоже не приехали. Позвонили пожарникам. Пожарники сказали, что раз пожара нет, они не поедут, а вода – это даже хорошо для них… А проститутки на Тверской, задрав головы, смотрели, как откуда-то сверху хлещет вода и валит пар. Ужас…

После продажи злополучной квартиры и потери вырученных за нее денег Никас уехал в Испанию рисовать короля Карлоса и «еще одного чиновника большого». Я напомнил Никасу, что Глазунов тоже писал этого короля – Карлоса.

– Мы все пишем, – мягко улыбнулся Сафронов и объяснил, что у Гейдара Алиева, например, было около 300 портретов, написанных всякой шантрапой. Но только один портрет – кисти Сафронова – Алиев забрал к себе домой. Остальные отдал не то в музей, не то в галерею. Народу, в общем, подарил…

Однако Никас не чужд и экспериментов в искусстве. Однажды ему принесли старинные иконы. На них еще осталась часть рисунка. Иконы эти лежали где-то под мостом, их нашли…

– Мне вдруг пришла в голову мысль: что же мы делаем с нашей культурой! И я стал рисовать прямо по этим иконам элементы обнаженных тел.

О новом почине художника Сафронова прослышали и написали на Западе. Да и отечественные попы возбудились.

– Пришли какие-то от Патриарха и сказали, что анафеме меня предадут. Обещали распять, наслать на меня гневный народ. Типа, кощунство делаю…

Ну ты их послал подальше, я надеюсь?

– Да, я их практически послал на …

С иконами, кстати, Никасу дело иметь не впервой. Когда-то, в самом начале карьеры, Сафронов зарабатывал на иконах деньги – он их писал, его приятель искусственно старил, а потом концессионеры выгодно впаривали доски.

…Зная подлые запросы читателей, которые всегда больше интересуются, с кем спит художник, а не его духовной жизнью и творческими страданиями, я, без всякого удовольствия потакая этим низменным желаниям, перехожу от искусства к плотскому и вынужденно рассказываю плебсу о личной жизни Сафронова. Тем более, что он из своей жизни никакого такого особенного секрета не делает:

– У меня была первая жена француженка. История с ней такая. Мой друг-югослав передал из Парижа в Москву посылку со своей женой. А жена не знала русского языка и взяла в Москву подругу, знающую русский. Подруга мне понравилась. Я жил тогда в Теплом Стане. Вечером мы гуляли, и за нами увязались какие-то хулиганы. Я велел девчонкам бежать домой, а сам сзади шел. Быстро шел, но не бежал. И когда зашел в квартиру, эти хулиганы стали стучать в дверь. Я взял ножик и хотел выйти на улицу, чтобы порезать их. И подруга эта не пустила меня, схватила меня за ногу. Она видела по моим глазам, что я вне себя. Ведь меня если задеть, то я уже ничего не соображаю…

Потом художник Сафронов, естественно, стал приставать к подруге, но та объяснила, что у нее такой зарок – выйти замуж девственницей и дать только своему мужу и только после свадьбы. «Ладно, – пожал плечами Сафронов. – Давай поженимся». И что вы думаете? Поженились!

– Я стал заниматься с ней сексом и понял, что меня от нее тошнит. От секса с ней меня тошнило! Но потом я ушел от своей француженки к русской парикмахерше. Она была толстенькая и маленькая…

Сожительство с «маленькой и толстенькой», однако, тоже бы ло довольно неп ри ятн ым – из-за ревнос ти последней. Однаж ды, придя поздно домой, Никас нашел все перевернутым, а свои картины – порезанными.

– И я понял: это любовь!..

Кошмар! Какая же это любовь, – сочувствую я израненному сердцу художника. – Она резала картины, что непристойно; разбрасывала вещи – а за это вообще убить мало!..

– Она и меня, бывало, ножом резала из ревности! Пыряла… И это при том, что она была замужем. Когда она уходила от меня, я пытался ее вернуть. Я разбил ей окно, оттуда высунулся какой-то голый мужик в трусах. Я говорю: «Ты кто такой?» – «Муж!» Я залез в окно и стал его колотить. Они стали вопить милицию, и я убежал. Через неделю она сама ко мне пришла. Все это тянулось три года. А я через три года устал от всего этого и встретил за границей одну итальянку, которая тоже изучала русский язык, как и моя первая жена-француженка.

…Третья попытка также была не сладкой. У итальянки темперамент оказался вполне итальянским, а характер еще хуже, чем у парикмахерши.

– Безобразный характер! Она кидала посуду по всему Теплому Стану. Но потом оказалось, что она беременная. И я женился.

Супруги жили то в России, то в Италии, бывало, изменяли друг другу, ссорились и мирились. Зато теперь у Сафронова растет сын на Аппенинах. Ему шесть лет. Он живет там с мамой. Когда сын приезжает в Россию к папе, то почему-то все время зевает. Так, во всяком случае, утверждает Никас. Он даже нарисовал портрет своего сына. Зевающего. Никогда раньше я не видел на портрете зевающего человека. Это совершенно новое решение в искусстве.

Одно время Сафронов намеревался получить итальянское гражданство. Чтобы с визами не возиться. А то визы получать очень мучительно: в посольствах люди грубые. Однажды Никасу надо было срочно уехать в Италию, он пришел в посольство, а его отвинтили.

– Я стал говорить: я художник! А им насрать! Тогда я попросил пригласить посла. Они стали надо мной смеяться. Тогда я попросил послу передать мою визитку. Они передали. Оказалось, посол – мой поклонник, и я знал об этом. Нас отец Питирим познакомил…

А Питирим… пардон, что прерываю… не возмущался тем, что ты иконы старые голыми бабами расписал?

– А Питириму наплевать. Ему как раз нравилось. Он не ортодокс. Возможно, это нормально воспринял бы и сам патриарх.

Они же не все там ортодоксы. Мой друг Юрий Лонго рассказывал, что был приглашен в некие церковные кулуары, где на первом этаже у них был церковный магазинчик – свечки, книжечки продавали. На втором – более дорогая утварь. А на третьем этаже – массажный салон для батюшек, где работали девчонки из Украины и Белоруссии. Публичный дом. Они же тоже нормальные люди!.. Зарабатывают деньги на святой воде, развлекаются… Короче, вечером позвонили мне из итальянского посольства и сказали: «Посол вас ждет». Когда я пришел, посол вызвал консула и дал ему рас…дон: вы, козлы, Ульяну Лопаткину выкинули отсюда, она, бедная, плакала! А ведь это представители культуры нации! Они будут говорить всему миру, что наше посольство прогнило!..

Слушай, а ты, когда берешь заказ, назначаешь цену сразу?

– У меня были ошибки, когда я не обговаривал конкретной суммы, полагая, что богатый человек должен понимать: Никас – дорогой художник, и сумма будет соответствующей. Но потом нарывался на непонимание. Вообще, я заметил, что, чем богаче люди, тем они бывают жаднее.

Понимаешь, поскольку я работаю обычно один, мне самому бывает без посредников неудобно просить у людей деньги за работу до выполнения ее. Это должен делать директор. Но с директорами мне не везет. У меня была такая директор, Анна. Она взяла у людей сорок пять тысяч долларов на альбом моих картин. И двадцать тысяч из них тут же потратила – шубу себе купила, машину… И сбежала. Поменяла телефоны, адреса. Я не стал ее преследовать, хотя мог бы. Так что доверять большие деньги директорам я теперь опасаюсь… А главное, эта Анна, когда появилась на моем горизонте, сказала, что бесплатно работать будет. Многие предлагают мне поработать на меня бесплатно, а потом все это выходит мне боком.

Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, Никас. Надо платить людям нормальную зарплату.

– Все равно украдут! Так еще и на зарплату потрачусь. Не могут люди удержаться. Если есть возможность безнаказанно своровать, человек не удержится. У меня была секретарша, которая сбежала без денег, правда, но со всеми моими записными книжками. И устроилась работать к журналисту-писателю Феликсу Медведеву. У того сразу дела пошли хорошо, а где-то через год он мне говорит: «Никас, у тебя работала женщина, помнишь? Так она меня сейчас шантажирует!» – «А что ж ты мне не сказал, что ее взял?! Я бы предупредил, что она нечиста на руку!» – «Так она просила не говорить тебе, что я ее взял! А теперь мне угрожает… С ней было так удобно работать. Я только подумаю о каком-нибудь министре – она мне, раз, его телефон! Я только подумаю о каком-нибудь актере – она мне, раз, его телефон!» Я говорю: «Так это мои записные книжки!»

Да, не везет тебе что-то с бабами.

– Да мне и с мужиками не везет. Несколько лет назад ко мне в Ульяновске (это моя родина) прицепился некий Гайсин. Сказал, что будет мне бесплатно помогать, потому что ему все равно скучно, а я такой великий художник. Ну хорошо. Через какое-то время он договорился с местным ликероводочным заводом о том, чтобы выпустить водку «Сафронов». Я попросил директора завода, чтобы он за использование моего имени дал денег местному музею. Через год встречаюсь с музейными работниками, и выясняется, что денег они не получали. Оказывается, этот Гайсин все деньги прикарманил.

Потом была история с пивом. Предлагают мне назвать пиво «Никас». Я соглашаюсь. После чего выясняется, что этот Гайсин вывез три вагона пива «Никас». Денег не вернул. Директор завода на меня обиделся. Я спрашиваю: «Зачем ты ему пиво-то отгрузил?» – «Ну как, он же твой человек!» – «Да мало ли кто от меня приходит! Ты позвони, спроси. Может, вчера он у меня работал, а сегодня в тюрьме сидит…» Вот такой жулик! Короче говоря, Гайсину я с той поры запретил представляться от моего имени. А через некоторое время он появился в Москве и предложил мне помочь продать мою квартиру. Я согласился.

Ты как ребенок!

– Я просто человек незлопамятный. А у меня есть комната в коммуналке неприватизированная, где я прописан. Гайсин предложил мне помочь либо продать ее, или, наоборот, докупить еще одну комнату с тем, чтобы потом поменять эти две отдельные комнаты на квартиру. Взял у меня ключ, чтобы показать мою комнату клиентам, а сам пошел в соседний дом, сделал копию с ключа, а оригинал мне вернул. После чего преспокойно поселился в моей коммуналке. Неделю там жил, потом вывез оттуда весь мой архив, в том числе детский, семь коробок разного добра и сбежал обратно в Ульяновск. А до этого еще взял с меня две тысячи долларов в качестве задатка, сказав, что отдаст их хозяевам комнаты, которую хотел докупить. Не отдал, конечно.

В Ульяновске этот Гайсин нашел художника, который начал делать копии моих картин, а сам тем временем изготовил поддельные документы о том, что он мое доверенное лицо, которому я якобы поручил продать эти картины, изготовил поддельные печати, мои подписи подделал… Потом Гайсин с подельником вернулись в Москву, сняли тут офис. И вместо двадцати-тридцати тысяч долларов стали продавать мои картины всего по две-три тысячи. Но, поскольку копии были очень плохие, люди стали сомневаться и возвращать ему фальшивки – они сравнивали купленное полотно с репродукцией в моем альбоме и без труда находили различия. Тогда Гайсин сменил тактику и стал выдавать за подлинники… типографские репродукции моих картин, сделанные в натуральную величину. Они с подельником клали на типографский оттиск прозрачную замазку, которая создает фактуру объемной краски, облекали в рамку и продавали. И продали моих «подлинников» на сто тысяч с лишним долларов! Этим занимались и жена Гайсина, и его четырехлетний ребенок, и тесть. В общем, семейный подряд жуликов…

Слушай, по Гайсину этому тюрьма давно плачет!

– Да. Я написал на него заявление. Его задержали один раз, потом отпустили под подписку о невыезде, но он опять сбежал в Ульяновск. Теперь ходит там по местным газетам и рассказывает журналистам, что якобы это я, Никас Сафронов, заставлял его подделывать картины Никаса Сафронова. В общем, бред какой-то… А поскольку в Ульяновске Сафронов гораздо известнее Ленина, некоторые газеты его бредни с радостью опубликовали. Вместе с моими фотографиями, которые Гайсин украл из моей комнаты. Он ведь всем там рассказал, будто я ему свой архив продал за 135 тысяч рублей. Я построил в Ульяновске часовню за тридцать тысяч долларов, построил храм и памятник Аркадию Пластову за десятки тысяч долларов. И я продам этому негодяю свой архив за сто тридцать пять тысяч рублей?!. Чушь… Как в такое можно поверить?.. Я вот книгу написал про свою жизнь.

Помнишь, когда мы встретились с тобой несколько лет назад, ты сказал: «Никас! Напиши книгу о своей жизни. Это будет настоящая бомба!» Я послушался твоего совета и написал.

В этот момент открывается дверь и в квартиру входит некое непонятное патлатое существо в джинсах, возраста далеко за средний.

Никас, кто это? – спрашиваю я вполголоса.

– Родственник. Мой двоюродный брат. Десять лет, бедный, живет за мой счет, ни хрена не делает, в последнее время, правда, стал учиться на художника. А когда не учился, пил. Я сам учил его, думал, он будет помогать мне хотя бы. Раньше иногда давал ему какую-нибудь работу небольшую, обычно оформительскую. Говорю: «Это очень важно, надо срочно, через два дня». Он отвечает: «Да я сегодня вечером сделаю!» Проходит две недели. «Сделал?» – спрашиваю. «Нет, но делаю!» Проходит полгода. «Сделал?» – «Делаю, делаю…» – «Отдай исходники, паразит, я сам сделаю!» Приезжаю к нему, в ответ он баррикадируется и не пускает меня… Потом я примирился с этим, понял: ну вот такой он человек, и его никак не изменишь.

А тебе не кажется, что на тебе все ездят? Ножки свесили и погоняют…

– Но это же мои родственники. Я растрогался и всем своим родственникам квартиры купил. Так теперь они ссорятся и предъявляют мне претензии: «А почему у этого евроремонт, а у меня нет?! А почему у него телевизор большой, а у меня маленький, я тоже хочу большой!..» И я ему покупаю большой. Теперь у этого два телевизора, большой и маленький, а у того один большой, и он уже обижается…

Скоро тебя бить начнут… А почему бы не послать их всех к едрене матери?

– Они пропадут без меня.

Да пес с ними!

– Нет, я так не могу. Я на Толю, бывает, накричу, а потом мучаюсь, первым звоню извиняться. Мне даже мой шофер хамит! Друзья спрашивают: «У него что, на тебя компромат?» Я не понимаю: «Почему компромат?» – «А что ж он так с тобой разговаривает?..» Я его увольнял уже два раза. Но потом звонит его мама, плачет, говорит, что он пропадет, что его жена Наташа бросила… И я опять беру его на работу. Он обещает этого больше не делать, проходит время – и все повторяется, опять хамит. Простой водитель, получающий четыреста долларов и ездящий на моей машине… Моя сестра сейчас чинит себе зубы за полторы штуки долларов – пломбы, кариес… Да я на себя никогда в жизни таких денег не потрачу! А ей даю… Нет, родственники точно пропадут без меня. Не дай бог, со мной что случится…

Слушай, у тебя большие проблемы. Не сходить ли тебе к психоаналитику? Гипертрофированная ответственность. Это лечится.

– Вот еще случай: мужик в Ульяновске повесился, когда у него родился шестой ребенок, видно, понял, что не сможет их всех прокормить. И я взял на себя ответственность за его семью. Я им даю, немного, правда, тысячу рублей в месяц, но для них и это деньги, там учитель получает девятьсот.

Грех не воспользоваться такой клинической добротой… Подари мне картину, Никас!

– Да пожалуйста! Я тебе один из старых эскизов подарю. Вот возьми…

(Забегая вперед, скажу, что теперь у меня в детской висит рисунок работы самого Никаса Сафронова. «Три музыканта». Бумага. Шариковая ручка.)

Слушай, пока не забыл, хочу спросить – а чей это череп у тебя на полочке лежит?

– Моей бабушки.

Блин… Где ж ты его взял?

– В Литве. Кладбище, где она лежала, затапливало водой. И, видя, что вот-вот все затопит, я забрал череп. А кости оставил. Ха-ха…

Никас смеется. Действительно, ситуация какая-то странная – с одной стороны, мог и кости забрать. С другой, кости громоздкие, тяжелые, наверное. Возиться с ними… Да и не такие они интересные, как череп. Значит, половину бабушки затопило.

Художник встал на стул, достал бабушкин череп. На верхней челюсти было четыре вполне еще приличных зуба. Никас дунул на макушку, сдув с бабушки пыль. Я смотрел, как пыль облачком взлетает над черепом, и лихорадочно размышлял, что же мне нужно делать и говорить в этой ситуации. Все-таки я находился как бы на кладбище, где у Никаса близкий человек покоится.

Э-э, Никас… Ты… Это… А зачем на нижней челюсти какие-то дырочки предусмотрены?

– Здесь мышцы крепятся, чтобы жевать. Когда-то бабушка двигала челюстью.

Ладно, ладно. Ставь обратно. Не тревожь покой бабушки. Как ее звали, кстати?

– Онно Федоровна. У нее было финское имя.

Никас встал на стул и поставил Онну Федоровну обратно на полочку. Я вздохнул.

На прощанье Никас проводил меня до двери и неуверенно сказал:

– Не знаю, доволен ли ты нашей встречей… Вам же, писакам, нужно чего-нибудь жареного. Может, что-нибудь придумаем?

Не надо! Не надо ничего придумывать, Никас! Тебе достаточно правды…