В 15 ЛЕТ САМЫЙ МОЛОДОЙ СОЛДАТ НОВОГО РЕЙХА

В 15 ЛЕТ САМЫЙ МОЛОДОЙ СОЛДАТ НОВОГО РЕЙХА

Всё было очень просто. 11 апреля 1938 года в зале одной из гостиниц прошла выездная призывная комиссия для добровольцев. Меня в числе ещё 10 молодых людей из 140 желающих поступить на службу в соединение СС «Мёртвая голова» признали годным. Хотя мы не представляли, что скрывается под наименованием «соединение «Мёртвая голова», но чрезвычайно строгие требования, предъявленные во время отбора, не оставляли никакого сомнения в том, что речь шла об элитных войсках.

Я всё еще никак не мог поверить, что приказ о зачислении лежал у меня в кармане, и был почти уверен в том, что вскоре выяснится ошибка призывной комиссии, потому что принимались добровольцы в возрасте не менее 17 лет. А мне утром в день моего официального призыва на службу исполнялось только 15 лет и три месяца. Но рост мой был метр семьдесят шесть, и я был крепким здоровым парнем. «Хорошо, — думал я, — подождём, пока не окажемся в Берлине». И всё же могло оказаться ещё так, что мою хитрость раскроют ещё на сборном пункте в Линце и, выдав обратный билет, отправят восвояси. Насмешки всей улицы были бы мне тогда обеспечены!

Наша улица — это наша малая родина, под ней я понимаю всех своих знакомых с раннего детства и школьных лет. В углах и подворотнях нашей улицы мы устраивали наши шумные мальчишеские игры. Учились ездить на велосипедах, а потом, тайно — на мотоцикле. По ней мы ходили в школу, на ней же мы стали поглядывать на девочек. Всё это происходило на нашей старой доброй улице, вдоль которой стояли старые ухоженные и бедные обшарпанные дома, придававшие ей особый колорит. Мы были, как эти дома: смешанная компания мальчишек, преимущественно из рабочих семей, однако среди нас были и дети бюргеров, и интеллигенции, и крестьян. Какой была улица, таким был и весь город. Он стал моей родиной и оставался таким, несмотря на то, куда бы ни забрасывала меня жизнь.

Когда я шёл на вокзал, над городом вставала прекрасная заря, которая может быть только весной: не угрожающая, красная, а тонкая нежно-розовая. Мелкий дождик завершал отгремевшую ночью грозу. Мои шаги звонко раздавались в утренней тишине по гранитной мостовой. Их звуки отражались от каждого дома, слышалось, как будто они маршируют вместе со мной, с тем, кто еще вчера был вместе с ними.

Мимо окна моей тайной любви, всё дальше, на другой конец города. Справа из глубины шумит зелёный Иббс, текущий из далёких гор. Теперь проходим через ворота во Вратной башне городской стены, над которыми высечено латинское изречение времен прежнего достатка: «Железо и сталь кормят город». Чуть позже слева мощная городская башня приветствовала словами, напоминавшими об успешной обороне города от турок. Мимо приходской церкви, в которой я испытал смертельный страх во время первого причастия, потому что мой друг и сосед с тяжелым грехом, сохранявшимся за ним до последнего момента, преклонил колени перед алтарем, и, как говорил преподобный пастор, под ним теперь должна была разверзнуться земля, чтобы поглотить его. Я тогда ужасно боялся, что пропаду вместе с ним!

Как всегда, некрасивый закопченный вокзал: безутешный грязный конечный пункт моего детства.

Вышедший из ночи наш специальный поезд без остановок идет на север, в столицу Рейха. За окном — зябкая плоская равнина до самого горизонта, много песка и сухой травы, сосны, высаженные по ниточке, никакого подлеска. Даже мышь здесь не затаится: совершенно не романтичное поле деревьев, а не лес.

Все вдруг стало безотрадным, как снаружи, так и внутри, вместе с лежащими или сидящими товарищами в купе. Я сидел у окна и сонно смотрел на ускользавший в даль ландшафт за окном, надеясь на дружеский знак этой чужой мне страны: мелкие хутора, бедные хибарки, в которых, казалось, отсутствует живительное тепло, сквозь просеки мелькали виллы с плоскими крышами, речки со стоячей водой, в которых, казалось, влага не знала, куда ей течь; ни гор, ни камней, ни бурлящих ручьев. Глаза наполнились слезами, я заплакал.

Как мне пришло в голову записаться сюда добровольно? С каждым ударом колес я всё дальше уезжал от родины. Растущее удаление от нее делало меня всё беспомощнее. Если страна тебе чужая, то и ее люди — тоже. Спертый воздух купе, поблекшие лица в сумеречном свете, сухие складки в уголках ртов окружающих меня лиц.

Что-то совершенно новое пришло ко мне тем утром, чувство, неописуемое по своей чуждости.

Когда поезд в завершении пути остановился на Ангальтском вокзале, мы находились уже в центре Берлина. Там мы сели на грузовики, специально оборудованные для перевозки личного состава, которые, гудя, помчали через Берлин в северном направлении. Вскоре мы прибыли в тот город, который принимал нас отовсюду: Ораниенбург. Улица, мощенная древней, отшлифованной до блеска, брусчаткой, обсаженная старыми соснами, вела мимо замка, а затем уходила в сосновый лес. Справа хорошая пешеходная тропа проходила через пески по холмам. Уютные домики, расположенные в лесу, находились в стороне немного левее. И, наконец, сквозь лес можно уже было видеть огромный строевой плац, засыпанный укатанным шлаком и окруженный новыми деревянными бараками. Наши машины свернули с дороги налево и проехали через широкие ворота, по углам которых развевались имперский флаг и черно-белый флаг охранных отрядов. Таким был вход в это военное учреждение.

Машины остановились на плацу. Широкая колонна проходила мимо нас, чеканя шаг в торжественном марше. Черная форма, сапоги и каски, ранцы с притороченными полевыми накидками на спинах, карабины «на плечо». Казалось, что марширующие объединены единой волей. Шаг сотен сапог был единым шагом, движения рук отличала немыслимая точность, молодые парни держали оружие привычно и искусно: ни одного колебания ствола, ни одного лишнего движения в рядах солдат. Пот стекал из-под стальных шлемов и сбегал маленькими серыми ручейками по лицу и шее.

Когда колонна исчезла в черной шлаковой пыли, я повернулся в другую сторону. Там многие занимались тем, что дробили камни и битый кирпич, которыми укреплялась песчаная поверхность плаца. Их работа тоже проводилась совершенно единообразно. У многих были зеленые брюки и коричневые рубашки, или серые брюки и красные рубашки, или наоборот: у каменщиков была невиданная мною до сих пор рабочая одежда. На головах у них были кепи, которые тоже сильно отличались от обычных. Рабочие были неравномерно распределены по всему плацу. Но они были необычайно прилежны, это можно было сразу заметить. Среди них не было ни одного, кто бы отдыхал.

По команде мы слезли с грузовиков и построились. Идя в ногу, мы отправились к новым деревянным баракам, возле которых построились. Стали зачитывать фамилии, услышав свою, каждый отвечал «Здесь!» и выходил вперед. Затем нас поделили на сотни и отвели в расположение. Теперь я состоял в 6-й роте 2-го батальона 2-го пехотного полка СС. 1-й взвод, 3-е отделение. Командир роты — гауптштурмфюрер Цольхофер, командир взвода — оберштурмфюрер Шёнер, мой командир отделения — унтершарфюрер Иоахим Фетт. Я вошел в спальное помещение с пятьюдесятью кроватями, расположенными, естественно, в два яруса. Я сразу же занял одну из верхних коек. Постель сначала состояла из грубого мешка, туго набитого соломой, и такой же подушки. У стен стояли жестяные шкафы. Каждый шкаф приходился на двух человек. Посреди помещения стояли выровненные столы из тяжелых не струганых досок. Меблировка такого рода не оставляла ни малейшего места для фантазий об уютном обустройстве.

Наше расположение походило на загон для овец. Каждый был притиснут к другому, из-за этого все постоянно испытывали чувство раздражения. В то время я очень быстро понял, что я — самый младший в группе и должен отказаться от малейших притязаний на что-либо. Если бы я все же стал настаивать на признании каких-то моих прав, то был бы сразу подвергнут дополнительному унижению. Задатком для этого всегда были клички «молодой кузнечик», «салага», «зеленый овощ» и им подобные.

Раздался пронзительный свисток и команда: «Приготовиться к обеду!» Это означало: умыться, причесаться, почистить ногти. Когда я вышел на построение перед бараком, то увидел, что мои товарищи стоят у одной из групп дробильщиков камней и пытаются завязать с ними разговор. Но те продолжали работать дальше, даже не взглянув на них.

И вдруг раздался ужасный крик! Бегом прибежал дежурный унтерфюрер и начал кричать на моих товарищей, которые с удивлением смотрели на него, не понимая, что произошло. Сначала упрямое поведение копающихся в земле рабочих, а теперь крик выходящего из себя дежурного:

— Я рапорт на вас напишу! Вы все получите строжайшее взыскание! Строжайше запрещено разговаривать с заключёнными! Быстро ваши фамилии!

Мы замерли, словно пораженные молнией. Заключённые? Так это заключенные! Так поэтому у них такая своеобразная одежда, такое усердие в работе и молчание.

Столовая размещалась в самом большом бараке. Он был новым и имел ухоженный вид. Столы блестели чистотой. Но и здесь работали заключённые. После обеда они убирали за ротой посуду и чистили столы. От каждого стола на раздачу направлялось по человеку, они получали по большой фарфоровой супнице, наполненной великолепным айнтопфом (Айнтопфэссен — (буквально: еда в одном горшке) — немецкое национальное блюдо, представляющее собой очень густой суп с мясом или копчёностями. — Прим. пер.). Всё блестело и сверкало от чистоты. Еду готовили солдаты в поварской одежде, рабочими на кухне и здесь были заключённые в чистых робах.

За столом мы сидели с довольно-таки смешанным чувством. Мы приглушенно, но оживленно обсуждали историю с заключенными. В общем преобладало мнение, что для государства практично и полезно привлекать заключённых к полезным работам. Но нам было неясно, отвозят ли их каждый вечер в тюрьму в Берлин или в Ораниенбург.

Мы видели этих людей с близкого расстояния и заметили определенные различия: у разных заключённых на куртках были значки разных цветов. На груди разноцветных курток были нашиты треугольники красного, зеленого, голубого или коричневого цветов. Только трое заключённых на кухне и в столовой носили известные полосатые костюмы заключённых.

После того как нас снова отвели в казарменное помещение, с нами провели первое занятие на тему: «Поведение на территории военного городка, распорядок дня и поведение по отношению к заключённым». После того, как были проведены первые занятия, мы только узнали то что должны были знать еще до зачисления в добровольцы.

В непосредственной близости от огромного казарменного комплекса находился отделенный от него только дорогой и относившийся больше не к Ораниенбургу, а к соседнему Заксенхаузену концентрационный лагерь. Как уже следовало из его названия, это был пересыльный лагерь. В нем содержались «элементы», которые могли помешать созданию Германского Рейха или могли создавать для него опасность: уголовники, асоциальные элементы и исследователи Библии. Концлагерем управляет комендатура СС, находящаяся на его территории, и осуществляет свою деятельность совершенно независимо от нашей части. Для охраны лагеря и заключённых, работающих вне его, иногда привлекаются расквартированные в наших казармах отряды СС. Непременной обязанностью в отношении заключённых является строгая изоляция и корректность. При выполнении задач по их охране ни в коем случае нельзя относиться к ним по своему усмотрению. Трогать заключённых также строжайше запрещено, и это влечёт за собой строгое наказание. При нарушении заключённым установленного порядка, о его номере и совершенном проступке представляется доклад в комендатуру лагеря. Она и принимает решение о наказании. Заключённые не имеют права приближаться к охране ближе, чем на пять метров, им также запрещено разговаривать с кем-либо, кроме заключенных в лагере, брать или передавать какие-либо предметы.

Оказывается, нас для этого сюда прислали? И это элитные войска, предназначенные для охраны Рейха? И я променял свою молодость для того, чтобы быть тюремщиком?

После занятия дело дошло до более или менее явных проявлений нежелания здесь оставаться. Нас обманули или, по крайней мере, не сказали о том, что мы будем охранять заключенных в концлагере. Настроение упало до нулевой точки. Мы просили объяснений, пытались на что-то надеяться. Естественно, всё это должно быть временным учреждением, так как для таких задач не нужны части с таким строгим отбором. Это определенно вынужденное решение. Всё находится еще в стадии создания.

Остаток вечера был предоставлен нам. Мы могли осмотреть весь городок и познакомиться с ним. В течение начальной подготовки, а она продолжалась три месяца, мы могли покидать расположение только в составе подразделения для маршей и спортивных мероприятий.

В распоряжении нашего австрийского батальона находились четыре только что построенных барака. Они были выкрашены в зеленый цвет, а крыши их были покрыты толем. Чистые окна в рамах, выкрашенных в белый цвет, пропускали свет в просто обставленное помещение. Нас разместили в спальном зале лишь временно, позднее мы перешли в помещения, рассчитанные на 12 человек. Многое было временным, как все, находящееся в стадии создания. Кроме наших, здесь находилось еще 20 бараков, в которых жили солдаты, уже закончившие начальную подготовку. Они уже были членами отрядов, в то время как мы должны были стать только кандидатами.

По другую сторону учебного плаца строились четыре казармы. Как говорили, позднее в них должен быть размещен наш батальон. За исключением твердого шлакового покрытия плаца, в других местах под ногами у нас везде был песок. Местами он был настолько глубокий, что засыпался в ботинки и достигал до щиколоток.

Во время ознакомительной прогулки мы увидели, что наш лагерь с двух сторон окружен светлым сосновым лесом. А главная линейка обращена к широкой дороге, ведущей из Ораниенбурга мимо главных ворот. По ту сторону дороги — снова лес на светло-серой песчаной почве. И только до него простирался наш взгляд на «свободу». Мы повернули и пошли поперек плаца. Проходя здесь, мы старались не мешать ротам, выполняющим учебные задачи. Миновав зону бараков, мы оказались посреди широкой прочной дороги. Она была плотно укатана, и ее покрытие поблескивало слюдой. По другой стороне дороги стояла стена, высотой почти три метра, из почти белого кирпича. По ее верху была установлена колючая проволока. Через каждые сто метров в стене располагались четырехугольные сторожевые вышки с плоскими крышами, застекленным верхом для кругового обзора и прожекторами. С них внутрь лагеря были направлены пулеметы.

Пораженные, мы замерли. Это и был концентрационный лагерь, о котором нам говорили. Может быть, в своем незнании мы прошли настолько далеко, что уже находимся на его территории? Зигфрид из Имста и Рудольф из Ландека, оба тирольцы, которым было больше двадцати, моего страха не разделяли: «Назад ты выйдешь так же легко, как и зашел внутрь!» — с уверенностью заявили они. Однако, несмотря на это, мы некоторое время не сходили с места. Проходивший мимо молодой солдат, к которому мы обратились с нашими вопросами, только с непониманием на нас посмотрел. Потом мы пошли по дороге, пока не дошли до широких железных решетчатых ворот. Они были вмонтированы в массивную каменную башню, перекрывавшую их и преграждавшую путь к свободе. Наверху тоже были установлены пулеметы и прожектора. На въезде стояли часовые в касках и с автоматами. С безопасного расстояния мы попытались разглядеть, что происходит в лагере. Мы увидели такие же бараки, что и у нас. Мелкие жизнерадостные островки зелени смягчали строгость бараков. Светлые песчаные дорожки окаймляли декоративные низкие изгороди, искусно сделанные из сосновых веток. Казалось, что в лагере совершенно нет обитателей. Можно было увидеть лишь нескольких заключенных, наводивших порядок и занимавшихся уборкой.

Когда мы уже хотели повернуть назад, то увидели вдалеке идущую к нам по дороге длинную колонну людей. Первый отряд пел песню «Прекрасный Вестервальд». Как мы постепенно поняли, это была колонна заключённых из многих сотен человек, которую слева и справа сопровождали охранники. Они подошли к воротам лагеря и повернули направо. По команде капо: «Шапки долой!» с военной точностью сорвали головные уборы. Для обозрения открылись выбритые до блеска черепа, блестящие от пота. Ворота поглотили заключенных, которые устремились внутрь лагеря и построились там. Стали подходить другие такие же и более крупные отряды, с песнями и без, некоторые относительно бодрые, другие, которых было гораздо больше, со следами измождения на лицах. Это продолжалось около получаса. Постоянно слышалась команда: «Шапки долой!» Шествие узников замыкала самая большая колонна. Их принуждённое пение было усталым и говорило о мучительном прошедшем дне: «… И спросите вы, и спросите вы, где думы твои, где думы твои? Отвечу тогда я: «На родине милой, на родине милой думы мои!»

В конце строя они тащили товарищей, не способных идти. Каждого два сотоварища скорее внесли, чем, поддерживая, провели в насытившиеся, наконец, ворота. Пораженные увиденным, мы пошли обратно. Молча сели на сосновую скамейку. Каждый был занят своими мыслями, которые, однако, были у всех одинаковые. Что-то необъяснимое и неприятное сразу испортило вечер. Это был не только чуждый ландшафт, который снова вдруг испортил нам настроение. По лицам моих товарищей можно было прочесть, что и они не были готовы к такой неожиданности — но это так и осталось не высказанным. Носы все еще ощущали неприятный запах колонн заключённых, в ушах всё еще слышались их песни, в которых слышался не задор, а отчаяние и покорность. А еще перед глазами был свалившийся от изнеможения старик…

«Чёрт возьми!…» — разразился вдруг парень из Ландека — и это он выругался за всех нас. Мы попытались забыть увиденное, словно нежеланный подарок. Таким был у нас первый день в Рейхе.

Свисток выдергивает нас из сна: «Подъем!» — разносится по спальным помещениям. Пять часов утра. В окне виднеется учебный плац в густом утреннем тумане. В этот час еще холодно. В одних спортивных трусах и тапочках, выданных вечером, выбегаем на улицу. Холодный туман обдает нас словно холодный душ из родных горных источников. Десять минут гимнастики, а потом пробежка до ближайшего леса. Возвращаемся и бежим в умывальник, чтобы холодной струей воды смыть с тела пот и песок. Я, как самый младший, сразу же удостоен чести быть одним из первых разносчиков кофе. Вооружившись двумя кофейниками, мы отправились на кухню, чтобы получить горячий «негритянский пот» из котлов. На завтрак полагалась еще булочка из пшеницы грубого помола с кусочком сливочного масла. В семь часов — утренняя проверка. Это наше последнее построение в нашей старой доброй гражданской одежде. На вещевом складе нам подбирали «барахло». Младший кладовщик, шарфюрер с манерами чисто гражданского человека, с подбором обмундирования не особо затруднялся. Он сунул каждому из нас в руки белье — белые тиковые кальсоны и рубаху, бросив короткий взгляд вниз, с грохотом пошвырял каждому под ноги по паре огромных сапог, налепил каждому на голову полевую кепку, кинул галстуки, носки, тренировочные костюмы, которые носило не одно поколение. Мы приехали не из нищей страны, и хотя были не слишком притязательны, такого всё же не ожидали. Нам было совершенно ясно, что нас, как рекрутов, не оденут во фраки и цилиндры, но выдавать нам эти обноски формы было сознательным унижением. Тиковые кальсоны доставали мне только до середины икр, куртка свисала почти до колен, кепка падала на глаза, а края голенищ сапог били под коленки. Я осмелился противиться переодеванию в эти смехотворные обноски, но получил взыскание, и мне приказали, держа все вещи в руках, сделать сто приседаний.

Заканчивая свое спортивное задание, я наблюдал, как в одевании участвует помощник кладовщика, тип рыхлого телосложения, только что закончивший рекрутское обучение. Одному зальцбуржцу из Верхнего Пинцгау, недоверчиво осмотревшему свои форменные принадлежности и потребовавшему подходящие сапоги, он буркнул что-то про «народ идиотов». Слова еще висели в воздухе, а он уже успел получить хороший удар в ухо. Это было настолько неожиданно, что я на некоторое время прекратил свою «гимнастику». Подскочил взбешенный шарфюрер и заорал на залыдбуржца так, что забрызгал слюной ему лицо. Франц Хубер (так звали парня) в ответ на ругань не сказал ничего, спокойно утер брызги слюны и удовлетворенно смотрел на собирающихся с силами «пруссаков», которых он все же впредь заставил держать свои выражения при себе, пока представители его племени не покинут зону слышимости.

Франца записали и подали на него рапорт. Целая кипа рапортов за сутки! Наша рота стала, наверное, «черной овцой» в полку. Вчера — попытка разговора с заключёнными, сегодня — «самосуд».

Когда мы покинули вещевой склад, то походили скорее на карнавальных клоунов, чем на будущих защитников страны. В тяжеленных сапогах по песку двигаться было почти невозможно, а смехотворное обмундирование угрожало подорвать наш юношеский энтузиазм окончательно.

Но, чтобы выразить разочарование, у нас не оказалось времени. Когда мы вышли на улицу, нас в прямом смысле смешали с песком. Происшествие на вещевом складе получило свое продолжение. Мы топали как сумасшедшие по учебному плацу то туда, то сюда, ложились и вскакивали. Гражданская одежда постепенно истиралась о плац. Пот мелкими грязными ручейками струился по лицу, от тел шел пар, как от вспаханной пашни, ноздри забились черной пылью, на белках глаз проступили красные жилки, и дыхания не хватало для того, чтобы выругаться. И снова «Встать! Шагом марш! Ложись! Встать! Шагом марш! Кругом марш! Ложись!» Остатки гражданской одежды наполнились шлаковой пылью и песком. Солнце припекало и приклеивало потом белье к телу. Несмотря ни на что, у всех нас была одна цель: не сдаваться. Быть крепче и жестче, чем того ожидает проклятый муштровальщик. Мы чувствовали общность и принимали действия каждого.

Несколько фюреров с кромки плаца следили за нашими стараниями. Худой невысокий человек отделился от группы и медленным шагом пошел к нам. Унтершарфюрер подал команду «Смирно!», мы повернулись фронтом к офицеру и замерли. Мы познакомились с унтерштурмфюрером Градлем во время утренней пробежки по лесу и видели, что этот человек состоит только из мускулов и жил.

Его лицо отражало жесткость и властность. Наш унтершарфюрер доложил о причинах муштры. Унтерштурмфюрер Градль молча посмотрел на нашу грязную гражданскую одежду и приказал закончить штрафные упражнения.

«В полукруг!» Мы обступили офицера полукругом.

«Господа! Я хочу сразу сказать, что я — человек нашей общей Родины! Я уже много лет живу среди людей, которые сейчас вам кажутся чужаками. Я бы полностью понял ваши действия, если бы не знал о легкомысленной и необдуманной манере выражений здешних людей. «Народ идиотов» — это устойчивое выражение и совершенно не содержит намека на характерные черты нашего народа. Для тех, кто этого не знает, впрочем, такое выражение может показаться оскорбительным. Но даже в этом случае не может быть речи о том, что каждый может судить и принимать меры по своему усмотрению. В будущем следует излагать жалобы в рапорте, чтобы такие или подобные им происшествия разбирать в служебном порядке. Теперь рота направляется на обед. В 13 часов построение всей роты в спортивной одежде для продолжения штрафных упражнений!»

Мы стояли, словно громом пораженные. Вместо понимания нас ожидали новые издевательства.

После краткого перерыва на обед мы, как и было приказано, построились в тренировочных костюмах. Бегом мы двинулись через весь военный городок к светлой сосновой роще. По бокам песчаной дорожки там еще рос так нравившийся нам вереск. Под палящим полуденным солнцем сосны источали своеобразный пряный аромат. Но что нам с этого было? Вскоре едкий пот снова будет разъедать нам глаза, а испарения наших перегретых тел перекроют ароматы вереска и сосен.

Унтерштурмфюрер Градль, бежавший в голове колонны, отошел в сторону и пропустил роту мимо себя: «Шагом марш!» «Ну, началось! Сейчас снова будем лежать плашмя!» — «Песню запевай!» — «Жил-был стрелок, веселый и свободный!…» Да, значит, у нас еще есть какое-то время передохнуть.

Вскоре лес расступился и внезапно открылся вид на длинное озеро, по которому ходили парусные и моторные лодки, а баржи мирно везли свои грузы.

К своему удивлению, у кабин для переодевания мы увидели рыхлого парня с вещевого склада. У его ног лежал тяжелый тюк. Ему было приказано приступить к раздаче. И тут оказалось, что он принес сюда увесистый тюк, в котором было, без малого, полторы сотни плавок. Значит, и он свое получил, как было видно по его залитому потом лицу и неуверенному взгляду.

Вместе с «пруссаками» мы бросились в теплую воду Леницзее.

Мы снова чувствовали себя прекрасно, задорно плескаясь и плавая в светло-коричневых водах Хафеля и лежа на желтом горячем песке Бранденбурга.

Только теперь мы заметили, что здесь собралось несколько симпатичных девушек. Наши тирольцы, прошедшие только что «интернациональное воспитание», сразу же направились к ним, чтобы установить первые связи с коренным населением земли, где мы гостили. При этом они разговаривали на своем убойном тирольском диалекте, что в глазах красавиц, по-видимому, придавало им немного экзотики, что-то вроде «отвесных скал и охотничьей крови». Шансы сынов высокогорья были велики! С моими 800 метрами Ваидхофенского Шнабельберга я тягаться с ними не мог, не говоря уже о недокормленных пятнадцати годах от роду.

О конфликте с «пруссаками» мы уже забыли: «Да, впрочем, не такой уж он и плохой, этот простофиля!» На самом деле это было началом примирения. В конце его последовало приглашение штирийца в дом своих родителей (и сестры!) в Берлин. Он был острым на язык, и реакция в разговорах была молниеносной. «Бог за того, у кого нет шансов!» — было общим мнением. Унтерштурмфюрер Градль с удовольствием наблюдал за происходящим. Он действительно добился того, чего хотел.

Прошло несколько недель. С утра до вечера мы стояли под парами. Наш шарфюрер Фетт стремился с отчаянной ожесточенностью сделать из нашей маленькой компании дисциплинированную группу. Честно говоря, если бы я оказался перед фронтом, то и меня при виде наших неуклюжих фигур покинул бы всякий боевой дух. Хотя наше обмундирование до некоторой степени было подогнано, оставалось изменить еще кое-что. Для нас было непостижимо, почему современная армия, которой должна стать немецкая, прочно держится за непрактичные традиционные вещи, такие, как галстук и огромные сапоги, прозванные «болотоходами». Зачем сохранять их для будущих поколений? Галстук — это предмет одежды? Нет. Украшение? Нет! Это что-то лишнее, предназначенное для того, чтобы семь раз в неделю его начищать. Это мучение, которое солдат вешает себе на шею и цепляет за подтяжки, если они у него есть. А если их у него нет, то эта серо-зеленая полоска (ткани висит крохотным лоскутом перед шеей, незакрепленная, выше или ниже адамова яблока, «в честь народа, для обороны от врага». Если она все же закреплена как полагается, то она маскирует наличие серо-полевой рубахи вместо неприглядной безворотничковой белой рубашки. При строевых упражнениях эта шейная повязка еще держится, но при боевой службе она становится вскоре самостоятельной. Тогда она может перекочевать на спину или куда-нибудь еще, и в полном смысле слова висит на шее. «Болотоходы» врезаются краями голенищ в подколенные впадины, перекрывают кровообращение в ногах, висят на ногах, словно свинцовые, и защищают от затекания грязи — в глубоком песке, который при наших перебежках и переползаниях засыпается нам в голенища.

Все чертовски устарело и в нашем вооружении. У нас все еще «легкие» пулеметы с водяным охлаждением времен мировой войны — страшно тяжелая штука, трудно обслуживаемая и не желающая работать, со своими постоянными заеданиями при заряжании. 8-я рота, состоявшая преимущественно из венцев, мучилась с еще более увесистыми «тяжелыми» пулеметами и прилагающимися к ним станками. Догадается ли кто-нибудь из оружейных конструкторов применить воздушное охлаждение, как у пистолетов-пулеметов?

Тем временем были построены наши казармы — все-таки какое-то светлое пятно в лагерной жизни. Не потому, что я имел что-то против красоты новых бараков — другие подразделения жили в них и добровольно не хотели переезжать, настолько удобно они были обустроены, — но чтобы 50 человек скучить в одном помещении для проживания, несения службы и сна — просто вообразить себе невозможно. Наше отделение из 12 человек получило одну комнату на четверых и одну — на восьмерых. Там тоже стояли двухъярусные кровати, но с новыми матрасами вместо (довольно удобных) мешков с соломой, достаточно большими столами с табуретами и двустворчатым шкафом на каждого. Мы постарались сделать казарменный стиль как можно более уютным. Вышитые цветами чистые скатерти, пейзажи нашей родины на стенах и портреты наших девушек в шкафах несколько скрашивали казённую обстановку. На стене висела гитара, а в одном из еще пустых шкафов стоял великолепный аккордеон. Он принадлежал Францу Унгару из штирийского Обдаха. Дома он работал помощником лесничего и охотника и часто рассказывал охотничьи байки об опаснейших охотах на серн, прекрасных оленей и охотничьих пьянках, участия в которых он, по-видимому, никогда на самом деле не принимал. К большому своему сожалению, в строю он был последним. Впереди стоял длинный Шимпфёзль, костлявый и худой, как жердь, дровосек из Тироля. Мы над ним подтрунивали, что в СС он пошел от голода. Справа от меня тогда стоял Карл Вольшлагер из Зальцбурга, а затем шли еще девять человек, имена которых приводить не стоит, потому что они были неспособными стать солдатами, как говорил наш унтершарфюрер Фетт.

Вместе с нашим 3-м отделением в нашем первом взводе было еще 2-е — унтершарфюрера Вешпфеннига, которому мы все завидовали, и 1-е отделение унтершарфюрера Хельмута Пандрика. Этому отделению мы не завидовали совершенно, ему мы откровенно сочувствовали. Но первое было лучшим в роте. Безукоризненные во всем — от койки до ватерклозета, всегда подтянутые, даже когда спали, их уши ровнялись в линию, и подбородки лежали на галстуках. И все же они были бедными свиньями, отданными на милость садисту. Пандрик, в отличие от слегка небрежного Вешпфеннига и иногда снисходительного нашего командира отделения, был суперсолдатом. Весь его вид был чрезвычайно неприятным. Глаза слегка навыкате, тонкие губы и лицо, по которому никогда не проскальзывала улыбка, выражали жесткость и абсолютную решимость или скорее свирепость. Живодер, любящий свое дело. Он не нравился никому, и он чувствовал это. В противоположность ему наш унтершарфюрер Фетт был совершенно безобидным начальником, который время от времени пытался играть в жесткого человека. Тогда он ужасно орал на всю казарму для устрашения остальных отделений.

Служба была суровой и не давала никакого снисхождения на нашу (мою) молодость, или была как раз суровой по причине нашей молодости.

Распорядок дня с понедельника по пятницу выглядел таким образом:

05.00 — подъем

05.05–05.30 — зарядка

06.30–07.00 — уборка помещений и территории

07.00–12.00 — утренняя поверка, затем строевые занятия

13.30–17.00 — тактическая и огневая подготовка

17.00–18.00 — чистка оружия и починка обмундирования

19.00–20.00 — занятия (боевая техника и вооружение, гигиена, национал-социалистическое мировоззрение)

21.00–22.00 — уборка помещений (умывальника, туалета, помывка пола)

22.00 — прием помещений дежурным унтерфюрером.

Если до этого всё не блестело чистотой и кто-то не успел лечь в койку, начинались ночные занятия, или час «бал-маскарада». Естественно, некоторые предметы в расписании перемещались, иначе мы стали бы чисто «послеобеденными воинами».

На вечерних занятиях мы с большим трудом пытались не заснуть. Когда на занятиях по военной гигиене в десятый раз вели тему «закаливание ног холодной водой», «поведение с женщинами за воротами казармы» с рекомендациями использовать во время процесса 14 листков туалетной бумаги, какое-нибудь усталое тело падало с табурета, что сразу же влекло за собой пробежку по ночному сосновому лесу.

В субботу с 15 часов полагалось свободное время, точно так же, как и все воскресенье, исключая уборку территории и помещений. По воскресеньям и праздникам подъем был в 7.00.

Наш кривоносый старшина, однако, всегда находил возможность занять нас полностью и в эти дни. Он просто назначал на субботнем заключительном построении в 15.00 проверки оружия, обмундирования, снаряжения и помещений на 7.00 понедельника. Это, естественно, означало, что остаток субботы и все воскресенье мы должны потратить на то, чтобы вычистить тиковое обмундирование до каждой ниточки, вылизать детали оружия до самых потаенных внутренних уголков, отдраить в казарме полы с пемзой и скребком, вымыть окна, чтобы в понедельник к 7.00 встретить любую проверку во всеоружии. Нашего старшину штабсшарфюрера Брёмера мы за милую душу могли бы отправить к черту. Однако он не был Пандриком! Он, очевидно, очень хорошо знал, что чувствуем мы, молодежь, когда у нас остается время для раздумий и хождения без дела. Как только первое наиболее трудное время подготовки миновало и по выходным иногда стало появляться свободное время, но еще нельзя было покидать казарму, я начал страдать от ужасной ностальгии. Ребенок в моей душе сопротивлялся тому, чтобы войти в мир взрослых и быть ему безусловно выданным. Я мечтал о нашем буковом лесе, в котором знал каждый уголок, о колодце под вековой липой, где мы собирались по вечерам, об узких кривых переулках, любимом городе и его красивых девушках, на которых я тогда только начинал смотреть другими глазами.

И я первым покинул эту дружескую атмосферу. Парни из моего окружения за редким исключением были детьми рабочих. Роскошь была нам чуждой. Летом мы босиком бегали по горячим камням мостовой, лугам и полям. Мы воровали яблоки из крестьянских садов, чтобы потом насладиться ими в каком-нибудь укромном месте. Ловили руками форель и белорыбицу в Урльбахе и запекали их на угольях, купались в ледяной воде Иббса, короче говоря, мы были завзятыми озорниками.

А теперь? Прощай, детство, и ты ввергнут в мир строгой холодной законности.

В те дни мы должны были по почте выслать домой нашу гражданскую одежду. Я делал это с тяжелым сердцем, как будто надо было расстаться с чем-то старым и любимым. Пуповина, соединявшая меня с гражданской жизнью, была окончательно перерезана.

По вечерам я сидел на подоконнике нашего помещения и смотрел на юг, туда, где думал, что находится моя родина. Каштаны в парке Шиллера, наверное, уже отцвели. Теперь чудесный аромат распространяется по широкой липовой аллее, где в сумерках встречаются молодые парочки.

Тем временем стемнело. От главных ворот лагеря раздались звуки «Вечерней зари». Медленно и, как мне показалось, тяжело прозвучал троекратный сигнал трубы, созывающий солдат в их казармы. Было что-то определяющее в этом сигнале горна, он как будто говорил: «Мальчик, оставь мечты! Думай о прошлом с удовольствием, но вся жизнь у тебя впереди!»

Что она могла принести, та жизнь, которую я ждал? У меня не было уверенности, и я не мог сразу сказать, почему. Несколько дней назад я написал своей матери: «Если судьбе будет угодно, чтобы я провел свою жизнь не вне стен, как сейчас, а в стенах концентрационного лагеря, то мне не захочется больше жить». Каким же я еще был ребенком, когда писал эти строки! Нам же было строжайше запрещено писать что-нибудь о концлагере. Уже этих строк, попавшихся на глаза почтового контроля, было бы достаточно, чтобы я сменил свой мундир на одежду заключенного. У меня постоянно возникал вопрос о смысле моего пребывания здесь, поблизости от концентрационного лагеря. Мое желание было стать солдатом, защищающим Рейх. Для этого я пошел на суровую учебу с оружием в руках, а не для того, чтобы охранять арестантов.

Сегодня нам на вечернем построении объявили, что наша рота заступает в караул. Теперь мы стояли перед стендами на первом этаже и учили «табель постам» и «Постовую ведомость», в которых сначала ничего не понимали. Моя фамилия была указана напротив «Поста по охране казарм». Остальная рота направлялась на посты по охране концлагеря. Смена караула в 12.00.

На следующее утро — снова занятия по караульной службе. Нам еще раз объяснили обязанности часового. Особенно часовым в концлагере было строго указано соблюдать требования и корректно относиться по отношению к заключенным. Снова нам напомнили требование, не приближаться к заключённому ближе, чем на пять шагов, и запрет на разговоры с ними, так как это может отвлечь внимание от охраняемых. Невнимательность означала опасность для жизни. Внимание обращалось на то, что в лагере находятся много профессиональных преступников, которые могут воспользоваться любой возможностью для побега. Каждое отделение караула получило точную задачу: караульные на вышках втроем занимали свои места на караульных башнях. Очередной часовой находился на площадке кругового обзора у пулемета и прожектора. Башен было много. В ночное время часовые патрулировали по внутреннему периметру стены, подходы к которой были отгорожены колючей проволокой. Там же параллельно стене по земле проходила широкая белая полоса. Заключенным было объявлено, что это — «полоса смерти». Если они переходили эту полосу, то по ним открывался огонь. Однако нам объявили, что мы должны открывать огонь только тогда, когда заключенный уже забрался на забор и центр тяжести его тела уже явно сместился наружу, так что при попадании в него тело должно свалиться на внешнюю сторону ограждения. Нас предупредили, что часовой, открывший огонь легкомысленно и поспешно, будет иметь большие трудности при прохождении комиссии по расследованию. На наш вопрос, почему необходимо соблюдать такие правила, а не открывать огонь, когда заключенный уже преодолел забор из колючей проволоки, мы получили ответ: «Только тогда, когда заключенный свесился наружу за забор, суд примет решение, что у него были намерения покинуть лагерь!»

Если часовой нервный и не успеет выстрелить, то будет прав только тогда, когда беглец спрячется в лесу. На наше возражение, что при стрельбе поверх стены существует опасность поразить очередью часовых на соседней вышке, от нас просто потребовали выполнять соответствующие распоряжения. Ага! Всё по-прусски: «Приказ есть приказ!!!».

Для охраны заключенных, работающих вне лагеря, часовых выставляли цепью. Она огибала широкой дугой соответствующее место работы и полностью его отгораживала. Кроме того, создавались конвойные группы для охраны больших и малых рабочих групп, выполнявших работы на территории казарм. Поэтому выделялись еще «бегуны», которые охраняли и осматривали каждый въезжающий на территорию лагеря автомобиль и его водителя.

Мы, казарменный караул, еще раз потренировались в ритуале смены караула: сигналу горна и барабана, подъему и спуску флага.

После обеда пришло наше время. Рота построилась в казарме, выдали боевые патроны, и я впервые в жизни взял в руки смертоносные патроны для возможного лишения жизни человека. Лагерная охрана пошла строем к воротам казармы. Зеваки наблюдали за сменой караула. У меня была вторая смена, я стоял на посту с 14 до 16, с 20 до 22, с 2 до 4 и с 8 до 10 часов. Каждый, входящий в лагерь, должен был предъявлять пропуск. Посетители получали сопровождающего часового. Те, кто покидал лагерь, должны были предъявлять увольнительную. О тех, кто без ночной увольнительной прибывал в лагерь после «Зари», докладывали в роту.

По вечерам караул выстраивался возле флагштока с винтовками «на караул»: «Флаг спустить!» А по утрам: «Флаг поднять!» Ровно в 12 часов нас сменил новый караул, и мы отправились в расположение. Мы надеялись на отдых во второй половине дня, а вместо этого с нами стали проводить занятия по тяжелому пулемету и противогазу, которые в ближайшее время должны были поступить к нам на вооружение. Во время перерыва мы повалились на газон и болтали о нашем первом карауле. Я спросил одного о карауле в концлагере, как там быть в сторожевом оцеплении. Он сначала ничего не сказал, а потом буркнул на диалекте: «Обожди, потом сам скажешь каково!» Больше от него было ничего не добиться. Он был очень напряжен, и я оставил его в покое.

Через несколько дней пришла и моя очередь: караул в концлагере. Наш отряд из пятидесяти человек к 12 часам вышел на строящийся кирпичный завод, находившийся приблизительно в километре от лагеря и оцепил эту большую строительную площадку. Теперь я стоял под редкими соснами, солнце припекало с летней силой. Напрасно было искать жалкую тень под этими деревьями. Уже вскоре я понял, какое это счастье, занять выгодное место. «Старики» заблаговременно вычисляли для себя выгодные места и пытались еще до развертывания цепи постов занять правильное место в строю, чтобы потом в соответствии со своим расчетом оказаться там, где получше. Такими считались укромные уголки, которые не сразу может разглядеть проверяющий начальник или где можно незаметно ненадолго отлучиться и не спрашивать каждый раз разрешения сходить по малой нужде. Кроме того, были посты, на которых было не скучно стоять, например, места с оживленным движением поблизости от дорог или у судоходного канала. С удовольствием попадали в команды для конвоирования мелких групп заключенных для работы в отдельных местах. Там можно было так устроиться, что проверяющего было видно уже за несколько сотен метров, и приготовиться к его встрече.

Было довольно нелегко в любую погоду — в жару или под проливным дождем — полдня стоять на одном месте, при этом оставаясь наедине со своими мыслями: «Часовому, если не приказано иначе, запрещается сидеть, лежать или прислоняться, есть, пить, спать, курить, разговаривать (за исключением отдачи служебных указаний), принимать какие-либо предметы и покидать пост до смены».

Сегодня до следующего поста в цепи около 80 метров. Слева стоит Руди, а справа — Зигфрид. Оба — из Тироля. Зигфрид — самый старший среди нас и поэтому имеет устоявшиеся взгляды. Людей его типа воспитать в «новую личность», как это мыслилось, не удавалось, потому что воспитуемый сам еще не достиг собственной твердости.

Мы трое сговорились предупреждать друг друга при приближении проверяющего громким докладом. Это мы переняли от «стариков», предупреждавших друг друга насвистыванием, хлопками в ладоши или очень громким докладом вроде: «Часовой 15-го поста! Происшествий не случилось!!!»

Руди — соседу слева, солнце расплавит сегодня мозги. Ему досталось самое нехорошее место. Ни деревца, ни кустика, вокруг лишь раскаленный песок под тяжелыми «болотоходами».

На нашем участке появилось какое-то оживление. Большой отряд заключенных приблизился к моему посту и на небольшом удалении начал валить сосны, обрубать с них сучья и уносить не распиленные стволы. Для этого они вставали слева и справа от ствола, подкладывали под него отрубленные ветви и под зажигательные команды своего капо тащили очень тяжелый из-за своей свежести ствол к месту сбора.

Среди работавших я вскоре приметил одного старого, невысокого и уже сильно ослабленного непосильной работой заключенного с красным треугольником на груди. Его напарник по переноске в сравнении с ним был мальчишкой. Он был практиком в работе, в той же мере, что и старик, совершенно непривычный к переноске таких тяжестей. Для здоровяка и капо доставляло удовольствие «доконать» старика. При этом они часто поглядывали на меня, как бы ожидая похвалы. Здоровяк всегда подхватывал длинную часть ветки руками сверху и держал ее без нагрузки под бревном, тогда как старик держал бревно под рукой и то и дело падал. Когда он снова споткнулся, то еще крепко держался обеими руками за ствол, чтобы не попасть под ноги шедших за ним. И тут капо ударил упавшего по рукам, так что тот безмолвно свалился под бревно, а шедшие за ним невольно его растоптали. После того как он не смог подняться, несмотря на окрики, капо схватил свою сосновую дубинку и несколько раз изо всех сил ударил лежавшего.

Тут самообладание меня покинуло. Насрать на все инструкции! Этот ублюдок прикончит старика, кажется, только для того, чтобы мне понравиться. Мой окрик заставил мучителя замереть: «Часовой?» Проявляя рвение, он сорвал шапку с головы.

— Ко мне! — Он галопом подбежал ко мне словно рекрут.

Я снял карабин с плеча и взял его наперевес.

— Твой номер? Так. А теперь отнести старика в тень. И если я еще хоть раз увижу, что ты умышленно уничтожаешь рабочую силу, я доложу рапортом, и капо ты уже не будешь!

По тому, как вздрогнул профессиональный преступник, я понял, что выбрал правильный тон. Хотя я не имел никакого права вмешиваться в происходившее (по крайней мере, по поводу этого не было никаких указаний), у меня было великолепное оправдание, на случай, если капо вздумает на меня донести. «Саботаж работы!» — эти слова имели достаточный вес.

Что же меня задело в этом случае? То, что скоты — профессиональные преступники избивали ослабленного заключенного? Не только это. То было признание и ободрение заискивающих взглядов этих уголовников, которые меня задели. За кого же мы на самом деле? За кого я? Как вообще такое возможно? Почему «политические» находятся под командой профессиональных уголовников?