Паровозы…

Паровозы…

Мы росли среди паровозов. Листали отцовские учебники и перерисовывали красивые машины в свои альбомы. Даже на майках нам с братом мать вышила паровозики.

Мимо депо мы бегали купаться, через угольный склад — в школу. В механическом цехе за дощатой перегородкой располагалась деповская парикмахерская. Туда сначала водил нас отец, а потом мы и сами находили дорогу, обходя строгие пропускные будки, сторожей и дежурных. Нырнешь в калитку большой паровозной воротины как в парилку. В это отделение машины ставились на срочный ремонт. Котлов не тушили, потому и было тут парно и дымно. В следующем отделении паровозы стояли холодные, частью даже разобранные. Что-то около них подстукивали, подкручивали, подпиливали деловитые промазученные слесаря. Такой же промасленный был и их мастер. Крохотным молоточком на тонкой метровой рукоятке он вызванивал паровозные части, светил в каждую щель свечкой и писал мелом по черным паровозным бокам корявые буквы, цифры и какие-то непонятные знаки.

В депо, однако, паровоза во всей его красе не увидишь. С поездом на перегоне, на скорости — вот где он красавец!

В лес мы ходили вдоль железной дороги. За ягодами, за грибами, за дровами — всё с поездами рядом. По свистку, по «дыханию» издали узнавали, пассажирский идет или грузовой. А как вывернется он из-за елок, тут и вовсе не ошибешься. Грузовой паровоз — черный, пассажирский — зеленый на больших красных колесах.

Во время войны был у нас даже «свой» бронепоезд. Однажды смотрим — стоит в деповском тупике! Вообще-то это был не весь бронепоезд, только бронированный паровоз. И без пушек, и без пулеметов. Все равно это очень здорово. Броня была изранена: на тендере чернели рваные пробоины, не счесть вмятин и мелких осколочных дырок. По обгорелой краске уже поползла ржавчина. И все-таки это была военная боевая машина. Запасной тупик — место безлюдное, и мы почувствовали себя здесь полными хозяевами.

Экипаж сформировался сразу. Кто первым увидел бронепоезд, стал машинистом, нашлись помощники, кочегары, пулеметчики. Рано утром свистели друг у друга под окнами и, словно по тревоге, бежали к своей машине. Открывали тяжелые скрипучие двери и люки, занимали места и на всех парах летели в бой. Передний и задний пулеметные отсеки с паровозной будкой были соединены специальным телефоном: железные трубки с воронками на конце. Крикнешь — всюду слышно. Рукоятки управления сдвинуть было невозможно — приржавели намертво. Однако мы хватались за рукоятки и колесики точно в той последовательности, как это делали наши отцы.

Машинист командовал: «К бою!» И мы до хрипоты кричали, изображая взрывы снарядов, свист мин и пулеметные очереди, гудели и шипели по-паровозному.

Через неделю так же внезапно, как и появился, бронепоезд исчез. Говорили, что его увезли на завод «раздевать»: война кончилась, и броня паровозу была уже ни к чему.

Паровозы, паровозы… Одно дело, смотреть на них издали, любоваться красотой живой, горячей машины, другое — встать рядом с машинистом у пышущей жаром топки, когда разбегаются глаза от всевозможных краников, рукояток, вентилей, манометров. И не поезд мимо тебя, а придорожные елки да телеграфные столбы несутся навстречу, сама дорога стелется под колеса твоего паровоза.

Лет двенадцать мне было, когда отец впервые взял меня с собой в поездку. Ехали мы долго — целый день. Останавливались часто. То для пополнения воды, то для чистки топки, то для скрещения со встречными поездами. Обязанности между членами паровозной бригады были распределены до мелочей, без дела не сидел никто. Машинист вел поезд, словно играя рукоятками и колесиками, которые крутил не глядя на них, неотрывно наблюдая за дорогой. Кочегар шуровал в тендере, пододвигая все новые порции угля на лоток. Помощник черпал с лотка широкой совковой лопатой уголь и швырял в топку. Делал он это как-то особенно красиво: резким движением останавливал лопату у самой топки, и уголь прозрачным веером разлетался по всему огненному поду. Набросав одному ему известное количество угля, он через некоторое время шуровал в топке длиннющей кочергой, которую паровозники называют резаком. Помощник подкачивал воду в котел фыркающим и булькающим насосом. Управившись, он высовывался в окно и смотрел, как и машинист, на бегущую навстречу дорогу. Колесный перепляс гулко напрессовывался в будку, разговаривать было почти невозможно. Машинист с помощником «переговаривались» жестами.

Нашлось на паровозе дело и для меня.

«Будешь прихлопывать», — сказал помощник. Дверка топки состоит из двух тяжелых литых половинок. На маленьких колесиках по специальному желобу они раздвигаются в противоположные стороны, для этого надо с силой потянуть за блестящую толстую и довольно горячую рукоятку. Я должен был в такт движениям помощника открывать и тут же захлопывать дверцы, чтобы топку не остудить и не так жарко было помощнику, стоящему буквально в метре от огненной топки.

Работа оказалась нелегкой: похлопаешь минуту-две, и рука отваливается. Чуть передохнешь, и снова «давай-давай». Впереди — дорога, сзади — поезд тяжелый, угля в тендере много, надо пар держать отменный, чтобы мелькали километры, как положено по графику.

Вечером, когда приехали на конечную станцию и сдали дежурному кочегару паровоз, первым делом пошли в столовую. Думал, не наемся. Потом — душ, чистая прохладная койка, тишина. Закроешь глаза, и поплывет дальний лес, поле, придорожные елки, столбы, путейские дома и будки. Засеменят и сольются в сплошную серую ленту шпалы, и лишь блестящие рельсы, как ручейки, заструятся ровно, поворачивая там, где надо повернуть поезду.

В обратный путь выехали рано утром. Медленно и сонно начинался день. Голубые и зеленые краски льняного поля проступали сквозь тающий туман, как на переводной картинке, все ярче и ярче. Серое небо сначала порозовело и уж только потом выпустило из-за кромки дальнего зубчатого леса солнце. Оно было огромное и красное. Выкатывалось лениво, тоже будто не проснувшись. Было красиво и торжественно. И тихо, если отключиться от паровозных звуков. Наверно, так же красиво и просторно начинается день где-нибудь в открытом море. По росистой траве волнами стлался пахучий паровозный пар.

Мы ехали домой…

Я для себя решил: иду в машинисты. Как отец. И как дед.