ПОДЗЕМНАЯ ОДИССЕЯ

ПОДЗЕМНАЯ ОДИССЕЯ

1

В тридцати километрах от Луганска, на шахте имени XIX съезда КПСС треста «Ленинуголь», в лаве крутого падения четвертого участка произошел обвал породы. Все люди, находившиеся в зоне катастрофы, выскочили к штрекам и быстро поднялись на поверхность земли. Только двум забойщикам — Анатолию Шурепе и Александру Малине — не удалось выбраться из лавы.

Никто не знал, в каком месте они находились, в каком уступе лавы добывали уголь, и, как это бывает в атмосфере беды, начали возникать различные спасительные догадки. Кто-то высказал предположение, что Шурепа и Малина ушли из лавы и поднялись на-гора до конца смены — иногда они так поступали, — а стало быть, и до обвала. Но лампочек Шурепы и Малины на месте не оказалось, да и ламповщица Паня не видела забойщиков в раздевалке. Но, может быть, они, не переодеваясь, ушли домой? Это казалось невероятным, но в таких случаях даже невероятное кажется возможным. Послали гонцов в поселки, где жили Шурепа и Малина, но этим только взволновали их семьи — домой они не возвращались. Жены и дети побежали к шахте, за ними — друзья, соседи, да и семьи всех других шахтеров дневной смены. Тревога неслась по шахтерским поселкам, от дома к дому, от семьи к семье. Сомнений не было — Анатолий Шурепа и Александр Малина остались под землей. Их надо было найти. Мало того — если они еще живы, то к спасти.

Естественно, что лучшие и опытнейшие забойщики начали прорубать проход в лаве крутого падения, на которую только что обрушились громадные массы породы. Казалось, что достаточно одного лишь прикосновения руки, чтобы новая подвижка породы, новый обвал похоронил здесь и тех, кто осмелился вступить в поединок с невидимыми и грозными силами стихии.

Через семнадцать часов опаснейшего и непрерывного труда был обнаружен Анатолий Шурепа, а еще через пятьдесят четыре часа спасли и Александра Малину.

Три дня и три ночи весь шахтерский поселок, все горняки и их семьи, все, кто имеет даже самое отдаленное отношение к тяжелому труду углекопов, жили судьбой двух человек, оставшихся под землей. Три дня и три ночи не стихала битва за их жизнь. Три дня и три ночи люди шли по узкой тропе, проложенной между страхом и бесстрашием, надеждой и отчаянием, отвагой и унынием. Двадцать шесть забойщиков с величайшей осмотрительностью и мужеством прорубали себе дорогу, ползли все вперед и вперед, все вверх и вверх по крутым, почти отвесным пластам угля и земли, прокладывали себе путь пневматическими молотками, которые выключались только для того, чтобы прислушаться: не кричит ли кто-нибудь, не зовет ли на помощь, не стучит ли по крепежным стойкам?

За движением этих людей не следили журналисты. По их следам не мчались кинооператоры на своих стремительных машинах, по их пятам не ползли люди с телекамерами или хотя бы с узкогорлыми микрофонами.

Вот почему мне приходится с придирчивой скрупулезностью восстанавливать все детали тех дней на шахте, минуту за минутой, час за часом разматывать клубок событий. И, дойдя до первой ниточки, рассказать обо всем, что произошло на шахте, где трудились и трудятся Анатолий Григорьевич Шурепа и Александр Захарович Малина.

2

Второй месяц на Луганщине стояла нестерпимая жара. Над степью повисло пыльное облако, солнечные лучи пронизывали его багровым светом. То ли от утренней дымки, то ли от пыльной завесы, застилавшей горизонт, но весь окружающий мир приобрел какие-то причудливые очертания. Издали казалось, что даже терриконники, эти извечные спутники донецкого пейзажа, плыли в раскаленном воздухе, подобно айсбергам в безбрежном море. Впрочем, это представление быстро исчезало — дорога поворачивала в зеленые горняцкие поселки, в тенистые шахтные дворы, где были даже устроены фонтаны. «Новые шахты, — бросил Алексей Иванович, скептически настроенный водитель нашей машины, — на земле вроде парка культуры — фонтаны, цветы, а под землей все тот же уголь…» — «Ну, не тот же, — возразил ему молодой трестовский инженер, ехавший по своим делам на шахту, — теперь и под землей чисто, светло, электропоезда, комбайны…»

Алексей Иванович усмехнулся, у него были готовы возражения, но он явно не решался вступать в спор с инженером в присутствии приезжего человека. Но, помолчав минуту или две, он все же не без иронии спросил:

— Это где же светло и чисто? На «Сутагане»? На четвертом участке?

— Ну, «Сутаган» — это старая шахта, да и она изменилась. А четвертый участок — что о нем говорить? Он кончился.

— Беда помогла. Беда всех уму-разуму учит, — заключил Алексей Иванович, и инженер кивнул головой. Алексею Ивановичу было лет пятьдесят, он вырос в этих местах, всех и все знает, обо всем у него есть свое мнение, на все события свой взгляд, обычно не совпадающий с общепринятым. Было у него свое суждение и о событиях на шахте имени XIX съезда КПСС.

— Я эту шахту называю по-старому — «Сутаган». Новое название трудно привыкается — «Сутаган» и «Сутаган».

— Что такое «сутаган»?

— Говорят, по-татарски — котел с водой. Это верно, здесь под землей много воды. Трудно вам передать, как вода мучает здесь шахтеров.

Молодой инженер подтвердил, что приток воды в шахте достигает полутора тысяч кубометров, для ее откачки действуют двенадцать мощных, 300-кубовых насосов. Алексей Иванович напомнил, что в 1959 году вода залила шахту. На двадцать один день прекратилась добыча угля, люди день и ночь откачивали воду.

— Это легко сказать — двадцать один день откачивали воду, — сказал Алексей Иванович, — а если себе представить, что люди сутками стояли по пояс в воде, — насосы выходили из строя, а люди наши — разве они могут устать? Иных начальник шахты силой выводил на поверхность. Ведь это и опасно — утонет и не найдешь. А шли, рисковали жизнью, не за деньги, по своей воле. Вот бы ту тонну угля, которую добыли после затопления, выставить где-нибудь в Москве — поклонитесь, мол, люди, этому углю — он дороже золота или каких-нибудь там драгоценных камней. Вот она какая, шахта «Сутаган».

Алексей Иванович плавно затормозил машину, — опытный мастер своего дела, он все делал как бы автоматически, — свернул на проселок и вскоре остановился у стареньких надшахтных построек.

— Это так называемый четвертый участок шахты «Сутаган», — сказал молодой инженер и повел меня к стволу.

Я давно не был на шахтах с круто падающими пластами и поэтому удивился, когда узнал, что по-прежнему люди спускаются здесь и поднимаются пешком, по лестнице. Триста ступенек вниз, триста ступенек вверх. Шахтеры к этому привыкли, это обычные условия спуска и подъема людей. Мой спутник, горный инженер, уверяет, что «ничего другого здесь не придумаешь».

Конечно, дело было не только в этой бесконечной лестнице, по которой нелегко подниматься после трудовых шести часов под землей, но и в примитивности всей шахтенки, которую «разжаловали» в участок.

Это была старенькая, так называемая «местпромовская», шахта. Еще во время войны, когда крупнейшие шахты Донбасса только-только восстанавливались, добывали уголь на таких, в сущности, кустарных участках. Для местных нужд, как тогда говорили. Это объяснялось суровой необходимостью послевоенного времени. Потом начали действовать крупные, механизированные шахты, а примитивные шахтенки передали местной промышленности. Другие люди, другие шахтеры спускались и поднимались по тем же тремстам ступенькам, добывали уголь, и все это считалось временной, вынужденной мерой. А чего только советские люди не сделают, когда их призывают «во имя интересов дела». Правда, иногда шахтеры допытывались — до каких пор будет действовать эта шахтенка? Но добыча этой «шахтенки» хоть и не очень большая, но все же планировалась, подсчитывалась, учитывалась, попадала в широколистые сводные планы; где, соединившись с другими подобными цифрами, вырастала, приобретала характер этакого солидного угольного потока.

Потом — «местпромовская шахта» была превращена в четвертый участок шахты имени XIX съезда КПСС, начал разрабатываться проект ее реконструкции и механизации, но добыча угля не прекращалась. По-прежнему четыре раза в сутки спускались и поднимались смены опытных и лучших забойщиков. Каждое утро к суточному рапорту о добыче угля прибавлялись и плоды трудов забойщиков четвертого участка, который, в сущности, давно надо было закрыть. В это время шахту, да и не только шахту, взволновала тревожная весть: на четвертом участке произошел обвал породы, два человека остались под землей.

3

Анатолий Григорьевич Шурепа поднялся после утренней смены. Теперь он уже добывает уголь на другом, хорошо оборудованном участке. «Я быстро переоденусь», — сказал он и ушел в душевую. Я посмотрел ему вслед, удивился: в шахте, при свете неяркого фонаря, он производил впечатление человека могучего телосложения, этакого богатыря с отбойным молотком, а теперь, когда он снял каску и шахтерскую тужурку и пошел к душевой, его фигуру никак нельзя было назвать богатырской. Чуть выше среднего роста, худощавый, лысеющая голова. Потом я увидел то, что скрывал толстый слой угольной пыли, — загорелое лицо. Он только что приехал из Крыма, где отдыхал в шахтерском санатории.

Он почти все время улыбается, и мало-помалу так привыкаешь к этой улыбке, что уже трудно представить без нее Анатолия Шурепу. Сперва казалось, что забойщик радуется хорошему дню, встрече с друзьями, удачной трудовой смене. Но потом я убедился, что дело не только в этом, а в характере Шурепы, в щедрости его души. Каким-то внутренним светом освещается его лицо, когда он говорит, вспоминает, слушает.

— Вот как это было, — обрывает Шурепа разговор о жарком дне и вагонетках угля, добытых сверх нормы. — Вот как это было, — повторяет он и начинает чертить кусочком карандаша на ученической тетради в клетку схему лавы крутого падения четвертого участка. Но руки, почерневшие от загара и угольной пыли, шесть часов сжимавшие пневматический молоток, топор, пилу, не могут удержать карандаш. На помощь приходит начальник участка Иван Влахов, возглавлявший один из отрядов спасения, — он подает Шурепе авторучку. Вот схема той самой лавы, по которой только что прошли, пролезли, а кое-где и проползли.

Представьте себе отвесную скалу высотой в тридцатиэтажный дом, скалу, подобную одному из высотных зданий Москвы. Если скала эта находится над морем, или горным ущельем, или пропастью, то подъем на ее вершину требует от альпинистов исключительного мужества и мастерства. Но допустим, что альпинистам нужно было бы не только подняться по скале, но и добывать в ней камень, уголь, руду. Тогда пришлось бы вырубать в скале уступы, создать своеобразную лестницу, каждую ступень укреплять, следить за каждой трещиной, оберегаться обвалов с верхних ступеней — словом, трудиться в атмосфере необычайного и постоянного напряжения. Теперь надо ту же отвесную скалу высотой в тридцатиэтажный дом опустить на сто двадцать пять метров под землю. И условия труда, сложность обстановки, напряжение увеличатся во много раз. Ведь дело надо иметь с углем и породой, которые в любую минуту могут выйти из повиновения и обрушить всю свою силу на человека.

Мы восхищаемся искусством и бесстрашием альпинистов, карабкающихся со своими альпенштоками по отвесной скале, повисшей над ущельем. Но еще большие отвага и мастерство потребовались от шахтеров, когда они — шаг за шагом, уступ за уступом — поднимались по отвесной «угольной скале», закрепляли каждый пройденный метр, а потом каждую ступень, каждый уступ превращали в своеобразный плацдарм, с которого начиналось новое, бесстрашное, упорное, вернее даже — буднично-героическое проникновение, вгрызание в глубь угольных пластов.

Эта грубая и, может быть, с точки зрения шахтера, весьма упрощенная схема изобилует очень многими техническими деталями. Но в самой общей форме именно так представляется мне лава крутого падения в четвертом участке шахты имени XIX съезда КПСС. Именно в такой лаве, в таких условиях трудились Анатолий Шурепа и Александр Малина. Да и не только они, но и другие забойщики, которые выскочили из лавы в момент обвала, а потом вернулись, чтобы спасти товарищей.

Шурепа чертит на листке бумаги отвесную лестницу из девяти ступеней. Это обычные уступы, возникающие в лаве крутого падения. В каждом уступе — костры-срубы, стойки, надежные крепления. Девять ступеней-уступов поднимаются на восемьдесят метров. Угол падения достигает здесь девяноста градусов. Размер уступа? Примерно семь метров вверх и два метра в глубь забоя. Иван Влахов, начальник участка, чертит схему такого уступа, широкой ступени на отвесной лаве. «Вот, — говорит он, — шесть-семь метров вверх, по вертикали, и два метра вглубь, по горизонтали». В каждом уступе возникает удобная и просторная площадка, где можно расположиться, стоять, сидеть, работать, отдыхать. Сюда подают воздух, подается крепь; отсюда уголь спускается в нижний штрек, в вагонетки, которые поднимаются вверх, на-гора?, весьма примитивной, но все же лебедкой-подъемником.

— Так вот, в пятом уступе я в тот день добывал уголь, — сказал Шурепа.

В час дня Шурепа пришел в этот уступ со своим молотком, топором, пилой, приготовил крепь, удобно расположился и начал делать то, что он привычно делает вот уже больше четверти века, — вгрызаться в податливый и щедрый угольный пласт. Правда, когда Шурепа закрепил выработанный участок и с озорным чувством превосходства лишний раз ударил топором по стойке — чуткое ухо забойщика уловило какие-то непривычные звуки. Будто кто-то кряхтел, вздыхал, скрипел под землей. Или ему это только показалось? Он еще раз ударил, еще раз прислушался: нет, должно быть, его сосед в восьмом уступе — Александр Малина — уронил пилу. Потом пневматические молотки все заглушили. Шурепа усмехнулся над своей тревогой и продолжал трудиться.

И только в седьмом часу вечера, когда смена уже близилась к концу и, по расчетам Шурепы, норма дневной добычи была не только выполнена, но и перевыполнена, в эту минуту душевного удовлетворения забойщик опять услышал могучее кряхтенье, треск, вздох. И сразу же увидел несущийся на него поток породы. Будто весь сто-двадцатиметровый пласт земли, отделявший его от людей, солнца, поверхности, двинулся на него всей своей безмерной тяжестью. Шурепа крикнул: «Малина!» — но голос показался ему едва слышным. Он снова позвал, никто ему не ответил, и, то ли поддаваясь неясному чувству страха, то ли сознавая, что лучше всего быть в эту секунду поближе к откаточному штреку, — Шурепа прыгнул в четвертый, а потом в третий уступ. Вспомните, что высота такой ступени уступа превышает шесть метров, и прыгать, да еще в такой обстановке, не очень-то легко и просто. Но Шурепа уже преодолел первое, едва возникшее чувство страха и действовал спокойно, уверенно и быстро. При этом он не переставал кричать: «Малина, наверх!» Ведь Александр Малина был моложе Шурепы и, может быть, не догадался, что надо попробовать пробираться к верхнему штреку, к которому Малине было ближе, чем к нижнему, откаточному.

В третьем уступе лавина быстро несущейся породы — глыбы земли, камни, куски угля — нагнала его, вырвала, сломала, превратила в щепки все крепления второго и первого уступов, засыпала выход из третьего. И всей тяжестью надавила на крепления, за которыми притаился Шурепа. Новый треск заставил его вздрогнуть. Неужели конец? Он бросился в угол третьего уступа, пригнулся и в это же мгновение те стойки, под которыми он до этого стоял, рухнули, и тысячетонные массы породы приблизились к углу уступа. Лампочка еще горела, и Анатолий Григорьевич привычным взглядом осмотрел угол, который его спас. Примерно полтора метра в длину, метр в ширину. Шурепа попробовал подняться, но каска его уткнулась в стойку. Стоять нельзя, можно только сидеть на корточках.

Шурепа уже не кричал и никого не звал. Он понимал, что теперь его никто не услышит. Должно быть, все другие забойщики находятся в таком же положении, как и он, или же успели выскочить, опередить лавину породы, которая нагнала его и отрезала от всего мира.

В руках у него была только пила — отбойный молоток и куртку он бросил, когда бежал. Он взглянул на светящийся циферблат — семь часов: лампу он погасил — надо беречь аккумулятор. Темнота сразу вызвала щемящую тоску, и он снова зажег свет. Вот куда его загнала та самая донецкая земля, которая больше четверти века кормила его, приносила радость труда и жизни, с которой у него были связаны все волнующие воспоминания детства и юности, все встречи с Евдокией, потом ставшей его женой. Шурепа любил эту землю, хоть была она и пыльной, и суровой, а труд шахтерский никак нельзя было назвать легким. Да и развлечений здесь никаких не было — кино, клуб, поездки к Донцу, рыбалка. Вот и всё. И все-таки Шурепа не хотел покидать ни свой шахтерский поселок имени Орджоникидзе, ни этот клочок земли, который теперь сыграл с ним в этот предвечерний час такую злую шутку.

Шурепа снова погасил лампочку, приучил себя к темноте. Сперва он смотрел на циферблат часов, но постепенно заставил себя не делать этого: каждая минута тянулась бесконечно, и через полчаса он уже возненавидел казавшиеся неподвижными светящиеся стрелки.

Изредка он включал лампу, но делал это только для того, чтобы еще раз убедиться — никакой возможности выбраться отсюда нет. Во всяком случае, без чьей-то помощи. Старый и опытный горняк, Анатолий Григорьевич знал самые различные случаи обвала породы. В то время, когда он только начинал трудиться под землей — это было в Макеевке, в 1930 году, — рассказы о подобных катастрофах, о завалах, в которых люди просиживали много дней, о подземных взрывах и пожарах будоражили его воображение, волновали родных Анатолия Шурепы. Но мало-помалу романтика горного дела одержала верх, он спускался в шахту с горделивым чувством человека, вкусившего сладость власти над стихией. Потом — это уже случилось перед самой войной — он с тремя другими шахтерами просидел три дня и три ночи в завале. Без воды, без пищи, без света. С одной уцелевшей шахтерской лампочкой. Тогда расчистили сорок метров штрека и спасли их. Тогда он еще был молодым забойщиком, и его поразило необычайное спокойствие его друзей. Один из них вычертил ножом на стойке путь спасательной команды. «Вот здесь они пробьют ход, а если штрек засыпан — пройдут так…»

Все это Анатолий Шурепа вспомнил теперь, через двадцать с лишним лет, когда он один, без друзей, оказался в маленьком «закутке», где можно было только сидеть на корточках; ни стоять, ни расправить плечи, отяжелевшие от неудобного положения, он не мог. Это огорчало его больше всего. Земля, загнавшая Шурепу в этот «закуток» в третьем уступе лавы, лишила его самого главного — способности сопротивляться. Что же он должен, сидеть и ждать смерти? Или смириться с мыслью, что какая-нибудь новая волна, новая подвижка породы придавит и похоронит навсегда и никто даже не сможет его найти? Впрочем, таких случаев никогда не было. Живым или мертвым, но в шахте всех находят, под землей никто не остается. И уже через час или два к Шурепе вернулось то спокойствие, та спасительная вера в людей, которые не раз выводили его из беды.

Шурепа мысленно представил себе, что теперь происходит на поверхности шахты, как волнуются и суетятся люди, как формируются спасательные бригады, как они пробиваются к нему. Ему даже показалось, что он слышит стук молотков. К сожалению, только показалось. Зная, с какой гулкостью передается каждый стук под землей, Шурепа ударил камнем по стойке. Сперва осторожно, потом смелее, с большей силой. Но ему никто не отвечал. Наоборот, после каждого удара возникала необычайная, какая-то давящая тишина. Он перестал стучать. Просто сидел и ждал. Но его начинало клонить ко сну — Шурепа взглянул на часы — двадцать минут одиннадцатого. Именно в это время он обычно выключает телевизор, ложится спать, если ему надо идти в утреннюю смену. Да, это обычный час. «Пора выключать телевизор и ложиться», — усмехается Шурепа. Ирония не покидала его и здесь, в этом мрачном подземелье. Что ж, это хорошо. Только здесь спать нельзя. Он запрещает себе даже дремать. Он может пропустить тот спасительный шорох, или стук, или даже далекий призыв, который возвестит о приближении друзей. Если они пойдут по нижнему штреку, то до третьего уступа не так уж далеко. Все дело в состоянии породы — успокоилась ли она? Как будто никаких новых обвалов или подвижек не было. Только бы не пропустить условный стук по стойке или привычную дробь отбойного молотка. Только бы не уснуть.

Но, по-видимому, он все-таки задремал. Шурепа очнулся от явственного стука. Он прислушался — где-то сбоку. Потом далекий, едва слышный говорок отбойного молотка. Шурепа улавливал секундные перерывы и ударял по стойке. Он опасался, что пройдут мимо — ведь в момент обвала он был в пятом уступе, там его могли искать, туда могли пробиваться. Но сигналы все-таки были услышаны. Молоток приближался. Шурепа взглянул на часы — без четверти десять. Утра или вечера? Конечно, утра. Не мог же он проспать целые сутки.

И совсем неожиданно в боковой стенке появилось отверстие, маленькое, едва пролезла рука.

— Я здесь! — крикнул Шурепа.

— Здоров? — спросил его Степан Онуфриенко, забойщик, друг, один из двух братьев Онуфриенко. — Здоров? — повторил Степан, так как Шурепа не ответил.

— Здоров, здоров.

— А где Малина? — это уже спрашивал Марк Дудка, начальник участка капитальных работ.

— Не знаю, он был наверху, — ответил Шурепа.

Онуфриенко расширил отверстие, пролез к Шурепе, хотел помочь ему, но тот сам выпрямился и зашатался. Его взяли под руки, врач дал ему глоток воды и повел к выходу, наверх, где его ждала жена Евдокия Тимофеевна, да и все шахтерские семьи со всех окрестных горняцких поселков.

— А где же Саша? — бросилась к Шурепе жена Малины, Нила Петровна, по ее смуглому красивому лицу текли слезы.

— Не видел, но думаю, что жив, — ответил Шурепа, чтобы ее успокоить.

Она вскрикнула, заголосила и упала на чьи-то руки.

4

Теперь я еду к Ниле Петровне и Александру Захаровичу в гости. «Они живут в поселке Белый, у самой реки, километров десять, не больше. Спросите Малину — их все знают, покажут», — напутствовал молодой инженер.

Алексей Иванович, предложивший подбросить меня, нетерпеливо прибавил газ, открыл двери машины. Я вскочил почти на ходу, и мы помчались по ровному асфальтированному шоссе.

— У меня брат там живет, тоже шахтер, забойщик, — вот и побываю у него, — объяснял Алексей Иванович свое желание съездить со мной в поселок Белый.

— Старший брат?

— Какое там, — младший, Николай. Ведь когда-то звал меня: «Иди, Алексей, в забойщики». А я не пошел, хотел по земле ездить, а не под землей ползать. Вот и получилось — Николай уже на пенсии, а я еще баранку кручу. И еще семь лет крутить. Шахтерам — почет, льгота. А чем я хуже? Разве баранку крутить легко?

Алексей Иванович и сам не был убежден, что водителей легковых автомашин надо было приравнять к забойщикам по срокам выхода на пенсию. Но в нем явно пробуждается спорщик, и объектом он на сей раз избрал своего младшего брата.

— И представьте себе — не хочет уезжать с шахты. Домик себе построил, живет с женой и никуда ехать не хочет. Что ему этот уголь, медом намазан, что ли? Зову его в Луганск — не хочет. Держит что-то, не оторвешь.

Я еду и думаю об этом великом «что-то». Как много прекрасных дел свершили люди во имя этого «что-то», на какие подвиги шли, с какими жертвами и лишениями мирились, какой силой духа поражали мир. И всему «виной» это застенчивое, невыразимое, таинственное «что-то».

— Я думаю, что и вам, Алексей Иванович, живется не так уж плохо, если зовете к себе брата. Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь. Прямо скажу вам — неважно живем.

— А что так?

— Ну, не то, нехорошо. И объяснить даже не могу, ну, неважно.

— В чем же эта неважность?

Но Алексей Иванович замолчал. Разговор явно не клеился.

— Дом у меня хоть и новый, — продолжал Алексей Иванович, — но тоже, скажу вам, неважный — черепицы не достал.

— Сколько же комнат у вас?

— Ну, это неплохо, четыре комнаты.

— А семья?

— Теперь двое — я и жена. А до этого жили втроем, мать жены, попросту говоря — теща, с нами была. Хорошая женщина, до ста одного года дожила.

— И сад есть?

— Ну как же без садика? Что ж мне, на базар за яблоками ходить? Или за вареньем?

— Не хватает еще и своего чая, — пробую я пошутить.

— Чай? Кто ж его пьет? Что мы, узбеки, что ли?

— А что же вы пьете?

— Компот. Сварим ведро, в холодок поставим и пьем целый день. Сладко, вкусно, полезно. А чай? Что в нем? Горечь и отрава… Вот и поселок Белый, — кивнул головой Алексей Иванович.

Мы подъехали к реке, свернули в узенький переулок и остановились у дома Александра Малины.

Малина еще не работал. После лечения в больнице и в санатории на Южном берегу Крыма он продолжал отдыхать дома.

Мы садимся с ним к столу, в большой комнате прохладно и тихо. Он задумывается, потом тихо говорит:

— Попробую вспомнить все, что со мной там было. Это началось в седьмом часу вечера. Я был тогда в восьмом уступе.

Как и при встрече с Шурепой, я не сразу привыкаю к мысли, что именно этот молодой, низкорослый, худощавый человек просидел три дня под землей и выдержал все испытания, которые выпали на его долю. Неужели это и есть Александр Захарович Малина? И опять мои представления о богатыре забойщике кажутся смешными. Лицо у Малины совсем юношеское, волосы у него подстрижены «под машинку», одет он в легкую, плотно облегающую майку-безрукавку, в руках у него стопка тетрадей и учебник. С полным основанием можно было подумать, что передо мной сидел юноша, только вступающий в жизнь, неторопливо рассказывающий о событиях, происшедших не с ним, а с каким-то другим человеком по фамилии Малина.

Он вспоминал какие-то детали, находил в своих мыслях и поступках только смешную сторону, признался, что раньше он тоже не верил, что человек может выдержать такое длительное пребывание под землей. Он как-то сразу оживился, будто набрел на волновавшую его мысль:

— Понимаете, в степи, в лесу, на море, в горах можно пробыть долго, и даже без воды и пищи. А вот под землей — это другое дело. Не то что смерти боишься — у меня и мыслей таких не было, — а как-то тоскливо и обидно. Кругом только уголь и порода, одиноко, трудно передать. Мне и теперь, когда вспоминаю, жутковато становится. Но тогда я все эти мысли гнал. Если бы меня страх одолел — конец. Ну, может быть, живым остался бы, но ума бы лишился. Иным кажется, что самое трудное это то, что я сидел там без воды, без пищи — как говорится, в холоде и в голоде. Нет, все это можно перенести. И не три дня терпеть, а даже больше. Но не в этом дело. Главное — это одиночество, всякие мысли, от которых все переворачивается. Ну, представьте себе, что вы просидели три дня в гробу, под землей. И неизвестно — доберутся до вас, вытащат или нет… Или заживо похоронят…

Малина закурил, прошелся по комнате, потом вернулся к столу и, как бы извиняясь, сказал:

— Давайте по порядку, а то я все забегаю вперед… Так вот, начнем с той минуты, когда я добывал уголь в восьмом уступе и услышал какой-то треск. Поднял голову — вижу, на меня ползет порода, ломает стойки, крепь, мчится все быстрее и быстрее… Я отскочил, лавина прошла где-то сбоку. Признаться, я не сразу понял, что это сама смерть проплыла мимо меня и, как говорится, только ручкой помахала. Не скучай, мол, я еще к тебе вернусь. И действительно, вторая волна, второй поток, уже побольше и посвирепее, надвигался на то место, где я стоял. Кругом грохот, треск, гул. Я прижался к средней стойке, думаю — не может быть, чтобы я так глупо и неожиданно погиб. Это я теперь так долго рассказываю, а тогда, в восьмом уступе, все делалось и думалось в доли секунды.

И сразу же возникло решение — подняться на девятый уступ, а оттуда в вентиляционный штрек, через который надеялся пробраться на поверхность. Откуда только силы взялись? Не успел подумать, а ноги уже сами вскочили. Это все-таки почти семь метров высоты, больше двухэтажного дома. Не зря я в школе и в армии занимался спортом, на брусьях и турнике. Схватился за крепь, выскочил наверх. Потом осторожно начал пробираться на вентиляционный штрек. Вот тут я понял, что дела плохи. Весь покрылся холодным по?том. Понимаете ли вы, что это значит, когда под ногами все куда-то расползается, ступишь ногой, а земля уходит куда-то в глубину, — и все-таки я решил ползти вперед, по штреку. Ну конечно, это уже был не тот просторный штрек, к которому все мы привыкли. Приходилось осторожно ползти, мне казалось, что тело от этого не такое тяжелое. Да и во весь рост встать нельзя, все переломано, рельсы перегнуты, перекорежены. Потолок штрека как-то опустился. Впереди еще было маленькое отверстие. Остановился, думаю — что там? Лезть дальше или нет? А куда же еще, если не туда? Посоветоваться не с кем, стою на коленях перед этим маленьким отверстием и гадаю: что там меня ждет? Должно быть, я лишнюю секунду колебался. На моих глазах это отверстие захлопнулось, сжалось, а передо мной выросла гора породы, сломанных стоек, и — что самое страшное — все это начало куда-то сползать. Я отскочил, вернее — отполз назад. Осторожно встал, а гора эта все время на меня находит. Хоть сила это большая, все на своем пути крушит, но не такая стремительная, как в первую минуту обвала. Я уже не знаю, откуда у меня такая решимость взялась, но я вдруг осмелел, прыгнул обратно в восьмой уступ.

Правда, более опытные забойщики мне потом говорили, что этот прыжок мог быть последним. Но и я ведь не первый день в шахте. Начал я еще в 1949 году, проходчиком. А надо вам сказать, что проходчик очень тонко и чутко улавливает все подвижки породы. Или как у нас говорят, «хорошо чувствует породу». Ведь проходчик — это вроде следопыта, или разведчика, или минера. У него постепенно вырабатывается острый слух, зоркий глаз, у него свои приметы, свои представления об опасности, своя воля на риск и страх, свое право на совет с самим собой. Не знаю, поступил ли я правильно, что на секунду задержался и не прыгнул в узкое отверстие в вентиляционном штреке, но мне и тогда и теперь кажется, что лезть туда не надо было, хоть это и был единственный путь на поверхность земли. Во всяком случае, Иван Влахов, который пробивался ко мне с бригадой забойщиков через этот верхний штрек, сказал мне: «Ты бы, Саша, не прошел, тебя бы там придавило — штрек был засыпан породой». А ведь все решалось в доли секунды.

Так и с тем прыжком в восьмой уступ. Конечно, это был риск. И все же я пошел на него, и не вслепую. Я подумал, что для спасения нужен какой-то «закуток», вроде плацдарма, как мы говорили в армии. (Я ведь успел уже в армии послужить, в танковых частях, заряжающим в танке. А для танкиста плацдарм — это немаловажное дело. После демобилизации из армии я вернулся на шахту, но уже стал работать забойщиком.) Так вот, в ту минуту я почему-то был уверен, что восьмой уступ может стать для меня таким «плацдармом».

Восьмой уступ я уже не узнал — все здесь было разрушено, только один угол еще сохранился. А порода все продолжала ползти, чуть тронешь кусок, а он летит вниз, за ним — тонны породы. Стойки превращены в щепки, только в моем углу крепь держится. Вот тогда-то я и решил «укрепить свои позиции». Как видите, шахтерские привычки и понятия у меня смешались с армейскими. Но это как будто неплохая смесь.

Вот она, может быть, и помогла мне в тот первый вечер под землей. Я решил задержать движение породы, создать более безопасное место, укрепить почву. Начал забивать стойку. Это, конечно, было нелегкое дело. Почва еще дышала, ползла, под ногами все было зыбко. Стойки надо было искать, доставать, вытаскивать. А кругом — ад. Все-таки установил двенадцать стоек, укрепил их. Потом я сел в углу отдохнуть и понял, что чем-то я себе помог. И угол мой стал более крепким, и порода перестала на меня ползти, да и «плацдарм» выглядел более «фундаментальным».

Потом где-то говорили или даже писали, что я один приостановил обвал, что будто бы направил движение породы в другую сторону, что я три дня вел борьбу со стихией. Как видите, все это было не так. Но те двенадцать стоек сыграли свою роль, и постепенно все начало вокруг меня стихать, успокаиваться, почва под ногами стала более крепкой. Словом, лава начала приобретать нормальный вид. И на душе стало веселее. Порода уже не угрожала мне, крепь не трещала, а, наоборот, защищала меня, я обосновался в «хорошем и крепком углу», где можно было стоять, сидеть, даже двигаться — три шага вперед, три шага назад. Что еще нужно человеку? Правда, не было ни воды, ни пищи, ни возможности выйти из этого «закутка». Но я надеялся, — нет, нет, я был твердо уверен, что все придет — и еда, и помощь, и спасение. Если бы не эта уверенность — плохо бы мне пришлось.

Теперь я уже знаю, что в беде, в одиночестве, да еще под землей, самый опасный враг — дурная мысль. Чуть дашь ей волю, и начнет она точить, точить, сил никаких нет. И ко мне она, конечно, являлась. Не буду от вас таить — и не раз являлась. Мучила она меня нещадно, терзала так, что сердце начинало болеть. То вдруг вспоминались все обиды — кто не так сказал, кто обманул, а кто просто обошел в делах. Иногда человек помнит обиды с самого детства. Смешно, конечно, но это так. То мне казалось, что я вообще выбрал неправильный путь в жизни. Не надо было, мол, идти ни в проходчики, ни в забойщики. Особенно после армии, — ведь предлагали мне в танковое училище поступить или на стройку химического комбината. Зачем я полез под землю? Мысль эта больше всего одолевала меня. Я ведь не мог объяснить самому себе — почему именно я пошел в шахтеры? Сперва, конечно, хотел лучше заработать. Ну а потом? Ведь заработки и на заводах неплохие. А все-таки тянуло к шахтерскому труду, под землю, и ни о какой другой работе я и думать не хотел. Но почему? Какая сила таится в этом тяжелом и, как видите, далеко не безопасном труде? Должно быть, и у моряка, любящего море, являются такие мысли во время страшного шторма или в минуты большой опасности.

Я старался гнать от себя все эти мысли, но не всегда мне это удавалось. Ничего не скажешь, тоска, грусть — не лучшие спутники под землей.

Правда, было одно спасительное средство — я старался все чаще возвращаться к самым радостным событиям в моей жизни.

Первая встреча с Нилой, первые прогулки с ней, поездка в театр, наша переписка с ней. Хоть жили мы в одном поселке, а иногда посылали друг другу письма — для нас это было еще одной встречей. Вспомнился первый разговор о женитьбе, да и сама свадьба. Потом родилась Наташа, старшая дочь, ей теперь седьмой год. Вспомнилось, как подбирали ей имя, спорили — Наталья или Татьяна. Решили, что Наташа. Но если будет еще одна дочь, то назовем ее Татьяной. Три года назад она и родилась, вот она, моя Таня. И тогда, под землей, я вспомнил их игры, веселые шалости, катание на саночках, — словом, обычные развлечения. Но они приносили мне радость, отвлекали от мрачных мыслей. Потом я перебирал в памяти всех друзей. Школьных и армейских, — где они теперь, почему никогда не переписываются со мной? Хоть и я, конечно, хорош — сам никому из них не пишу. Так уж у нас бывает — новые друзья вытесняют старых. Старался представить себе — что теперь делают мои друзья шахтеры? Конечно, пробиваются ко мне, в восьмой уступ. Но откуда они знают, что я сижу в восьмом уступе? Так мысли приходили одна за другой. Время тянулось очень медленно, и я решил заняться делом. Сидеть и ждать — самое худшее.

Постепенно все вокруг успокоилось — во всяком случае, не было слышно ни треска, ни шума осыпающейся породы. Я встал, прошелся по «закутку», — под ногами я уже почувствовал твердую почву. Вот тогда-то я решил помочь своим друзьям — пробиваться к ним навстречу.

Я почему-то был убежден, что они расчищают верхний вентиляционный штрек. А убеждение это возникло по той же причине — мне казалось, что наверху все должны знать, где я нахожусь. Ближе всего к восьмому уступу через верхний штрек. Стало быть, и мне надо расчищать проход туда, к тому штреку. Какой им смысл, думал я, идти снизу вверх, навстречу обвалу, пробиваться восемьдесят метров. Если все уступы засыпаны, то им надо будет прорезать новые. За смену можно пройти только один метр — это обычная норма в лаве крутого падения. Четыре метра в сутки. Добраться до меня, считал я, можно, таким образом, только через двадцать суток, — нет, снизу вверх они никогда не пойдут. Я знал, что и начальник шахты, Иван Ефимович Левченко, и начальники участков, и мастера все эти расчеты знают не хуже меня. Ясно, что они выберут более ближний путь. Всего двадцать четыре метра, и не снизу вверх, а по штреку. Правда, засыпанному породой, но теперь-то ее можно очистить.

Так я тогда думал и, конечно, ошибся. Спасение ко мне пришло не с вентиляционного штрека, а с нижнего, мои друзья прошли не двадцать четыре метра, а восемьдесят. И это уже такой героизм, перед которым надо шапку снимать. До сих пор я не могу понять, как сумели люди, мои же друзья-забойщики, и стало быть, обыкновенные люди, совершить такой подвиг. Но об этом они уже сами вам расскажут. В особенности Марк Савельевич Дудка. Ведь я с ним не был даже знаком. Знал, что есть такой Марк Дудка, ничего особенного о нем не слышал. А он взял и сотворил чудо. Как это ему удалось — пусть он сам расскажет. А я буду продолжать…

Да, так вот, о моей ошибке. Я уже вам сказал, что, по моим расчетам, люди ко мне пробиваются сверху, и решил идти им навстречу. Взял лопату, вылез на штрек и начал прорезать в породе узкий проход. Ну, такой, чтобы я мог протиснуться, если стану боком. Иногда стучал лопатой, думал — может быть, услышат. Иногда кричал: «Я здесь, в восьмом уступе». Все напрасно — никакого ответа. Но я упорно продолжал рыть проход. Сил было уже мало. Сутки я ничего не ел и не пил. Дышать было тяжело — уже сказывался недостаток воздуха. А я все рою и рою, как крот. И — совершенно неожиданно для самого себя — упал. Пополз я обратно в «закуток». Отдохнул. Вспомнил, что в моей фляге еще оставался компот. Я всегда брал его с собой. Но фляги нигде не было. Ползал, ползал, искал — нигде фляги нет. А мысль о компоте уже не дает мне покоя. Конечно, не надо было о нем вспоминать. Да и была его там какая-нибудь капля. За обедом я почти все выпил. Но вот из-за этой капли я пролезал в девятый уступ, снова вылез к тому месту, где целые сутки рыл себе проход. Никакой фляги там не было. Потом померил — сколько сделал за двадцать четыре часа. Стыдно сказать — чуть больше метра. Я тогда так устал, что уже не замечал: мой проход постепенно осыпался, заваливался. Это я увидел потом, когда уже отдохнул. Все мои труды были напрасными. Вот тогда я впервые решил заснуть. Я присел, прижался к стойке, думал, при новом обвале она меня удержит. Но чуть задремал — сразу же вскочил. Становилось холодно, я был в одной рубашке. Тужурку свою я бросил, когда пробирался к штреку, поток породы ее, конечно, унес.

Поспал минут пять, не больше, а продрог так, что уже не мог сидеть. Вскочил, начал бегать. Три шага вперед, три шага назад. Чуть-чуть согрелся. Но все-таки садиться не стал. Больше всего хотелось пить. Вот, думал я, если выпить глоток того компота или даже какой-нибудь болотной водицы — я снова окрепну и смогу рыть себе проход. Но ни компота, ни воды не было. От всего этого и от всех тяжелых мыслей я начал сдавать. Да, так я почувствовал. Будто потерял надежду или усомнился в возможности спасения. Хорошо помню эту минуту. Можно сказать, что это была очень трудная минута.

Я стою в своем закутке и думаю. Вот голод, жажда, усталость, одиночество меня сломили. Я сдался, покорился судьбе. Будь что будет. Это и есть страх. Страх меня победил и уже теперь не выпустит, будет держать, пока не погубит. Да как тебе не стыдно, Александр, как ты людям в глаза посмотришь? Так я в ту минуту думал. Как будто рассуждал не с самим собой, а с кем-то другим, который находился рядом и вдруг поник головой, проявил слабость. И стало мне смешно: что я, с ума схожу, что сам с собой разговариваю. Вот тогда-то я установил для себя режим. Полчаса отдыхать, дремать, спать. Хоть и холодно, но «организм не должен доходить до крайней степени усталости». Эту фразу мне когда-то говорил старшина в армии. Может быть, он и прав.

После получасового отдыха надо час работать. Это может показаться странным — какая там работа. Но вот я себе находил дело. То очищал «закуток», то приводил в порядок уступ, то снова рыл проход, то собирал щепки, мусор, обломки крепи. Потом снова полчаса отдыхал, дремал, даже можно сказать — спал. Просыпался от холода, и удивительно — точно через полчаса. Вообще-то вы знаете, что у рабочего человека где-то в голове помещается будильник. Я, например, всегда просыпаюсь в назначенную минуту. И тогда я просыпался и сразу же — тоже полчаса — согревался. Ходил, занимался гимнастикой, только прыгать боялся — казалось, что провалюсь или снова начнется обвал породы.

Так прошли вторые сутки. Начинались третьи. Я перестал работать лопатой — берег силы. Вспомнил все, что читал и слышал о людях, оставшихся без воды и пищи, в полном одиночестве. Перебирал в памяти все трудности, с которыми столкнулись и наши четыре моряка на Тихом океане, и полярники, и геологи… И самое главное — наши революционеры, сознательно объявлявшие голодовку… Совсем недавно мне довелось читать об этом, я тогда и не думал, что это сослужит мне такую службу. Люди сидели в одиночных казематах, отказывались от воды и пищи, иногда неделями… И все-таки побеждали. И вот в те нелегкие часы третьих суток я не переставал думать об этом. Что это за люди? Чем они отличались от меня? Может быть, какие-нибудь богатыри вроде Ивана Поддубного? Но на фотографиях они выглядели худыми, щуплыми. Так я без конца думал о различных прочитанных книгах, о многих историях, которые мне рассказывали в армии, в школе, в комсомоле…

От всех этих мыслей я, должно быть, страшно устал и заснул.

Я проснулся от какого-то стука. Я спал, прижав голову к деревянной стойке, и мне казалось, что кто-то стучит над моим ухом. Я вскочил, прислушался. Ясно доносилась дробь пневматического молотка. Но откуда-то сбоку, снизу. Не может быть. Сперва подумал, что это сон или какой-нибудь бред. Во сне или бреду все может быть. Но постепенно стук приближался. Я решил проверить и восемь раз ударил по стойке. Пневматический молоток стих. Я снова повторил — восемь ударов по стойке. Так я сигналил, что нахожусь в восьмом уступе. Прислушался — пневматический молоток опять заработал, и мне казалось — более уверенно. Действительно, с каждой минутой стук молотка все приближался, и я уже мог определить, что меня от него отделяет не больше метра.

Трудно передать, что я переживал в эти последние часы под землей. Хотелось кричать от радости: вот какие у нас люди, настоящие герои. Ведь шли ради меня на страшный риск — я-то понимал, какая опасность им угрожала. И когда мой друг — забойщик — Степан Онуфриенко просунул голову в отверстие, которое проделал своим молотком, я не удержался и бросился обнимать его.

— Вот кого обнимай, Саша, — сказал тогда Онуфриенко и показал на Марка Савельевича Дудку.

А Дудка стоял рядом со Степаном и кричал в телефонную трубку:

— Все в порядке — Малина жив-здоров… Все работы прекратить, всем идти на-гора?.

5

Мы не заметили наступления сумерек, не заметили, как в дом вошла Нила Петровна с детьми. Александр Захарович закончил свой рассказ и сидел у стола в том возбуждении, какое бывает у людей, когда они возвращаются к пережитому.

— Вот и всё! — сказал он, выглянул в распахнутое окно, в маленький садик и позвал: — Нила…

— Я здесь, — отозвался хрипловатый голос.

Малина включил лампу, на мгновение зажмурился от яркого света и подошел к дивану, где сидела Нила Петровна. По ее миловидному лицу текли крупные слезы, и она вытирала их по-детски маленьким кулаком.

— Что ты, Нила? — тихо спросил Малина и подал ей платок.

Нила Петровна вышла в садик, потом вернулась и постлала на стол большую белую скатерть.

— Сама не знаю, отчего это — от горя или радости, — сказала Нила Петровна, подавая к столу уже приготовленные закуски, — хотя горя уже никакого нет. Верно говорят — в беде друзья познаются. В те дни все стали моими друзьями. И ближние, и дальние соседи, и знакомые, и незнакомые. Весь поселок собрался на шахтном дворе. Одни не отходят от меня, успокаивают, другие — детей кормят, третьи — за домом смотрят, четвертые — бегут ко мне на работу (я ведь финансовый инспектор, закончила финансовый техникум), предупреждают, чтобы не ждали меня… Нелегко нам было на поверхности, никто ничего не знает, передают только одно слово — пробиваются. А жив ли он — никто не говорит. Вот когда я увидела, как много у нас друзей. Теперь я готова идти от дома к дому и всем поклониться… Особенно Марку Савельевичу Дудке, — ведь у него тоже трое детей, семья, а он пошел на риск… Ради Саши…

Поверьте, я давно знаю шахтерскую жизнь, выросла в среде горняков, и раньше люди помогали друг другу, не оставляли в беде товарища. Это уже шахтерский закон, с давнего времени. Но теперь это стало всеобщим законом… Люди знакомые и незнакомые, горняки и не горняки — все идут на помощь, все готовы что-нибудь сделать… Вы бы посмотрели — сколько людей на собственных машинах дежурили там — может быть, понадобится куда-нибудь послать, сколько людей сидели и ждали в нарядной — может быть, пошлют на шахту, сменить кого-нибудь. Да и теперь все спрашивают — как Саша? Не нужно ли чего? Вот и рассудите сами — от чего слезы, от горя или радости…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.