ГЛАВА ДЕВЯТАЯ РОКОВОЕ СЛОВО «ДИНАСТИЯ»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

РОКОВОЕ СЛОВО «ДИНАСТИЯ»

У короля Милана I было много забот. Только что завершился его бракоразводный процесс с королевой Натальей. Он забрал сына и заставил ее уехать из Сербии. Это не прибавило ему популярности в народе. Оппозиция обступила его со всех сторон. Особенно радикалы, которые при поддержке мелких собственников деревни и города по-прежнему были могучей парламентской силой. Пришлось пожаловать народу новую конституцию — правительство стало ответственным перед скупщиной, гарантировалась свобода слова… Конституция 1888 года считалась едва ли не самой либеральной в Европе. Однако любопытное дело — уступки властителей обычно лишь разжигают аппетиты подданных, начинающих входить во вкус политических свобод. Теперь от короля требовали отречения от престола.

Король принял Бранислава в своем кабинете, увешанном оружием, коллекционирование которого было страстью Милана. Монарх стоял, опершись на каминную доску, а неподалеку от него на медвежьей шкуре возлежал громадный дог-далматинец по кличке Виго, верный телохранитель августейшей персоны. У короля было полное круглое лицо с раздвоенным подбородком, безупречный косой пробор и пшютоватый вид.

— Так вы и есть, значит, тот самый Нушич? — строго спросил король провинившегося поэта.

— Да, ваше величество, — подтвердил оробевший Бранислав.

— А я-то представлял себе вас бог знает каким, — насмешливо продолжал Милан, оглядывая маленькую фигурку Бранислава. — Стихи пишете! Знайте же, что вы были так строго наказаны не потому, что нанесли мне тяжелое оскорбление, а потому, что вам в самом начале вашей деятельности необходимо было дать крепкий подзатыльник. Ведь вы только вчера закончили школу, сделали первый шаг в жизни и уже замахнулись не на стражника, не на министра, а на самого короля? Кого же вы будете в своей жизни бить потом, если начали с короля?! И что вам теперь от меня надо?

Король стал ходить по кабинету. Нушич молча поворачивался ему вслед. Впоследствии он признавал за королем большие ораторские и актерские способности. Теперь Милан, казалось, демонстрировал их.

— Кто вы такой и что вы такое, чтобы обсуждать поступки короля, которому старая женщина заменяла мать! Своим присутствием на похоронах я хотел выразить ей свою признательность! Кто вы такой, скажите, кто!

Милан I, известный своим сквернословием, замысловато выругался.

— Ваше величество, — решился вставить Нушич, — я пришел просить у вас разрешения поступить на государственную службу.

Король помолчал, потом смерил его взглядом и решительно сказал:

— Пока слово мое еще что-то значит в этой стране, места на государственной службе вы не получите!

Милан уже знал, что скоро ему придется отказаться от престола. Нушич этого еще не знал.

— Ваше величество, но вы же меня простили…

— Я не прощал вас!

— А я истолковал помилование как прощение, — продолжал настаивать Бранислав, как бы закрываясь этими словами от чувства безысходности, захлестнувшего все его существо.

— Помилование — это политический акт и больше ничего… Вы были случайно помилованы в числе других, — ледяным тоном отрезал король, дав понять, что аудиенция окончена.

Разумеется, смелому читателю хотелось бы, чтобы Бранислав, презрев заботу о хлебе насущном и собственной безопасности, бросил в лицо королю какие-нибудь дерзкие слова, которые окончательно закрепили бы его имя на скрижалях истории. Увы! Будем реалистами, каким был Нушич, неоднократно рассказывавший об этой аудиенции. А ведь разговор велся с глазу на глаз и прибавить что-нибудь от себя юмористу было легче легкого…

Приятели говорили Нушичу, что, по этикету, выходить надо пятясь и кланяясь. Поворачивавшийся за расхаживающим по кабинету королем Бранислав потерял ориентировку и, уклонившись от прямого пути к двери, наступил на дремавшего дога-телохранителя. Он очнулся под вскочившим псом, который разъяренно щелкал зубами. Король отогнал пса и помог Нушичу подняться. Происшествие развеселило Милана, и он стал расхваливать воспитанность и прочие достоинства своей собаки. Напряженность сняло как рукой. И на прощание король смилостивился:

— Скажите господину Чеде Миятовичу, что он может дать вам место, но не в Сербии, а за границей. Проведите-ка там несколько лет… может быть, отучитесь от политики.

Нушич получил место в министерстве иностранных дел. Но это было уже после отречения Милана I. В своей прокламации от 22 февраля 1889 года король жаловался на то, что силы его иссякли в борьбе с партиями. Оставив своим бывшим подданным новую конституцию и тринадцатилетнего наследника, за которого должны были управлять три регента — Протич, Белимаркович и все тот же Йован Ристич, — Милан под именем «графа Таковы» начал беззаботную жизнь в европейских столицах, время от времени наезжая в Сербию, чтобы вырвать очередную «субсидию».

А Браниславу Нушичу тоже предстояло надолго покинуть Сербское королевство.

И начать совершенно иную жизнь…

* * *

В Народном театре уже шли репетиции новой комедии «Протекция».

Нушич много пишет. Менее чем за два бурных года — «Листки», стихи, статьи и, наконец, две комедии. Казалось, неприятности и волнения только подстегивают его. Начатая в тюрьме «Протекция» завершена в блистательно короткий срок и вручена все тому же Шапчанину. Правительства приходили и уходили, а директор Народного театра оставался. Он был ловким политиком и вовремя повернул руль влево. Отечественные и реалистические пьесы хлынули на сцену, и с ними вошла в репертуар комедия Бранислава Нушича «Протекция». Премьера была назначена на 30 марта 1889 года.

Актерам комедия понравилась.

Провинциальный судья Аким Кукич с женой Саветой и дочерью Юлкой приезжает в Белград. Он хочет получить должность в столице, а Юлка — выйти замуж. Желательно «за гвардейского офицера в красных рейтузах». Провинциальный жених, еще только сдающий адвокатский экзамен, ее не устраивает. Она прелестна и глупа. (Ах, Милица Трзибашич, не ты ли причина едких нападок молодого драматурга на кокетливых и легкомысленных барышень, только и мечтающих поскорее выскочить замуж?)

У Акима Кукича есть и сын Светислав. Столичный журналист, он редактирует оппозиционную газету «Друг народа» и в каждом номере ее критикует министра, от которого зависит судьба Акима Кукича. Старый судья приходит в ужас, узнав, что его сын «коммунар». («Это Савета виновата… если мать ругает меня, председателя суда, то сын будет ругать министра».) Светислав пишет и передовицы, и фельетоны, и политические обзоры (приятные воспоминания о «Смедеревском гласнике») и бичует тех, кто «свои личные интересы ставит выше народного блага, кто бездушно черпает из бездны народных мук свое личное благополучие».

Это чистая риторика. Нушич узнал цену громким словам оппозиции. Политические схватки превращаются в фиктивные дуэли. Вроде тех, что бывали у буршей. Царапинам на лице не дают заживать — украшение! К тому же Светислав влюблен в дочь министра Драгиню.

Аким Кукич останавливается в Белграде у своего брата Манойлы, типичного белградца, который так и сыплет белградскими словечками и шутками. Оба они запирают Светислава в комнате, боясь появления в печати очередной громоподобной статьи «Торговля званиями и должностями», и Аким отправляется к министру за новой должностью, запасшись «протекцией», письмами родственников министра.

А далее… Далее все в том духе, который стал впоследствии нушичевской традицией. В доме министра Аким Кукич встречает сестру министра старую деву Перейду. Та, приняв его за холостяка, идет в атаку… Аким робеет, и его невразумительные речи принимаются за обещание жениться. Но тотчас Персиде подвертывается новый жених, более молодой. Она посылает письмо с отказом Акиму, но оно попадает в руки его жене Савете. Разъяренная Савета устраивает скандал министру. Никто ничего не понимает, и все окончательно запутывается.

Светислав, неподкупный «друг народа», просит у министра руки его дочери. Министр резонно спрашивает жениха, как это согласуется с его писаниями («Вы бесчестны, вы разорили страну»). Но у оппозиционера все очень просто: «Политические противники могут быть личными друзьями, могут уважать друг друга». Фарс семейный превращается в фарс политический.

Министр соглашается на брак своей дочери с политическим противником и улаживает все недоразумения.

Комедия эта гораздо слабее «Народного депутата», который продолжает лежать в театральном архиве, но она первая появляется на сцене, и Бранислав очень волнуется. В день премьеры, 30 марта 1889 года, он прячется от публики, ходит по коридору, нервно трет лицо. И только когда в зале раздаются аплодисменты, приоткрывает дверь и высовывает голову в зрительный зал.

Уже первое действие «разогрело» публику. На сцене лучшие актеры театра. Дядюшка Илья играет Манойла, бывший режиссер нушичевской студенческой труппы Тоша Йованович — министра, Милорад Гаврилович — Светислава… С первых же реплик Дядюшки Ильи в зале вспыхивает смех. Актеры играют с удовольствием. Герои знакомы им до тонкости. Актеры удивляются Нушичу. Как этот мальчик быстро ухватил секрет сценичности? В каждой реплике даже при чтении уже был виден жест.

А сам автор… «В сущности, я не видел представления, так как все время смотрел на публику, чувствуя себя как на скамье подсудимых». На это сравнение он имеет полное право.

После каждого действия Нушича вызывали, успех был большой. Театр бывал полон на всех представлениях. Но критика была недовольна. Говорили, что автор ухватился сразу за много тем, что комедия растянута, что юмор «тяжелый, банальный и тривиальный». И критики во многом были правы. Однако критика, зорко углядевшая разочарование Нушича в политической игре, которая для большинства рецензентов была делом жизни, не пожелала заметить реакции зрителей.

Нушич становится любимцем публики и мишенью для критики. В зрелом возрасте он скажет: «Разве мальчишки станут трясти дерево или бросать в него камни, если на этом дереве нет плодов?»

* * *

Ободренный приемом «Протекции», Нушич старается не думать о судьбе «Народного депутата» и спешно заканчивает «Подозрительную личность». «Воспитательный» подтекст тирад Милана I пропал даром. Комедия получилась преядовитейшая. И к тому же в ней встречалось роковое слово «династия», звучавшее недостаточно почтительно и лояльно.

Милорада Шапчанина, «лояльность к династии для которого была своеобразной религиозной догмой», комедия перепугала до чрезвычайности. Через несколько десятков лет Нушич писал:

«Когда я ему отдавал рукопись, он принял ее с доверием, так как в репертуаре театра уже была одна моя пьеса. Он обещал мне быстро ее просмотреть, и в самом деле — не прошло и нескольких дней, как я получил приглашение к господину директору.

Читателю не могут быть известны чувства молодого писателя, когда он отправляется в путь, дабы услышать судьбу своей вещи. Наверное, что-то вроде этого чувствует молодая девушка перед смотринами, где впервые увидится с тем, кто просит ее руки. Разумеется, я говорю о прошлом, когда этим смотринам не предшествовали многочисленные свидания и обширная переписка. Какое-то неопределенное, неясное возбуждение возносило меня на многочисленные ступени лестницы Народного театра, которая вела к кабинету директора, в свое время находившемуся под крышей, за нынешним третьим ярусом. Перескакивая через три ступеньки, я уже видел, как делят роли, видел уже репетиции, много репетиций, генеральную репетицию; видел публику в ложах и партере и с трепетом ожидал, когда подадут знак и поднимется занавес. Все это я пережил, одолевая сто двадцать семь ступенек, сколько их и в самом деле было снизу и до дверей кабинета директора. Это точное число ступеней было установлено совместными усилиями молодых и потерявших надежду писателей.

Шапчанин встретил меня с той любезностью и предупредительностью, которыми всегда отличался, и все же я чувствовал себя перед ним, как обвиняемый, которому председатель суда сообщает приговор.

— Прочитал вашу пьесу и могу вам сказать — нравится! — сказал Шапчанин. — Грубовато местами, кое-что надо смягчить, но в основном — это хорошая вещь и мне нравится. Мне кажется, она имела бы успех и на сцене.

От такого предисловия по лицу моему разлилось выражение удовольствия, и снова перед глазами прошли репетиции, многочисленные репетиции, генеральная репетиция, публика, и зазвенел в ушах звоночек, которым подают знак к поднятию занавеса.

— Но, — продолжал Шапчанин, засовывая руку в ящик стола и доставая оттуда рукопись, — но я вам, молодой человек, советую — возьмите эту рукопись и сожгите ее в печке.

Шапчанин еще только сказал слово „но“, а меня уже как холодной водой окатило — я почувствовал, что за этим „но“ надвигается нечто неприятное, отвратительное, грубое, жестокое. И Шапчанин закатил многословную речь, имевшую характер отеческого совета. Он говорил о том, что династия — святыня, которой нельзя касаться; объяснял необходимость лояльности по отношению к державе, которая создана по инициативе и усилиями династии; говорил затем о моей молодости и будущности, основы которой надо закладывать другим пониманием обстоятельств. Наконец он кончил говорить, повторив:

— И я вам, молодой человек, советую эту пьесу сжечь!

Если, поднимаясь, я перескакивал через три ступеньки, то теперь уже я перескакивал через пять, и за секунду спустился с третьего яруса в партер… с рукописью за пазухой.

Разумеется, я не послушал совета Шапчанина. Тяжко свое родное дитя предавать огню и смотреть, как пламя пожирает страницы, исписанные юношеской волей и благородной амбицией. Положил я рукопись в ящик стола, на дно, под другие бумаги, и достал чистый лист, чтобы начать писать новую вещь».

Возможно, пора уже рассказать о комедии, которая повергла в ужас директора театра и заслуживала, по его мнению, аутодафе.

Но предварим наш рассказ одним ценным признанием Нушича.

«Пьеса „Подозрительная личность“, написанная более сорока лет тому назад, несет на себе отчетливый отпечаток влияний, которые преобладали в те годы и под которыми в нашей литературе совершался процесс перехода от романтизма к реализму… Милован Глишич, самый непосредственный ученик Гоголя и самый характерный представитель реалистического направления, был вместе с тем и самым популярным писателем, а „Ревизор“ Гоголя — самым любимым чтением молодежи. Освободиться от такого сильного влияния было трудно, а тем более комедиографу, ибо тогдашнее наше общество, особенно бюрократия, было так похоже на то, которое изображено в „Ревизоре“, что Гоголя вполне можно было считать нашим отечественным писателем. Под большим влиянием Гоголя написаны все мои пьесы 80-х годов, „Народный депутат“, „Протекция“ и, в первую очередь, „Подозрительная личность“, которая так во многом похожа на „Ревизора“. В моей рукописи стояло не „комедия в двух действиях“, как позже значилось в афишах, а „гоголиада в двух действиях“.

Спешу констатировать этот факт, пока критика не выдала его за свое открытие».

И в самом деле, даже в замысле комедии лежит идея «инкогнито проклятого». В гостинице городка остановился молодой человек, а сказываться, кто он есть, не хочет.

Уездный начальник Еротие Пантич перехватывает письмо, которое присылают его дочери, и говорит при этом: «Есть люди, которые любят чужих цыплят, есть такие, что любят чужих жен, а я люблю чужие письма. Оно в моих руках: смотреть и не знать, что в нем написано? Нет, этого нельзя вынести!» Ну, чем не почтмейстер Иван Кузьмич Шпекин?

Из письма явствует, что у дочери роман с неким помощником аптекаря Джокой, а Еротие прочит ее за своего помощника Вичу, великого пройдоху, который наловчился вымогать деньги у почтенных горожан, сажая их в кутузку по ложному обвинению «в оскорблении династии».

А тут как раз приходит шифрованная депеша из министерства внутренних дел. Странная депеша. Господин Вича расшифровывает ее и приносит начальнику.

«Еротие (читает вслух)… „Голубая рыба, откормленная династия…“ С нами крестная сила! Что же это, господин Вича, а? (Читает дальше.) „Паровоз, округ, пук, пук, пук…“ (Бросает взгляд на Вичу и продолжает.) „…заря, приклад, владыка, фонарь, бедро свояченицы…“»

Оказалось, не тем шифром расшифровывали. На самом деле надо читать: «Чрезвычайно секретно. Согласно имеющимся сведениям… в указанном уезде в настоящее время находится известная подозрительная личность, которая имеет при себе революционные и антидинастические письма…» В общем, приказано подозрительную личность задержать и доставить.

Какие прекрасные перспективы открываются перед администраторами! Можно переарестовать половину уезда, можно чин вне очереди получить. У Еротие расправа короткая: «двадцать пять горячих в закрытом помещении и без свидетелей!»

А тут кстати местный сыщик докладывает, что в гостинице остановился подозрительный молодой человек. Составляется план «окружения» гостиницы, привлекаются все чиновники, личности одна другой колоритнее. Да только дело это непростое, а вдруг он слесарь-механик или бывший русский офицер и при нем бомба? Все отчаянно трусят, и больше всех начальник Еротие.

Взяли «подозрительную личность». И сделала это горничная в гостинице, остальные попрятались. Начальник уже и депешу о «победе» послал.

Стали допрашивать. Молодой человек говорит, что он аптекарский помощник Джока. Бумаги у него изъяли. На одной — стишки.

«Еротие. Ага, стихотворение! Оружие, кровь, революция, свобода…».

Стишки оказались любовными.

На другой бумажке написано: «Против запоров». Что это, протест против тюрем, против действий администрации? Опять неудача. Это рецепты. Против запоров хорошо помогают английская соль и касторка.

Наконец нашли у молодого человека письмо и, как он ни сопротивлялся, стали читать. И дальше сцена, в точности повторяющая сцену из «Ревизора», когда чиновники читают письмо Хлестакова.

В «Подозрительной личности» письмо написано аптекарскому помощнику Джоке дочерью начальника. Господин Бича читает его: «Мой отец, хотя и уездный начальник, человек старомодный, а если уж говорить искренне, глупый и ограниченный. Прежде он был почтмейстером, но что-то там натворил, так что его прогнали со службы, и потом он перешел в полицию…»

— Эй, вы, — кричит начальник, — не слушайте всякую ерунду!.. Это письмо, господин Вича, читать не будем!

Все настаивают на том, чтобы письмо читали дальше.

«Так вот, он и мать пристали ко мне, чтобы я вышла замуж за одного уездного писаря, тощего верзилу, похожего на петуха, а кроме того, пройдоху и перворазрядного жулика, от которого стонет весь уезд…».

И так они читают, вырывая письмо друг у друга, пока не появляется дочка начальника и не объявляет, что она любит своего Джоку, что он и в самом деле аптекарский помощник.

Прощайте чины и награды. А тут еще вместо гоголевского жандарма появляется на сцене депеша о том, что подозрительная личность поймана в другом уезде, но и эту, с документами вместе, предписывается препроводить в Белград.

Директор театра Шапчанин не зря так опасался комедии молодого драматурга. Нушич высмеял в ней всю бюрократическую систему Сербии. Намеки на династию были лишь удобным предлогом для отказа.

Комедиограф каламбурит, нагромождает остроту на остроту, не стесняясь отпускать порой и соленые шутки. Но все к месту, все сатирически заострено, все направлено в одну цель. А каковы типы!

Начальник Еротие, жадный, наглый, трусливый, надевающий на себя десятки личин.

Мелкий полицейский чиновник Шика, вечно пьяный и издевающийся над просителями. «Закон — это мои весы, — вещает он. — Положу на весы твою просьбу или жалобу, а с другой стороны — параграф. Мало будет, еще один подброшу… суну смягчающее обстоятельство, а если стрелка качнется в другую сторону, подкину отягчающее обстоятельство».

Всякий из чиновников уверен, что уезд дан им на откуп. Каждому хочется выколотить из народа побольше.

Что же касается прав самого народа, то общее чиновничье мнение выразил тот же Жика, позвавший одного из горожан присутствовать в качестве понятого при допросе подозрительной личности.

— Я думал… — хотел сказать что-то горожанин.

— А что тебе думать. — оборвал его Жика. — Я позвал тебя сюда как гражданина, а раз ты гражданин — тебе думать нечего!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.