3

3

Редкого приезжего не восхитит с первого взгляда город Женева. Кажется, сама мать-природа выбрала для зодчих этот уголок побережья большого озера Леман (иначе — Женевского), где вытекает из озера река Рона.

Солнечным утром заманчива здесь игра красочных оттенков водной глади — озерной, сине-голубой, вобравшей небо с далекими горными снегами по горизонту, и речной, прозрачно-зеленоватой.

Будто беглянка из плена, уходит Рона из озера в просторную зеленую долину, а городские улицы далеко провожают реку по обоим берегам. Возник город в далеком прошлом на возвышенностях крутого левого берега. Напротив, на отлогой террасе ронского правобережья некогда ютилась беднота предместья Сен-Жерве. Поодаль, в предгорьях, сторожили покой горожан крепостные форты, сумрачно насупленные. Этот район и впоследствии сохранил название «Траншеи», когда на месте срытых за ненадобностью укреплений женевская знать и богатые банкиры настроили в 50-60-х годах XIX века целые кварталы роскошных особняков и вилл.

Новые набережные и мосты стали местом прогулок приезжих гостей. Куда ни бросишь отсюда взгляд, кругом красиво! На севере — отроги и гребни Юрской цепи. На юге — крутая гора Салев, а за нею как фон — сверкающие белизною фирновые поля и ледники высокогорной группы Монблана, «потолка» Западной Европы…

В старину город был строг и аскетически суров, как его каменные форты. Женеву считали столицею кальвинизма, самого непреклонного из течений реформации. Одна из улиц поныне носит имя этого фанатика протестантизма — там сохранился дом, где Кальвин, уроженец Пикардии, жил, работал и умер. Его дух господствовал в атмосфере старой Женевы, пока не вышла на политическую сцену партия радикалов во главе с Джемсом Фази, сумевшая воспользоваться в своих интересах рабочими волнениями в Сен-Жерве. С победой радикалов над женевскими консерваторами началась в середине XIX века новая история города. Ставши президентом республики, Фази продолжал руководить архитектурным обновлением Женевы, превращением ее в блестящий современный город. Уже тогда она начинала приобретать репутацию удобного нейтрального и благоустроенного международного центра для всевозможных политических и научных конгрессов и совещаний. С тех пор и вошли в облик Женевы дорогие отели, новые улицы, набережные с аллеями, яркие витрины, роскошные общественные здания… Любым вкусам и требованиям отвечают здесь все виды городских удобств и транспорта, развлечений и мест отдыха…

…Выдался теплый августовский вечер, когда вновь прибывший в Женеву гость из России, отставной ротмистр Николай Васильевич Постников подъехал на извозчике к отелю де Берг на правом берегу Роны.

Он попросил номер с видом на реку и долго любовался вечерней Женевой. Два больших моста, старый и недавно возведенный, названный Монблановским, искусно соединенные с целой системой эстакад и малых мостовых переходов, связывали не только оба берега, но приобщали к ним и небольшой островной участок среди Роны. Он был хорошо виден из окна. От своего возницы Постников уже знал, что квартал зданий на острове называется л’Иль. За ним Постников угадал среди силуэтов левобережья внушительный собор святого Петра, здание ратуши, а прямо на берегу — роскошный отель де ля Метрополь. Его окна уже отбрасывали на реку световые блики.

Еще один, четко очерченный, островок на Роне виднелся сразу за первым городским мостом, повыше квартала л’Иль, с которым островок связывала эстакада. Было заметно даже издали, что островок весьма заботливо ухожен. Ему придали форму вытянутого по течению пятиугольника, с волнорезом впереди. Берега тщательно облицованы каменными плитами. На ровной площадке островка выращена группа тенистых платанов. Островок носит имя другого знаменитого женевца — Жан-Жака Руссо. Среди деревьев, уже чуть блеклых, слабо белеет мраморное изображение великого философа, изваянное скульптором Прадье…

Г-н Постников решил было, любопытства ради, дойти мостовыми эстакадами до этого романтического островка со статуей. Однако с озера, будто с моря, резко повеяло прохладой. В вечерней тишине стало слышнее неуютное журчание речной воды, обтекающей опоры мостов и волнорезы эстакад. Нарядные экипажи с фонарями мягко и заманчиво катили разряженных дам и иностранных гостей, манили вывески ресторанов… Да и нужно было еще поспеть на почтамт, послать депешу в Петербург и опустить письмецо.

Словом, паломничество к памятнику Руссо на остров его имени российский путешественник решил отложить до утра. И коли позволительно забежать в этом повествовании вперед, можно сознаться, что Николай Васильевич так и не собрался на остров Руссо, не посетил знаменитый Женевский музей, Ботанический сад, здание для выставок картин — атенеум. Не успел он побывать ни в доме Руссо, ни в доме Кальвина. Притом мешали не лень и отсутствие любопытства, а скорее особо серьезные интересы и природная деловитость русского гостя.

Ибо уже на другой день после прибытия обитатель отеля де Берг рано поднялся на ноги, хотя и морщился, дотрагиваясь до левой стороны груди. Там будто сидело что-то постороннее, мешавшее дышать, свободно и безболезненно делать быстрые движения. Он сверился с записями в своем карманном кожаном журнальчике и нашел там рядом с адресом «Кафе де мюзее» еще и адресок книготорговой фирмы, сообщенный Вольдемаром, соседом по купе. Напрягая память, Постников восстановил нужные подробности: г-н Георг, рыжеватый немец, связан с эмигрантами, распространяет нелегальные, в частности герценовские, издания по разным странам.

Позавтракав с газетой в руках, Постников ради первого знакомства с городом выбрал не самый прямой путь к магазину г-на Георга, а зашагал по таким улицам, какие хотелось узнать чуть ближе. Вскоре он оказался перед хмурым старинным зданием Женевской академии — высшего учебного заведения, превращаемого, как Постников знал из разговоров, в университет с четырьмя факультетами.

Шагая мимо, Постников угадывал студентов, спешивших на занятия. Какой это здесь солидный народ! Очки, шляпы, деловитая походка, задумчивое молчание. Изредка — кивок головы, поклон — и туда, к массивным дверям! Невольно вспомнились свои годы учения — Ришельевский лицей в Одессе, тоже уже ставший университетом.

А в прошлом, 1868 году бунтовали студенты Москвы и Петербурга. Еще больше хлопот наделали они полиции тревожной весной нынешнего, 1869-го… Все это прошумело, как всегда, полуправдой на газетных полосах. Немало этой пылкой, неразумной молодежи взято, брошено в казематы крепостей и камеры тюрем, осуждено или пойдет под суд. За то, что требовали самоуправления, перемен в учебных порядках и уставах, устройства студенческих касс, разрешения сходок, освобождения ранее взятых зачинщиков. Внешне многие требования звучали будто невинно, а на деле за всем этим крылась чистая политика…

Обнаружились в столице печатные прокламации с изображением топора и факела, подписанные «Комитетом народной расправы». Установили, что печатаны листки за границей. «Хотим народной мужицкой революции!» — кричали листки. И сулили кару чинам полиции, охраняющим от революционеров существующий порядок. Даже имена печатали, кому смерть в первую очередь: Петру Шувалову и его заместителю Александру Львовичу Потапову; министру внутренних дел Тимашеву; Федору Федоровичу Трепову — обер-полицмейстеру Петербурга; Н. В. Мезенцову, начальнику штаба жандармов.

И еще были тучи печатных воззваний, разосланных через почту по сотням адресов — и студентам, и учителям, и чиновникам, и полицейским даже. Воззвания к революции подписаны были словами «ваш Нечаев». Установили, что 22-летний Сергей Геннадьевич Нечаев числился вольнослушателем Петербургского университета. Это он вел среди студенчества «беспримерную разрушительную работу», отбросив «всякую застенчивость, всякую скромность и проповедуя яркий революционизм и бесстыдное богохульство с невообразимым цинизмом» — так охарактеризован был Нечаев в докладе, представленном III отделением самому императору Александру Второму.

В Петербурге удалось схватить и водворить в Литовский замок 19-летнюю девушку Веру Засулич, уличенную в том, что весной 1869 года она получила от Нечаева письмо из-за рубежа. Возможно, из Швейцарии. Арестовали в числе прочих еще двух молодых особ — сестру Нечаева и ее подругу — Томилову, активных участниц тайной нечаевской организации. Обе девушки, так же как и нечаевская корреспондентка Засулич, вели себя на допросах дерзко и совсем не тревожились о своем вожаке, видимо, полагая его в полной безопасности. Поступили уже и агентурные данные, что Нечаев скрылся в Германию или Швейцарию, но сведения были ненадежные… Выследить его, установить его точное местонахождение было важной задачей всей заграничной агентуры III отделения. И напротив: революционеры-эмигранты, прежде всего, конечно, русские, от старших до самых молодых, с кем Нечаев устанавливал конспиративные связи, всеми силами путали его следы, отводили бдительность ищеек, помогали ему скрываться, снабжали всем необходимым и берегли от встреч с любыми лицами, внушавшими не только подозрения, но даже малейшие сомнения насчет их связей с российской и чужой полицией… Словом, судьба его, можно сказать, одинаково горячо волновала и революционеров, и сыщиков. Занимала она, хотя покамест еще более или менее попутно, и мысли Николая Васильевича Постникова.

Он, конечно, и не подозревал, что на одной из станций по пути сюда судьба почти вплотную свела его с этим молодым революционным вожаком. Где-то в Базеле или Бадене два встречных поезда разминулись… В одном ехал Постников, мечтая о женевских встречах с теми, кто мог помочь его издательским и иным планам. А во встречном составе сидел пассажир с фальшивым паспортом и плотно стиснутыми кипами свежеотпечатанных листовок, умело упакованных между двойными стенками невзрачных чемоданов. Составлять их текст помогали Огарев и Бакунин. Напечатаны они были в Женеве. Пассажир же был не кто иной, как Сергей Геннадьевич Нечаев, дерзко спешивший в Россию, пока полиция искала его на Западе. Он, быть может, уже приближался к Петербургу как раз в тот утренний час, когда Николай Васильевич Постников завернул мимоходом на женевский почтамт…

Безо всякого труда получил он здесь адрес пана Станислава Тхоржевского, нынешнего владельца бумаг, завещанных пану князем Долгоруковым с ведома своих душеприказчиков, Герцена и Огарева, давнишних покровителей Тхоржевского.

«Только не надобно спешки, — говорил внутренний голос отставному ротмистру. — Идти по этому адресу без рекомендаций бесполезно. Сперва — к немцу-книготорговцу, осмотреться и войти в здешние издательские дела. А уж потом на Рут де Каруж, № 20, к пану…»

Ожидания не обманули г-на Постникова. Уже в витрине книжного магазина г-на Георга Постников, к своей радости, узнал знакомые обложки «Полярной звезды» с силуэтами пяти казненных декабристов, листы «Колокола», «Народного дела», переплет «Былого и дум».

Он вошел в магазин. У прилавка стоял плотный немец с рыжеватой шевелюрой и мясистым лицом.

— Здесь говорят по-немецки или по-французски? — весело осведомился покупатель.

Хозяин любезно предложил выбор на усмотрение г-на клиента. Почувствовав любителя книг, владелец магазина посоветовал покупателю снять пальто и порыться сколько душе угодно в той литературе, какая ему интереснее.

— Я хотел бы издания… радикальные, левого направления! — доверительно произнес покупатель.

— Тогда вот эта полка…

Искандер… Чернышевский… Бакунин… П. Лавров… Огарев… Боже мой, какое множество и разнообразие! И видимо, неплохо раскупается. Ага, вот и мемуары князя Долгорукова, женевское издание 1867 года.

— Это последнее? — осведомился покупатель заинтересованно.

— Да, но только пока. Новейшее издание последует в скором времени. Оно будет содержать крайне интересные секретные бумаги относительно русского правительства. Над подготовкой документов к печати работает ныне пан Тхоржевский, и дело теперь за малым — найти средства для того, чтобы осуществить публикацию бумаг, подготовляемых к печати.

— Помилуйте! Да разве у «Вольной русской типографии» г-на Герцена и г-на Огарева мало средств? Для столь интересного издания, которое обещает быть и доходным? Оно же, несомненно, себя окупит, не правда ли?

Г-н Георг в ответ развел руками и задвигал плечами. Дескать, как взяться за дело! Тон посетителя стал почти интимным:

— Я толкую об этом как лицо заинтересованное. Ибо, уважаемый г-н Георг, я тоже в некотором роде издатель, хоть и скромный и ищу заработка, вернее, надежного помещения моих средств, а вместе, конечно, ищу путей идейно служить передовым силам моей родины — России, страдающей от несвободы слова! Для меня очень ценно мнение столь опытного книготорговца, как вы.

Похвала польстила хозяину, но, будучи человеком коммерческого склада, он не очень ценил пустые словоизлияния, даже самые лестные, равно как и тех покупателей, какие ограничиваются разглядыванием, перекладыванием и комплиментами. Но Постников понимал толк и в делах, и в характерах. Не торгуясь, он выложил франки за Долгорукова, прихватил «Народное дело» и последние «Приложения к „Колоколу“».

— Почему г-н Герцен прекратил это славное издание? Я ведь помню, как в Петербурге кое-кто платил по золотому за номер!

— О, язык «Колокола» только подвязан, я убежден, — уверенно произнес хозяин. — Издатели просто хотят настроить его на иной лад. Ведь времена меняются, программы журналов и газет тоже. Я бы посоветовал вам взять новейшие работы г-на Герцена, его статьи — вам станут вполне ясны его взгляды на новые задачи нашего времени.

— Спасибо! Знаете, после дороги я намерен посвятить несколько дней полному отдыху и… высокогорным красотам Швейцарии. А вечерами с охотой почитаю то, что вы посоветуете. Хотелось бы мне, можно сказать, на пороге трудной издательской стези позаимствовать кое-что из опыта титанов практики, таких, как Герцен или Огарев. Велика моя охота вникнуть в их писания, но еще важнее было бы расспросить лично. Разумеется, в книгах больше идей и теории, но меня интересует и сторона чисто практическая.

Книготорговец слушал сочувственно, а про себя размышлял: следует ли сообщить этому господину адреса «титанов практики» или, помня предостережение Герцена, дать ему время проверить, желательно ли такое новое знакомство? Пожалуй, не стоит слишком торопить события. Однако клиент ему понравился своей деловитостью, тактом и некоторой живостью, сулящей занимательные и полезные беседы. Кроме всего прочего, г-н Герцен покинул Швейцарию. По его словам, она опротивела ему после дела княгини Оболенской. Где сейчас этот вечный странник — в Брюсселе или в Париже, в точности неизвестно. Но Огарев и Тхоржевский, можно сказать, под рукой…

— Когда вернетесь в Женеву после ваших горных прогулок с назидательным чтением на ночь, — заговорил книготорговец приветливо, — буду весьма рад снова увидеть вас в этих стенах. Вы еще мало изучали мой каталог!

— Всегда предпочитал порыться не в каталогах, а прямо в книгах — это любимое мое развлечение! Весьма благодарен за приглашение! А я, в свою очередь, позволю себе пригласить вас отобедать со мною в какой-нибудь из здешних уютных рестораций. Ну хотя бы в «Кафе де мюзее…».

— О, смотрите, пожалуйста, как вы быстро сориентировались в нашем городе! Удачное совпадение — ведь я люблю пообедать именно там. Случается, что и вместе с друзьями, и даже… с бутылочкой!