Поход

Поход

«Нет такой силы, которая могла бы разорвать кровную связь советских людей в захваченных районах со всей Родиной… Навсегда останется в памяти волнующая картина 200 подвод, которые по глухим дорогам, с величайшей опасностью для жизни, везут продовольствие для братьев в Ленинграде».

Газета «Правда», 16 марта 1942 г.

Четырнадцать

Начальник штаба партизанского движения, секретарь Ленинградского обкома партии Никитин, выслушав Шуханова, после небольшой паузы сказал:

— Приветствую ваше решение, Петр Петрович. Но учтите, дорогой мой, идете вы на большое и опасное дело, объясните это каждому, кто захочет отправиться с вами. А желающих много, даже очень много. Берите только добровольцев, но и из них — самых выносливых. Оказывайте предпочтение знающим иностранный язык и родившимся в краях, где предстоит действовать. Вы новгородец?

— Да, но моя жена из-под Гдова. Да и я псковские края хорошо знаю.

— Заместителем берете…

— Бертенева, Якова Вячеславовича, начальника плазового цеха нашего завода.

— Ясно.

Никитин помолчал, думая о чем-то своем.

— Кое-кого я сам для вас подберу. С партизанами связаться вам поможет полковой комиссар Асанов…

Все произошло, как говорил Никитин. И откуда только люди узнали? Просили и даже требовали включить в группу. Особенно настойчив был Михаил Журов, молодой инженер-конструктор, высокий, сухощавый, с бледным лицом и грустными глазами. На заводе Журов работал в конструкторском бюро, которое возглавлял Шуханов. Сюда Михаил поступил после окончания кораблестроительного института.

Во время сентябрьских воздушных бомбардировок Ленинграда под развалинами дома на улице Чайковского погибли мать и сестра Миши. В партийной организации он требовал послать его на фронт. Ему отказали: на заводе не хватало инженеров. В военкомате Журову заявили: не можем, у вас бронь. И вот теперь, узнав, что вернувшийся из госпиталя Шуханов подбирает людей для переброски их к партизанам, Миша неотступно следовал за ним, упрашивал:

— В душе я моряк, на корабле служил радистом. Военное дело знаю. Меня необходимо зачислить.

Шуханов терпеливо доказывал:

— Пойми, Миша, здоровье у тебя не очень… С таким туда нельзя. Здесь тоже фронт. Для тебя на заводе дел хватит. Флот ждет от нас корабли… А группа у нас маленькая, и всех желающих принять не можем.

— Последний раз прошу — примите! — упорствовал Журов. — Если откажете, все равно пойду к Никитину, добьюсь своего. Не беспокойтесь — обузой не стану.

Шуханов молчал. Стоявший поблизости Бертенев смотрел на щупленького инженера, жалел его. «Все равно не отговорим».

Журов словно угадал мысли Бертенева.

— Яков Вячеславович! Очень прошу. Мне необходимо воевать.

Бертенев поддержал Журова. Михаила зачислили запасным радистом и начхозом.

Отбор остальных бойцов прошел довольно быстро. Никитин прислал из резерва пятерых моряков во главе с лейтенантом Алексеем Леповым. У всех немецкие автоматы, на ремне ожерельем — гранаты, «лимонки», пистолеты в черных морских кобурах, финские ножи. Посмотрев на них, Шуханов улыбнулся: «Живые арсеналы».

Лепов с наигранной лихостью доложил:

— Лейтенант Лепов! В прошлом — моряк Краснознаменного Балтийского флота! С августа сорок первого — командир взвода разведки морской бригады. Трижды ранен, одиножды контужен. В данный момент всеми эскулапами признан пригодным к выполнению любых боевых заданий, — Лепов перевел дыхание и указал рукой на остальных: — Тоже балтийцы. Мичман Веселов — мой боевой помощник. Минер Поликарпов. Артиллерист-наводчик Габралов. Артиллерист Ведров. Все мы — псковичи. Там у нас родные в оккупации. Мы — коммунисты, — Лепов улыбнулся. Он был невысок, по-военному строен, глаза веселые, лукавые. — Вот так, товарищ инженер. Альбатросы ждут ваших приказаний.

Лепов чем-то не приглянулся Шуханову: «Несерьезный». А вот Веселов произвел хорошее впечатление. «Секретарем партийно-комсомольской группы изберем его».

— Не мне вам говорить о трудностях, которые ожидают нас, — сказал Шуханов. — Вы и сами о них знаете. Уверен — воевать умеете, но придется еще кое-чему поучиться.

— Это всегда полезно, — согласился Лепов.

Вскоре группа была полностью укомплектована. Под стать леповским альбатросам оказались и еще трое, уже побывавшие во вражеском тылу. Коммунист Сергей Трофимов — с Кировского завода, комсомольцы Иван Кошкетов с «Красного выборжца» и Филипп Летунов с «Севкабеля» — уже партизанили. Ходили по тылам врага и два студента-лесгафтовца — Вася Захаров и Ваня Нилов.

Захаров и Нилов перешли на второй курс института и собирались поехать отдыхать в Крым, и вдруг — война. Оба добровольцами отправились в немецкий тыл. Работали в оккупированных районах Латвии. Вернулись в Ленинград. После короткого отдыха ушли под Кингисепп. А последний раз «путешествовали» по тылам недалеко от Луги. У деревни Набоково Нилов и Захаров похоронил пятерых товарищей, павших в неравном бою. И вот снова, в четвертый раз, готовились перейти линию фронта.

Радистом приняли комсомольца Бориса Креплякова — механика Ленгорпочтамта.

— Для работы в тылу, в-вот, нужна хитрость, смелость и выносливость, в-вот — заикаясь, выдавливал Захаров.

Нилов был несколько разговорчивей:

— Все мы должны уметь драться, владеть и ножом, и кастетом, маскироваться и готовить еду даже из топора.

Партизанскую науку не преподавали в учебных заведениях, она появилась вместе с войной. Ребята из отряда Шуханова изучали приемы силовой борьбы, метали гранаты, «снимали» часовых, даже по два прыжка с самолета сделал каждый.

Жили в институте физической культуры имени Лесгафта. Когда немцы стали приближаться к Ленинграду, весь состав этого института вступил в народное ополчение, а триста его воспитанников вместе с преподавателями перешли линию фронта и совершили немало подвигов.

Теперь в институте готовились партизанские кадры. Отсюда не одна сотня храбрецов ушла во вражеский тыл, но далеко не все вернулись в родной город: одни пали смертью героев, другие, объединившись с местными партизанами, продолжали вести борьбу с оккупантами.

Накануне вылета из Ленинграда Шуханов разрешил бойцам ночевать дома, но категорически запретил говорить родным и близким что-либо об отряде.

Отправились домой и командиры.

Шуханов не спеша шагал по пустынным улицам. Он чуть прихрамывал: рана все еще давала себя знать.

Шуханов открыл дверь и вошел в квартиру. Повеяло запахом былого жилья, когда-то уютного, теплого, родного. Не раздеваясь, сел за письменный стол — огромный, тяжелый, из черного мореного дуба столетней давности. В шутку Шуханов называл свой стол «линкором». На нем все напоминало корабль: чернильный прибор наподобие башни главного калибра, миниатюрный затвор 12-дюймового орудия и рядом маленькая болванка снаряда, макет четырехтрубного торпедного аппарата, набор якорей, корабельные часы в деревянной стойке с дарственной надписью от штаба Балтфлота… На этом столе он делал первые наброски кораблей, которые давно сошли со стапелей завода… Сейчас они стоят, вросшие в лед, в Морском канале, на Неве, и являются неотъемлемой частью блокадного города…

Петр Петрович с грустью смотрел на фотографии жены и детей под настольным стеклом. Задумался, прикрыв глаза. Где-то они сейчас? Аня — вторая жена у Шуханова. Первая умерла на третий год после женитьбы. Несколько лет Петр Петрович был вдовцом. Аня моложе его на десять лет. Ей тридцать пять. Несколько дней тому назад он отправил ее из Ленинграда на самолете. Она на последнем месяце беременности, а с ней еще семилетний Федя и пятилетняя Даша. «Завтра, Анечка, я улетаю в немецкий тыл»…

Петр Петрович прошел в спальню. Две широкие кровати, застланные зелеными шелковыми покрывалами, в углу маленький столик Ани. Рядом — ящик с игрушками. А вот и деталь войны: у входа, словно часовой, замерший в положении «смирно», притулилась «буржуйка» с высунувшейся в окно трубой. Печурку установили товарищи с завода, когда Шуханов воевал в дивизии народного ополчения. Под кроватями и у стены сложены мелко наколотые дрова. Окно забито фанерой, и через единственное уцелевшее стекло виднелся пустынный проспект.

Недалеко от дома разорвалась немецкая бомба. Разрушен старинный особняк на углу Фонтанки. Сняты и зарыты в землю кони Клодта с Аничкова моста. Адмиралтейская игла закрыта брезентовым чехлом. Царица Екатерина со своими фаворитами спряталась под мешками с песком. Укрыты памятники Кутузову и Барклаю де Толли. Многие витрины магазинов заложены кирпичами. В окнах угловых домов проделаны амбразуры.

Фашисты почти рядом: со стороны Урицка в шести километрах от Кировского завода. Они стянули в Стрельню, Пушкино, Петергоф сверхмощные батареи и бьют по дворцам и институтам, жилым кварталам и историческим памятникам. Искалечен Мариинский театр оперы и балета, Эрмитаж… Линия фронта пролегла через Урицк, Пулковские высоты, по окраинам Колпино, берегу Невы до Шлиссельбурга.

«Фронтовой город», — Шуханов тяжело вздохнул. Прилег на диван и только было задремал, как из репродуктора послышался голос диктора: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!».

Шуханов решил не идти в бомбоубежище, остался в квартире ожидать Бертенева.

Рация не работает

Из Ленинграда группу Шуханова на транспортном самолете перебросили в район Валдайского озера, а оттуда на машине — в небольшую деревеньку Слазино. Встретил их представитель штаба фронта в звании полкового комиссара. Он дружески протянул Шуханову руку:

— Будем знакомы. Асанов Николай Дементьевич. Мы получили от товарища Никитина задание принять вас, подкормить и потом отправить на дело. Все пункты сего приказания постараемся выполнить.

Шуханову понравился полковой комиссар. У Николая Дементьевича было несколько суровое лицо, но в нем чувствовалось что-то простое, располагающее. Асанов многие годы работал чекистом, сам он ленинградец, по профессии наборщик. При штабе фронта занимался партизанскими делами, координировал деятельность партизан с армией. Петр Петрович представил Асанову остальных, стараясь в нескольких словах охарактеризовать каждого. Николай Дементьевич внимательно выслушал, осмотрел всю группу и сказал:

— Ленинград вас экипировал отлично. Все новенькое. Моряки прихватили немецкие автоматы — это хорошо. А вот винтовки, пожалуй, я вам заменю более современным оружием. Но об этом после. А теперь пошли. Тут мы вам добрую избу подготовили. Отдохнете, отъедитесь.

— Это бы не плохо, — сказал Лепов…

— Пахомов уже ждет.

Пахомов — повар штабной столовой, бледнолицый и довольно тощий старшина, развернулся во всю мощь своего кулинарного таланта. Каждому выдал фронтовые, но не сто граммов, а значительно больше. На закуску — холодную щуку с огурчиком и кислой капустой, на первое — флотский борщ, на второе — свиные отбивные. Все попросили добавки. Аппетит после ленинградского «столования» был волчий. Никак не могли насытиться.

— Вы, товарищи, малость отдохните на морозце, — посоветовал Пахомов, — а потом снова приходите. Не стесняйтесь. Я уже многих ленинградских на ноги поставил…

Четвертый день жили они в прифронтовой деревне. Стояли крепчайшие морозы. Воробьи на лету замерзали. Трещали деревья. На озерах и реках, будто выстрелы ухали — лопался лед. А ребята после пахомовских харчей полеживали на чистых кроватях в теплой избе. Они все еще испытывали голод. Асанов выдал им ППШ. Изучали новое оружие, обстреливали в тире, разбирали, чистили. Больше всех приходилось трудиться Борису Креплякову и Мише Журову: они и ППШ осваивали и тренировались на радиоключе.

Вскоре всю группу пригласили к Асанову.

— Поздравляю вас, друзья, с хорошими вестями! — громко сказал он. — Гитлеровцы бегут из-под Москвы! Освобожден Тихвин. Наш Северо-Западный фронт тоже нажимает… Думаю, теперь и вам пора сниматься с якоря. Хотели было перебросить вас на У-2, — говорил Асанов. — Но вас четырнадцать. Стало быть, нужно посылать целую армию самолетов. Возить на двух-трех машинах — слишком долго, да и рискованно, могут сбить. Начальник штаба фронта принял решение — отправить вас на «Дугласе».

Приближался час вылета. Шуханов заметил, что ребята приуныли, даже леповские альбатросы перестали острить, подтрунивать друг над другом. Да и самому ему стало грустно. «Что не, это понятно, — думал он, — Летим в неизвестность».

Вечер. Мороз. Под ногами звонко скрипел снег. Большой сигарообразный, камуфлированный «Дуглас» прогревал моторы.

Шуханова и его товарищей провожали Асанов и несколько человек из политуправления фронта. Петр Петрович и Николай Дементьевич обнялись. Они успели крепко подружиться…

— Пока не обнаружите партизан, держитесь подальше от немцев, — сказал Асанов. — Скоро встретимся там, в тылу.

Самолет поднялся в воздух. Из пилотской кабины вышел штурман.

— Через три минуты прыгать.

Шуханов кивнул головой. Он пошел первым. За ним Лепов. Бертенев — последним.

Приземлились. Собрались все вместе. Лыжи, повисшие на высокой елке, снял Нилов. Ваня влез на самую верхушку, срезал сучья, потом стропы, и парашют с лыжами сполз на снег.

Четырнадцать человек в белых куртках с капюшонами, в белых штанах навыпуск, стояли на краю большой снежной поляны и молчаливо смотрели вокруг. Они находились на земле, завоеванной врагом, в его глубоком тылу.

Перед вылетом Асанов сказал, что они спрыгнут близ деревни Комково. «Встретитесь с колхозником Прозоровым. Ночью необходимо пробраться к нему, постучать в окно, крайнее от двора. Когда раздастся голос: „Какого беса средь ночи беспокоите?“, негромко сказать: „Волки в хлеве хозяйничают“, и дверь откроют. Держите со мной связь по радио», — говорил Асанов.

Была и запасная явка.

В разведку, туда, где предположительно должно находиться Комково, направились Лепов и Веселов.

— Надо бы посмотреть по кругу километра на два-три, — предложил Захаров.

— Так мы и поступим, — согласился Шуханов.

Он тут же выделил людей. Остальные углубились в лес, стали ждать.

Еще перед посадкой в самолет Шуханов посмотрел на термометр, вывешенный на домике дежуркой службы аэродрома. Ртутный столбик остановился на цифре «30». В лесу вроде потеплее, но все же лицо так и щиплет. «Хорошо бы костерчик разжечь да чайку вскипятить». Петр Петрович улыбнулся, вспомнив беседы старого охотника-писателя, который не раз бывал в институте Лесгафта, рассказывал о жизни в лесу в зимних условиях. Это был известный писатель, знаток природы, исколесивший половину планеты. От него Шуханов узнал, что костры имеют названия — «охотничий», «ночной» («нодья»), «полинезийский», «звездный», «невидимый». «Развести бы хоть самый что ни на есть паршивенький…».

Стали возвращаться лыжники. Все докладывали одно и то же: никакого жилья в радиусе трех километров нет.

Ждали Лепова и Веселова. А чтобы не терять времени, соорудили большую палатку, приспособив для этого парашюты. Изнутри снег выкидали, наложили толстый слой еловых веток и накрыли их парашютами. У входа разожгли маленький «невидимый» костер. Журов вырубил три палки и поставил их над огнем. Поликарпов, вспомнив, как проезжал на лыжах через незамерзший ручеек, «от которого, ажно, пар валил», пригласил желающих пойти с ним за водой для чая.

Вернулись Лепов и Веселов. Деревню они не нашли.

— Как видно, воздушные братья нас выбросили не там, где следовало, — не то шутя, не то всерьез сказал Лепов. (Правда, они нашли занесенные снегом руины сожженной деревни, но пока говорить об этом не хотели).

— Быть этого не может! — воскликнул Шуханов.

— Темновато, и мы, кажется, заблудились, — спокойно ответил Веселов. — Утром еще раз проверим.

Попив чаю, забрались в свое лесное жилище, выставив дозорных. Спали крепко. Несмотря на мороз, в палатке было сравнительно тепло. Поднялись затемно. Шуханов посоветовал — каждому захватить кусок парашютного полотна, чтобы хватило на индивидуальную палатку.

В разведку направились три группы по два человека в каждой. Лепов и Веселов пошли по своему вчерашнему следу. Бертенев с Журовым взяли направление на север, Трофимов и Нилов — на юг.

— А мы проверим рацию, — сказал Шуханов.

Борис Крепляков даже просиял от радости, его черные цыганские глаза заискрились, сейчас он командиру покажет свое мастерство. Он расчехлил передатчик, натянул небольшую антенну и включил питание.

— Позывных в эфир не давать, — предупредил Шуханов. — Только попробуй прием.

Рация молчала. Настроение радиста начало портиться. Борис снял полушубок и накрыл им прибор.

— Сейчас же оденься! — приказал Петр Петрович.

— Наверное, застыл, — тихо сказал Крепляков.

Бросились согревать аппарат.

Прошло полчаса.

— Батареи сели! — не проговорил, а как-то прошипел из-под низу радист. Он поднялся, чуть не плача от досады.

Расстроился и Шуханов. «Если рацию не наладим, да еще и колхозника Прозорова не разыщем — это катастрофа». Он сам занялся аппаратом. Встал на колени и попробовал на язык напряжение.

— Да, батарея села, — подтвердил он. — Ток еле-еле прощупывается. Но контрольная лампочка должна гореть…

«В чем же дело? — размышлял Шуханов. — „Изготовлена в октябре 1941 года“, — читал он надпись. — Рассчитана на год. Довольно странно».

Поставили запасную. Результат тот же.

— Может, стукнул во время приземления? — спросил Шуханов Бориса.

— Вроде нет, — не совсем уверенно ответил Крепляков. — Мы же проверяли в штабе с радистом. Работала отлично.

— Батареи, конечно, могли сесть на морозе, — сказал Шуханов, — но и сама рация неисправна. Починить ее не удастся. — А про себя опять подумал: «Вся надежда на Прозорова».

Все посматривали в сторону заснеженной поляны, откуда должны были появиться Лепов и Веселов. Вот и они шагают.

— Комково больше не существует, — убийственно спокойно объявил Лепов. — Сожгла немецкая карательная экспедиция… Только торчат печные трубы… Напрасно я ругал летчиков. Они молодцы, высадили нас с очень небольшим отклонением.

— А где жители? — спросил Шуханов.

— Вероятно, одних убили, другие разбрелись.

Подождали, пока подойдут остальные разведчики. Но и они ничего утешительного не принесли.

Шуханов собрал всех и сообщил, что рация не работает и связаться с Асановым нет возможности. Достал из планшетки карту, развернул ее и положил на крышу палатки.

— Запасная явка в шестидесяти километрах, в сторону линии фронта, — сказал он, — Много шансов наткнуться на немцев. У кого родные живут близко?

Стали называть города, деревни. Шуханов прикидывал расстояния и заключал:

— Далеко, не подойдет.

Лепов указал пальцем на надпись «Масляная гора».

— Предлагаю двигаться к этой деревне. Там у меня много друзей. А отсюда надо уходить. Нас могли заметить.

Лепов не сказал, что в Масляной горе живет Тося Чащина. И именно на нее и ее отца он возлагал надежды.

Другие предложения отпали.

Шуханов согласился идти в Масляную гору. До нее по карте было около семидесяти километров. «Дня за три-четыре доберемся, — подумал командир, — но, учитывая, что двигаться придется лесом, по глубокому снегу с тяжелыми рюкзаками и оружием, можно еще пару суток прибавить».

Обсудили, как быть с рацией. Большинство высказалось за то, чтобы найти надежное место, завернуть а полотно и зарыть. Крепляков и Журов решительно возражали. Они сами понесут. Отберут у фрицев батареи и заставят рацию «говорить».

Шуханов тоже жалел аппарат. И в то же время неразумно нести лишние тринадцать килограммов. И он приказал разыскать муравейник и спрятать бездействующий ящик «до лучших времен».

Журов посоветовал запастись и палаткой и простыней из парашюта.

— Сложите аккуратно и оберните ими рюкзаки, — сказал Миша. — Они сильно набиты, в них больше ничего не поместится. А так мы замаскируем мешки и запасемся материалом.

Мишина идея понравилась. Каждый сделал еще запас портянок и носовых платков.

«Похоронили» рацию. Остатки парашютов скрутили в тугой узел и спрятали под корнями большой сосны.

— Авось когда-нибудь вернемся в эти лесные края, — сказал Шуханов. — А теперь пора уходить.

Бой

Определили на карте маршрут. Прямая линия от места стоянки до Масляной горы проходила по лесу, в двух местах пересекала проселочные дороги, небольшое озеро, реку, две поляны. Населенные пункты оставались в стороне. «Это хорошо, — думал Шуханов, — не придется петлять, шагая лишние километры».

Растянулись цепочкой. Шли между толстенными стволами елей и сосен. Попадались корявые, в два обхвата, старые березы. Довольно часто пересекали заячьи и лисьи следы, а в одном месте вспугнули трех лосей. «Значит, война не всю живность уничтожила», — улыбнулся Шуханов.

Тоскливо и однообразно скрипело где-то сухое дерево. Неутомимый труженик — дятел выстукивал из дупла личинку. Вдали надрывно кричала какая-то птица…

В рыхлом снегу лыжи глубоко оседали, идти приходилось медленно. То и дело попадались занесенные снегом кусты, в них путались лыжи. Шуханов видел, как утомились люди — все тяжело дышали и еле-еле переставляли ноги.

Отдыхали чаще, чем об этом было объявлено. В первый день прошли не больше десяти километров. Как только стало темнеть, остановились на ночлег. Среди большого лесного выруба оказался сарай с сеном. Шуханов посмотрел на карту: совсем близко раскинулась маленькая деревенька Овалино. Туда он послал разведку.

А на следующий день стряслась беда.

Отряд отдыхал. У самого входа в сарай горел костер. На рогульках в котелках кипятился чай. На жердочках сохли портянки.

— Внимание! Кто-то идет! — приглушенным голосом крикнул стоявший в дозоре Поликарпов.

Лепов вел неизвестного человека.

— Кто такой? — спросил Шуханов.

— Из местного колхоза я. Тут поблизости: рукой подать, — проговорил неизвестный. Потрепанная ушанка из русака совсем закрывала глаза. В губах — потухшая цигарка-самокрутка. Человек просил помочь. «В деревне полицаи безобразничают. К женщинам пристают, нас, мужиков, обижают. — Говорил и все время старался заглянуть в сарай. — Их и всего-то пятнадцать. Так что сообча быстро предателей на тот свет спровадим».

Шуханов смотрел на мужичишку. Почему-то он не внушал доверия, «Зачем Лепов привел его? Неразумно, рискованно. Придется серьезно предупредить».

— Откуда вы знаете, кто мы?

— Своих за тыщу верст видим. Партизаны — сразу понятно.

— Подождите у дерева.

Когда человек отошел, Лепов сказал:

— Я был в деревне: он правду говорит.

— Весьма возможно, — сердито произнес Шуханов. — Не следовало тащить его сюда… Проверим еще раз. Передай ему, чтобы возвращался домой.

Лепов удалился.

Шуханов вошел в сарай.

— Придется уйти в лес и там ждать наступления темноты, — сказал он. — Если это провокатор, то ночью его друзья-приятели постараются незамеченными подойти к сараю и без лишнего шума расправиться с нами. Поэтому часть людей мы оставим в засаде.

Лепов же всей душей верил, что человек не врет. Он своими глазами видел полицаев и не понимал, почему командир недоволен. «Излишняя сверхбдительность».

Договорились: проникнуть в деревню ночью и напасть внезапно. В деревню с семью бойцами пойдут Шуханов и Бертенев, а Лепов с остальными будет в резерве…

Ночь выдалась светлая, морозная. Яркая луна словно издевалась над небольшой группой людей, мечтавших о снежном урагане и кромешной темноте. «Но ничего не поделаешь. Может, это и к лучшему», — успокаивал себя Шуханов. Шагавший рядом Журов показал вдруг на занесенные снегом неубранные суслоны и что-то прошептал. Шуханов заметил свежие следы.

— Ложись! — крикнул он и послал по ближайшему суслону короткую очередь. Словно по сигналу защелкали ответные выстрелы. Теперь Шуханов окончательно убедился: «колхозник» был подослан. «Шляпы!» — мысленно выругал он Лепова, разведчиков да и себя.

Выстрелы грохотали и около сарая.

— Сдавайтесь! Мы сохраним вам жизнь! Хлеба дадим, — донеслось до Шуханова.

Вдруг раздался голос Лепова:

— Батальон, вперед!

И хотя «батальон» состоял из пяти бойцов и, давая команду, Лепов рассчитывал на дураков, но цели своей достиг. Полицаи на некоторое время прекратили стрельбу. Партизаны воспользовались замешательством, отползли и спрятались в лесу.

Шуханов насчитал двенадцать человек. «Кого же нет? Веселова и Летунова».

— Идут! Идут! — крикнул Журов.

Шуханов смотрел в сторону поляны. К лесу кто-то пробирался ползком. Послал на помощь Габралова и Трофимова. Они принесли Летунова.

— За Филиппа двоих на тот свет отправил, — у Веселова дрожали губы.

Не было времени на оплакивание погибшего товарища. Даже похоронить как следует не могли. Враги были рядом.

Тело комсомольца Филиппа Летунова положили у подножия большой ели и засыпали снегом. Минуты две молча постояли, а затем быстро пошагали в глубь леса. Автомат Летунова нес Кошкетов, а лыжи тащил на длинном парашютном стропе Трофимов.

Шли всю ночь, стараясь удалиться от того проклятого места. Лепова никто не упрекал, хотя все понимали, что именно он — главный виновник гибели товарища. Ничего не сказал лейтенанту и Шуханов. «Сам должен понять и прочувствовать». Часть вины он брал на себя. За ним, командиром, оставалось последнее слово, а он не сумел раскрыть провокатора, поступил легкомысленно. «Ну что ж, это и для меня наука».

Перед рассветом сделали большой привал в лесу. Проверили местность и, убедившись, что опасности нет, стали строить шалаш.

Отдохнув днем, вечером отправились дальше. Вскоре вдалеке увидели отблески пожаров. Такое же зарево виднелось и на следующую ночь.

Иду в Масляную гору

На одном из привалов приняли решение: разбить группу на отделения — разведчиков, саперов и хозяйственное. Капитан Бертенев был назначен командиром саперного отделения, лейтенант Лепов — разведывательного, а хозяйственное возглавил лейтенант Журов. Командиром и комиссаром остался Шуханов. Командиры отделений — его заместители.

— Прошу командиров приступить к комплектованию своих отделений, — сказал Шуханов.

У Лепова остались четыре моряка — Веселов, Ведров, Габралов и Поликарпов. После некоторого колебания к ним присоединились лесгафтовцы — Захаров и Нилов. К Бертеневу пошли Кошкетов, Трофимов и Крепляков. Журов остался один. Интендант стоял, прислонившись к толстому стволу сосны, и грустно смотрел в лес. Заметив расстроенного Журова, Шуханов подошел к нему:

— Ну, что ж, Михаил Львович, не находится желающих, будем назначать в твое отделение в наряд в порядке очереди. Лично я так смотрю — участок у тебя весьма ответственный и, скажу больше — наиважнейший. Сам понимаешь, когда в животе пусто, воевать трудно, даже невозможно. Кажется, Суворов говорил: «Солдата сначала надо накормить, а уж потом и дело с него спрашивать». Вот так.

Миша с обидой ответил:

— И придумали вы, Петр Петрович! Интендант. Кличка какая-то.

Подошел Бертенев.

— Не в названии дело! Скажите, пожалуйста, товарищ Журов, разве среди интендантов нет героев?

— Пока еще нет, — отозвался Миша и, улыбнувшись, заключил:

— Но обязательно будут.

— Мы, Миша, еще себя покажем, — вмешался Лепов. Он некоторое время молчал, смотрел куда-то в заснеженный лес. — Родился я в этих краях. Понимаешь? Только ни отца, ни матери не помню — умерли, когда мне еще и двух лет не было. Страну исколесил вдоль и поперек. Люблю бродяжничать. Думал — буду геологом, а стал морским офицером.

Лепов нравился Журову, а теперь он и вовсе проникся к нему уважением.

— Это я так, Леша, не подумав, обиделся. Порученное дело надо выполнять. — И, уже обращаясь ко всем, произнес: — Товарищи, прошу доложить, какие у кого есть запасы. Впредь будете получать питание строго по норме. Особенно спирт.

— Вот это по-военному, — улыбнулся Шуханов. — Все слышали? Действуйте, товарищ Журов.

Оставшиеся продукты интендант взял на строгий учет.

Тринадцать бойцов в маскировочных костюмах с рюкзаками и автоматами шагали по лесу. Первую тяжелую лыжню прокладывали по очереди.

Населенные пункты по-прежнему обходили. Туда проникали только разведчики… Когда до Масляной горы остались считанные километры, всем стало как-то легче. Уж слишком большие надежды возлагали на деревеньку, о которой несколько дней назад никто, кроме Лепова, и не слыхал…

Отправляясь в очередную разведку, Алексей просто, даже очень обыденно сказал:

— Иду в Масляную гору.

— Давай, дорогой, топай, — тоже просто и тепло отозвался Журов.

Ох, если бы товарищи знали, что творилось на душе у Алексея! Тогда бы поняли, как этот смелый, иногда отчаянно бесшабашный моряк, волновался и переживал!..

Лепов и Веселов размашисто шагали по глубокому снегу.

Разведчику во время боевого задания не положено думать о постороннем: он любой ценой обязан добыть нужные сведения. Все это Лепов знает. Но что поделаешь, если в голову лезут всякие несерьезные мысли. «Надо сосредоточиться на самом главном, — решает Алексей. — К кому лучше всего пойти? К председателю колхоза Нестерову? Павел Степанович поможет установить связь с партизанами. А может, лучше к Чащиным? К дому Нестерова пробираться опаснее, придется делать большой крюк, идти к озеру и, прячась в ивовых зарослях, ползти к деревне огородами. На это уйдет час, а то и больше. Двор Чащиных ближе к лесу и проникнуть к нему легче. С Тосей встречусь…» И снова полезли в голову воспоминания: припомнились танцы около качелей на берегу тихого Черного озера, прогулки по лесу, старая сосна, около которой целовались… Кольнула другая тревожная мысль: «А вдруг никого нет в деревне?.. Чепуха! Кто-то должен остаться».

— Пожалуй, пойду к Чащиным: риску меньше.

Веселов согласился с Леповым.

Они находились у самой деревни. Оба похожи на снежные комы — белые лыжи, валенки, брюки, халаты, капюшоны, только лица не закрыты. Зорко всматриваются в сероватые деревенские постройки. Показывая рукой избу, на которой виднеется флаг, Лепов тревожно произнес:

— Плохи наши дела, Яша, Флаг-то немецкий…

Постояли молча.

Но что это? Деревня будто поредела, домов стало меньше. Там вон должна стоять изба председателя колхоза Нестерова. Лепов помнит ее — обшита тесом, выкрашенным в желтый цвет, с белыми окнами, большим крыльцом. Где же она? Сожжена?

Послышались звуки губной гармошки, стук топора.

Алексей нащупал руку Веселова и крепко сжал:

— Пойду я, мичман. Сверим время. Жди час. Добавишь еще пятнадцать минут для надежности и возвращайся. Уходите без меня. Все, Яша, я пошел.

* * *

Тося Чащина колола дрова. На ней овчинная шубейка с белой меховой оторочкой, на ногах — катанки. Нос покраснел от мороза, а глаза с длинными ресницами суровые…

Много дней прошло с той памятной ночи, когда гитлеровцы повесили колхозных активистов — Нестерова, его дочь Веру и Плетнева, а через два дня партизаны казнили трех предателей. Фашисты в Масляной горе появлялись и уходили, оставляя после себя кровавые следы… Увезли девушек в Германию. Тося едва избежала горькой участи… Подняв над головой тяжелый колун, она будто замерла. В бывшем правлении колхоза кто-то играет на губной гармошке и поет. «Пойте, пойте, стервятники, потом плакать будете». Она со всей силой опустила колун, и полено разлетелось. «Вот так бы по вашим головам стукнуть!». Выпрямилась, поставила на-попа березовый кляч, провела через его сердцевину тупым лезвием, как это делал отец, взметнула колун высоко над головой и, крякнув, ударила. Две плахи полетели в снег. «Подпустить бы вам красного петуха, небось, всполошились бы. Вшивые вороны! Баню им топи! Ишь чего захотели!? А я не желаю! И не буду!.. — Смахнула варежкой выступившие на лбу капельки пота. — Объявления расклеили, обещают большие награды за Карпова, Волкова и Оленева… Ждите, на тарелочке доставят. Убегу к Карпову! Эх, найти бы их! Наверно и батя с ними».

На отца Тося обижена. За все время раза четыре получала она от него приветы. Дважды заходили незнакомые люди, а то как-то прибежал мальчишка из Бабьих выселок, отец прислал. Где он? Не может же она верить глупым слухам, будто он продался немцам, работает в Каменке старостой. Тося сказала об этом тете Саше, а та пожала плечами да рукой махнула. «Не верь болтовне, доченька». — «Да разве я верю?».

Тося вдруг услышала, будто кто-то зовет ее.

Тося отпрянула за поленницу. «Кто это?».

— Тося, не бойся! Это я, Алешка-моряк, Неужели забыла?

«Алеша Лепов?!.. Но откуда он взялся? В такое время? А может быть, и его прислал батя с приветом? Ведь они знают друг друга».

Лепов подошел совсем близко. Из-под белого капюшона видны глаза, нос, рот. Алексей глядит и улыбается.

— Не узнала, что ли? Ну чего дрожишь? Здравствуй, Тося, — Алексей протянул руку, но девушка попятилась, спросила:

— Зачем ты здесь? Фашисты кругом…

Лепов перестал улыбаться, вытащил из кармана гранату, подбросил на ладони.

— Подарок для них привез из лесу… от деда Мороза.

Тося все еще жалась к стенке, не решаясь подойти к Алексею. А так хотелось броситься ему на шею.

— Значит, от наших, — не выдержала Тося, и на ее глазах Алексей увидел слезинки.

«Ты батю моего не видел?» — порывалась узнать она, но не спросила, а потащила Алексея в открытую дверь сарайчика.

— Иди же скорее… Чего оглядываешься? Увидят, беды не оберешься.

— Товарищ там остался.

— Ничего, подождет…

Тося прижалась к Алексею:

— Ты давно из Ленинграда? Его немцы не взяли? А как Москва?

— Все, все, Тося, на своих местах: и Москва, и Ленинград.

— В газетах да листовках такое пишут. Ой, как брешут фашисты!

Из полуоткрытой двери сарайчика виднелся Тосин дом. Алексей посматривал на висевшее там полотнище со свастикой в центре белого круга. Кивнув головой в сторону дома, спросил:

— Что там?

— Какая-то часть побитая на отдых пришла… Лешенька, у нас гитлеровцы столько понатворили, столько понатворили. Страху мы натерпелись.

Тося рассказала о казни Нестерова, его дочери Веры, Плетнева, о гибели подруг. Лепов расспросил, в каких местах стоят часовые и какое вооружение находится в деревне. Тося говорила, а он напряженно думал, и в голове его рождались самые отчаянные планы.

— Понятно, Тося, — наконец сказал Алексей. — А где отец?

Что могла она ответить Алеше? Сказала, что батя ушел из дому в ту страшную ночь вместе с Карповым.

— А где он сейчас, я не знаю.

— У партизан?

— Наверное, с ними.

— А где партизаны?

— Всюду!

— Как их найти?

— Не знаю…

— Как же так, Тося?

Лепов собрался уходить. Уже более сорока минут прошло с того момента, как он оставил Веселова. И хотя о партизанах ничего толком не узнал, зато у него созрел блестящий план. Убежден: Шуханов и Бертенев одобрят. Тосе сказал, что придет ночью, предупредил, чтобы о встрече никому не говорила.

Тося Чащина

Партизаны с нетерпением ждали возвращения разведчиков.

— По глазам вижу — с хорошими вестями прибыли, — сказал Шуханов.

— Есть одна идейка, — заявил Лепов. Он отозвал Шуханова и Бертенева в сторону. — Есть возможность фашистам веселый праздник устроить. На днях в Масляную гору прибыла на отдых воинская часть. Охраняется селение плохо. Такой случай никак нельзя упускать. Тося показала, где находятся посты. Их семь. Пробраться к ним легко. Гитлеровцев в деревне около двух сотен. Конечно, для нас это многовато. Но мы нападем внезапно… Вот точная схема Масляной горы и ее окрестностей. — Лепов хворостинкой рисовал на снегу. — Это озеро. Посты. Дома, как видите, расположены подковой и жмутся одной стороной к озеру, другой — к дороге. С севера лес подступает к самым избам… Вот штаб. А здесь живут офицеры… Теперь разрешите доложить соображения о расстановке наших людей. Мы с мичманом все продумали… Часовых снимем «морскими силами», без шума. С обоих концов деревни выставим автоматчиков. Нападем на штаб, столовую, дом офицеров… В общем, создадим видимость полного окружения, — Лепов перевел дыхание.

Шуханов ждал, когда же он начнет рассказывать о самом главном — о партизанах. Где они? Как их разыскать? Что узнал у девушки?

А Лепов подводил «теоретическую базу» под свой «стратегический план».

— Смелость, граничащая с дерзостью, главное а тактике партизанской войны.

«Что ж — все выкладки правильные. Вычитаны из некой приключенческой повести, — думал Шуханов. — Идея смелая и весьма простая: пришли, окружили, напали, забросали гранатами и скрылись».

— А как думает мичман? — серьезно спросил командир и, не дав ответить Веселову, уже сердито сказал: — В результате подобной «дерзости» мы потеряли Летунова и еле сами унесли ноги. План, Лепов, у вас блестящий. Выводы правильные. Но построено все на песке. Авантюрой это называется.

— Такой налет нам под силу! — с жаром отстаивал Лепов.

Бертенев взял из рук лейтенанта хворостинку, еще раз посмотрел на схему.

— Продумано здорово! Но… — он повысил голос: — Командир прав: шансы на успех ограничены. А теперь о другом — удалось ли вам что-либо узнать о партизанах?

— Тосин отец у партизан, — ответил Алексей. — Но она не знает, где он скрывается…

— Подведем итоги, — перебил Шуханов лейтенанта.

— Вы, товарищ Лепов, не выполнили основного задания. Предлагаю вам снова отправиться в деревню. Даю два часа.

Лепов и Веселов ушли. «Такой случай упустить!» — негодовал Алексей.

— Слишком горячий парень, — сказал Бертенев.

— Да, это верно, — согласился Шуханов. — Если не сдерживать, может глупостей наделать. Хоть и из добрых побуждений.

* * *

Время истекло, а разведчики все не возвращались. В отряде начали волноваться.

Мороз крепчал. Чтобы согреться, прыгали, толкали друг друга, посматривая в сторону Масляной горы. До деревни километра три, и сквозь нечастый сосновый лес виднелись ее строения. Дым, поднимавшийся над крышами изб, напоминал перемерзшим людям о тепле, горячей пище, об отдыхе…

Вдруг в деревне взметнулось багровое зарево. Огонь усиливался. У всех мелькнула одна и та же мысль: подожгли Лепов и Веселов…

Шуханов был вне себя, чего за ним никогда не замечалось.

— Придется наказать обоих! — резко бросил он.

Послышался хруст снега, и на фоне пожарища совсем близко возникли три силуэта.

— Балтика идет! — крикнул Журов, присвистнув от удивления: — Ба! Трофей прихватили. Глядите!

Первым шагал на лыжах Лепов, за ним девушка и мичман. Шуханов негодовал: «Это черт знает что такое! Надо срочно уходить».

Не обращая внимания на поднятый немцами шум, Лепов по-военному четко доложил Шуханову обо всем, что произошло.

— …А это Тося, — объявил он в конце, как о самом обыденном, ничего не значащем деле. — Это она устроила переполох. Подожгла свою избу, там у них штаб. Теперь вот к нам в отряд пришла.

«Час от часу не легче!» — возмущался Шуханов, но сказал как можно спокойней.

— Мне достоверно известно, лейтенант, на корабле женщины не служат… Что она у нас станет делать?

Тося сама ответила:

— Буду делать все. Шить, стирать, обед готовить. — Подумав, резко добавила: — И фашистов бить не побоюсь. — Говорила бойко, хотя голос от волнения дрожал. Чувствовалось — девушка за себя постоит.

— Сколько же вам лет? — спросил Шуханов.

— Девятнадцать. Фамилия Чащина. Зовут Тося. Я комсомолка. Умею стрелять. Из ста выбивала девяносто семь.

«Свяжет нас по рукам и ногам», — в сердцах подумал Шуханов.

— Все это превосходно, Тося, — сказал он. — Но мы не можем вас взять. Не девичье это дело. Куда вы пойдете с нами, по лесам да болотам бродить? А если попадете к немцам? Знаете, что они с вами сделают?

— Знаю, уж нагляделась.

Бертенев поддерживал командира. Примерно такого же мнения были Кошкетов и Трофимов. Не совсем твердую позицию занимал Журов. Он был убежден, что если девушку оставят, то пойдет в его «подразделение». И все же колебался. Моряки были на стороне Лепова: оставить! Захаров, Нилов и Крепляков тоже были за это.

Первым в защиту Чащиной выступил Веселов. Еще там, близ деревни, когда они лежали в снегу, Лепов поведал мичману свою тайну. А после, когда Тося подожгла избу и попросилась в отряд, Веселов, недолго раздумывая, сказал: «Попросим командира».

— Конечно, — начал он, — если бы вопрос касался боевого корабля, я бы первым ответил: нет. Там женщинам нечего делать, они счастья не принесут. Но смотрите — горит ее родная хата! Разве можно ей вернуться? Повесят ее! А нам санитарка нужна. К тому же, если подходить с деловой стороны, — ну, какой Журов, прямо скажем, кок? Никакой. Не обижайся, Миша. Прошу вас, товарищ командир, принять девушку.

«Ну что ж, пожалуй, ребята правы, — подумал Шуханов. — К тому же Чащина местная, и с ее помощью мы скорее найдем путь к партизанам».

— Все слышали мичмана? — громко спросил Шуханов. — Есть не согласные с ним?

— Оставить!

— Надо принять!

— Ясно! Мы вас принимаем, но помните: если возникнет необходимость, оставим у надежных людей, — сказал Шуханов. — А сейчас — в путь, задерживаться больше нельзя.

Тосю Шуханов определил к Журову в качестве медицинской сестры и повара. Так Миша пополнил свое подразделение.

Чащиной вручили автомат покойного Летунова, его рюкзак и лыжи.

Снова в отряде стало четырнадцать бойцов.

* * *

На первом большом привале Шуханов долго беседовал с Тосей, но ничего утешительного она сказать не могла. О партизанах слышала и видела их, только где находятся — не знает.

— У меня тетя здесь недалеко живет, в деревне Сомово. Она до войны секретарем сельского Совета работала. Может, она что-нибудь о Карпове и Оленеве знает.

Слушая девушку, Шуханов вспомнил разговор с Асадовым. Ведь и полковой комиссар говорил об этих людях.

— Вы остановитесь в песчаных карьерах — там раньше был кирпичный завод, а я проберусь к тетке и все выведаю, — предложила Тося.

Была у Тоси и еще одна думка. В восьми километрах от Сомово, в Каменке, живет батин друг, Никита Павлович. По слухам, именно в этой деревне отец работает старостой. Тося хорошо знала Никиту Павловича и всю его семью.

— А сумеем мы найти эти карьеры? — поинтересовался Бертенев. — Сейчас зима, все занесло снегом.

Подумав, Чащина ответила:

— Если по дороге — доведу, а лесом, пожалуй, не сумею. Далековато. Места глухие, вдруг заблужусь.

— Заблудиться мы не можем, у нас есть карта, компас, — пояснил Шуханов. — Вот узнаешь ли ты места… Как ты назвала деревню?

— Сомово, — ответила Тося. О Каменке она опять умолчала, хотя эта деревня ближе расположена к песчаным карьерам.

По карте разыскали развалины кирпичного заводе. Измерили расстояние: около сорока километров. Учитывая, что придется обойти деревни, прибавили еще десять.

— Пойдем! — сказал Шуханов.

Тося не стала обузой для отряда. Да и ребята как-то подтянулись, повеселели. Самого скучного из всех Журова и то будто подменили. Два дружка-лесгафтовца даже попытались ухаживать за Тосей. Веселов отозвал их в сторону и посоветовал «отработать самый полный назад». Вася и Ваня все поняли.

Тосе вручили солдатские штаны из резервного фонда. И теперь она сильно походила на краснощекого мальчугана-подростка.

— Добрый камуфляж получился, — заключил Рабралов, осмотрев Тосю.

Незнакомое слово смутило девушку.

— Это что-то нехорошее?

Веселов засмеялся:

— Да разве моряки способны на плохое. Так у нас на флоте называется маскировка корабля…

— А-а, — рассмеялась Тося. — Понятно.

Журов из личных запасов шелка помог Тосе смастерить что-то наподобие белой накидки.

Однажды Шуханов случайно подслушал разговор Лепова и Журова.

— Чащина медсестра и повар, — говорил Журов. — Она в моем подразделении. За ее жизнь отвечаю я… В разведку она с тобой не пойдет. Понял?

— Понять-то понял, Миша, — спокойно отвечал Лепов. — Но надо ведь и с ее желанием считаться.

— Боец обязан беспрекословно выполнять приказ командира.

— Миша, ты мне начинаешь нравиться… А с Тосей мы все же поговорим…

Из-за снегопадов было трудно продвигаться. К счастью, близ небольшой речки нашли сарай, и Шуханов разрешил отряду переждать непогоду.

Кошкетову удалось убить лося, и Чащина готовила еду. В сарае горел маленький костер. Из почерневшей от копоти кастрюли исходил аппетитный запах вареного мяса. Тося помешивала лопаточкой и тихо рассказывала:

— Страху мы натерпелись. В ноябре в соседней деревне партизаны разгромили немцев. Понаехали каратели, взяли заложников, увезли в комендатуру и после пыток всех расстреляли. Искали Волкова, Карпова, Оленева. Солдат нагнали, собирались, видно, с партизанами разделаться. Сколько тогда деревень сожгли…

Веселов снял с костра кастрюлю. Все ели молча. Шуханов думал: «Значит, против партизан немцы большие силы направили. Наверное, тогда же и Комково сожгли».

Мясо уложили в рюкзаки и отправились в путь. Так же, как и раньше, обходили населенные пункты, делали короткие остановки для отдыха.

Из очередной разведки вернулись Захаров, Нилов и Лепов. Алексей был чем-то расстроен. Он отозвал Шуханова и Бертенева в сторону.

— Чертовщина получается, — сказал лейтенант. — Просто не могу поверить. Тосин отец — староста.

Появись сейчас в лесу немецкие автоматчики, и они бы так не удивили Шуханова, как эта ошеломляющая новость.

Между тем Лепов рассказал: они набрели на лесной лагерь, пробрались в холодную сырую землянку и ужаснулись: там сидели трое больных, исхудалых детей, завернутых в лохмотья, а около камелька, прямо на земле, лежал дряхлый дед, единственный кормилец тех ребят. Самому старшему лет семь. Отец детей, сын старика, на фронте, а мать фашисты убили за то, что не хотела отдавать им свою избу.

— Немцы выгнали всех колхозников из деревни и разместили в ней своих солдат, — продолжал Алексей. — Дед, по-моему, знает, где находятся партизаны, но молчит.

— Это еще не все, вот, — сказал Захаров и посмотрел на лейтенанта.

— Решили мы помочь старику, — рассказывал Лепов. — Вышли из леса на дорогу, ждем. Тут появился обоз под сильной охраной. Пропустили его. Орешек твердый. Потом долго ждать не пришлось. Из-за поворота выскочила штабная машина. «Эту, думаю, возьмем». Два чемодана отнесли в землянку. После этого дед разговорился. Назвал двух предателей. Потом и о Чащине сказал. Когда я услышал, остолбенел: «Не может быть!» Но старик заверил, что знает Вениамина Чащина из Масляной горы. «Хотя на него никто не жалуется и зла в нем нет, — сказал, — но раз староста — значит, предатель».

— Захаров и Нилов знают о Чащине? — спросил Шуханов.

— Нет. Когда я был в землянке, ребята караулили у входа. А я ничего не сказал. Хотел с вами вначале посоветоваться.

— Правильно… Пока не разберемся во всем, никто знать не должен. Особенно Тося…

Отряд приближался к песчаным карьерам. В разведку пошли Лепов, Веселов, Чащина, Захаров и Нилов. Остальные расположились на отдых.

Вернулся один Захаров, сияющий от радости.