С ДУШОЙ ПРЕКРАСНОЙ, ВЫСОКОЙ

С ДУШОЙ ПРЕКРАСНОЙ, ВЫСОКОЙ

— Как рождаются замыслы ваших книг?

— Толчком для написания какой?то вещи всегда служат самые обыкновенные чувства и желания. Начинается с самого простого. Вспомнил мать, ее трудную жизнь, захотелось как?то отблагодарить — взялся за повесть «На долгую память». Так же было и с «Осенью в Тамани». При встрече с этой землей пережил детский восторг, изумление, я, кажется, правда, потонул в Древней Руси. Захотелось воскликнуть, пропеть все это… Потом, когда писал, рождались новые мысли, идеи. И все это, «перебродив», входило в ткань произведения, скажем, характер деда Коростыля — одного из персонажей «Осени в Тамани». «Люблю тебя светло» связано с моими поездками к Есенину, с полным растворением в поэтической жизни этого человека. Когда писал, сами собой возникали мостики к дню настоящему. Так сложился образ писателя Ярослава Юрьевича. Была какая?то обида за то, что такие люди живут непризнанными, среди «др», как он говорил.

Простое человеческое чувство послужило толчком и к замыслу нового романа. Уже двадцать семь лет живу в Краснодаре. Хожу я по городу, мимо меня идут люди и так же, как я, почти ничего о нем не знают. Такое было ощущение. И тут меня потрясла одна встреча. Старик — он и сейчас жив, ему за сто. Удивительный, почти гениальный в своей природной простоте. Тысячелетняя народность в нем как бы отстоялась. Все о городе помнит, все знает: по именам, по домам, по родству. Но никого из тех людей, кого он знал, с кем общался, нету. Он — один! Этот старик и толкнул меня заняться уже буквально поисками «воды протекшей».

Желание напомнить о подлинном казачьем городе было велико. Я опять, как и в случае с Таманью, но по — другому, не мог совершенно по — детски понять: как же это?! Была жизнь — и о ней никто ничего не знает?! Разумеется, я скоро стал писать так, как писал все до этого, сочиняя, присочиняя, но ведь мы сейчас говорим об истоках замысла, о том, что побуждает выбирать тему. Всегда одно: изумление, свежесть взгляда. У меня так. А уже потом наворачиваются всякие сложности. Я вам с большой робостью говорю о романе, который подходит к концу, но еще не напечатан. Что там получилось? Сам пока не знаю.

— В одном из интервью вы говорили о названии романа. Оно сохранилось?

— Да, сохранилось — «Наш маленький Париж». Почти везде так было: самый грязный уездный город жители от любви к нему называли маленьким Парижем.

Вы застали меня в пору терзаний. Так трудно пишется окончание романа, что кажется — схватился бы с места и поехал куда?нибудь на край света, там, может, будет легче. Когда пишу, чувствую себя последним графоманом. Слова зарыты где?то глубоко в земле, и надо копать и копать, пока их достанешь. А день в селе длинный, и хочется, чтобы он поскорее смеркался, завтра будет лучше. Но и завтра будет то же. И никто не подскажет, никто слово не вставит, потому что книга создается в полном одиночестве. Под конец жду счастья — поставить последнюю точку, отнести целый пуд к машинистке — и будь что будет. Вот в таком состоянии вы меня застали.

— Вы впервые взялись за историческую тему. Нет ли ощущения, что тем самым уходите, того не желая, от раннего Лихоносова?

— Мне приходилось выслушивать такие замечания, особенно после публикации романа «Когда же мы встретимся?». Ранний Лихоносов — это, дескать, такой живой, простонародный. Это «Чалдонки», «Брянские». У вдруг от соков земных ударился в литературщину, начал писать повести о путешествиях по памятным литературным местам, а уж тем более этот роман. Ранний Лихоносов, говорят мои критики, был интереснее и мощнее, лучше, а сегодняшний слабее и хуже. Мне трудно судить. Может быть, доля правды в этом и есть. Роман «Когда же мы встретимся?» — о моей молодости, о молодости моих друзей — в общем?то запоздалое мое произведение. И, наверное, напиши я его раньше, это была бы другая вещь. Какая другая? Более вспыльчивая, более наивная. Младенческие восторги постепенно проходят, но вместе с тем теряется и что?то более важное. Я не сумел, видимо, показать, как прекрасны были ребята — Егорка, Никита, Димка, прибывшие в Москву из Сибири. Это идеалисты пятидесятых годов, наше поколение. Но сколько прекрасных черт я упустил в этом поколении! Если бы все то, что представлялось мне важным, я прописал как следует, тогда все остальные грехи показались бы, по всей вероятности, не столь значительными.

— У вас нет желания вернуться к этому роману?

— Желание есть, но все мешала новая работа. И потом, я еще не знаю, смогу ли, постарев, передать восторг дружбы, веры в идеалы, преданности самому себе, все те черты, которые были в нашем поколении. С годами, и это, наверное, естественно, все меньше находишь подкрепления остаткам своих юношеских идеалов. Рождаются новые замыслы, новые идеи. А может быть, я вовсе и не эпический писатель, но все же, мне думается, душа моя готова к эпике.

— Мне кажется, в конечном счете сверхзадача каждого писателя — найти героя своего времени…

— Героев не ищут, с ними живут. Вообще, мне кажется, писатель должен напоминать портретиста. Живописцы чаще всего запечатлевали дорогих себе людей. И сейчас эта традиция сохраняется. Возьмите Илью Глазунова. Какие лица! Даже когда он иллюстрирует Достоевского, он рисует, можно сказать, своих хороших знакомых. Это характерная черта лучших художников всех времен. А у многих нынешних наших писателей что? Одни стараются что?то наладить, искоренить, воюют то за рыбу, то за лес, пытаясь заменить министерства или облисполкомы. Собственно, художественная литература не может, на мой взгляд, сводить свою задачу к проблемам хозяйственным. Другие, наоборот, уходят от повседневных забот и обнаруживают полное отсутствие социальности, свое равнодушие. Читаешь произведение такого, даже прекрасного мастера и ощущаешь — это пейзажист, который больше наблюдает, чем чувствует.

— Где же, по — вашему, она, та золотая середина, на которой вы хотели бы остановиться, и каким вам видится герой современной литературы?

— Вещать в беседе легче, чем писать книгу. Умом понимаешь многое, но от понимания до воплощения замысла немалый путь. Мне кажется, то произведение художника будет звучать по — современному, в котором он точен и правдив, в котором он поднимает общечеловеческие проблемы, созвучные дню сегодняшнему. Кажется, просто, но в этом?то и вся сложность. Все время, пока пишешь, тобой владеет ощущение — вчера это было нужно, а сегодня, может быть, нет.

Что касается героя современной литературы, по — моему, это должен быть… человек честный, порядочный, искренне радеющий за общество, за свои идеалы, человек, свет несущий, с душой прекрасной, высокой, напоминающей нам героев русской классической литературы. То есть я думаю, что многим нашим писателям, да и мне тоже, недостает тоски по прекрасному образу, образу нравственному в самом высоком смысле этого слова.

Каким должен быть современный герой? Его, наверное, только создав, можно показать — вот он. Мне кажется, и я мог бы написать что?то в таком ключе, но, видно, для этого дара нет, жизненного опыта, чего?то другого. Основной мотив моего творчества как раз — писать о людях прекрасных. А то, что они не такие, — значит, мы очень часто распыляем в буднях великую благодарность к прекрасным людям, которые даже одним присутствием своим в жизни воспитывают наши души.

"Литературная газета", 23 мая 1984 года