Глава 25 Постскриптум

Глава 25

Постскриптум

Горе не помешало Кассандре весьма распорядительно заняться делами сестры. Спустя пять месяцев после смерти Джейн два законченных романа, «Кэтрин» и «Эллиоты», были изданы вместе под новыми названиями — «Нортенгерское аббатство» и «Доводы рассудка»[228], на которых сошлись Кэсс и Генри. Генри вел все дела с Мюрреем и написал биографическую заметку (я довольно часто ссылаюсь на нее в этой книге). Он пометил ее «Лондон, дек. 13, 1817», а еще через неделю добавил к ней постскриптум с выдержками из писем Джейн. Генри описывает характер сестры как «безупречный» и «безмятежный», превозносит ее остроумие и скромность в том, что касалось ее писательских трудов. Как и подобает священнослужителю, он особо подчеркивает ее благочестие. Эта надгробная речь, полная любви, смущает своей приглаженностью. Утверждения Генри, что писательница не испытывала в своей жизни ничего тяжелее «маленьких огорчений», что все ее желания исполнялись и что с ее уст никогда не слетело злого слова, безусловно, не могут быть восприняты всерьез.

Эджертон выпустил третье издание «Гордости и предубеждения», популярность которого была гарантирована. В «Эдинбургском журнале» вышла хвалебная рецензия на «Нортенгерское аббатство» и «Доводы рассудка» с мудрым прогнозом, что однажды читатель устанет от романтических небылиц Скотта, Байрона и Эджуорт и тогда «восхитительный автор сочинений, представленных сейчас нашему вниманию, станет одним из самых популярных английских романистов». А вот «Британский критик» язвительно сетовал на «нехватку воображения» у Остин.

В течение года издание Мюррея покупали очень хорошо, и оно принесло Кассандре пятьсот фунтов, но затем продажи упали, и издатель был вынужден распродать оставшиеся 282 экземпляра по сниженной цене[229]. Лишь через пятнадцать лет у Остин нашелся в Англии новый издатель. Во Франции все шесть романов появились в середине 1820-х годов — это были первые иллюстрированные (причем очень удачно) издания Остин. А заголовок, данный «Эмме», «La Nouvelle Emma, ои les Caract?res Anglais du Si?cle»[230], свидетельствует, что французы восприняли этот роман как руководство по переменчивому нраву своих английских соседей.

Вскоре после смерти Джейн заболел Джеймс. Подобно ей, он не спешил сдаваться и был преисполнен решимости продолжать ездить верхом по дорогим его сердцу окрестностям, пока мог сам взбираться на лошадь. Затем это стало для него непосильно, но он все равно стремился проводить больше времени на свежем воздухе. В ноябре 1819 года Джеймс прекратил борьбу, перестал вставать с постели и в декабре умер. Для его вдовы Мэри и детей, Джеймса Эдварда и Каролины, это означало неизбежный отъезд из Стивентона: теперь хозяином прихода и пастората становился Генри. Он намеревался поселить здесь учеников, как когда-то их отец, и подумывал о женитьбе. По воспоминаниям Каролины, он «оказывал маме должное внимание, но не мог сдержать собственных чувств, и было не слишком приятно видеть энтузиазм того, кто приобрел все, чем прежде владел ты». Так история повторилась, и Каролина с матерью, исполненные печали, отбыли в Бат. В следующем апреле Генри женился на Элеанор Джексон. Его родные не нашлись что о ней сказать, кроме того, что она приходилась племянницей мистеру Папиллону (тому самому, насчет которого когда-то ходили шутки, что он вот-вот сделает предложение Джейн) и что Генри обрел в ней скромную и преданную жену.

Генри стал последним из Остинов, кому довелось обитать в старом стивентонском доме. Следующим настоятелем прихода сделался его племянник, сын Эдварда Уильям Найт. К тому времени Эдвард, хозяин всех этих земель, пришел к выводу, что ремонт старого дома будет неоправданно дорог. Из всех братьев он всегда был самым практичным. Пасторат мистера Остина с разбитыми перед ним грядками клубники и широкой дугой подъездной дороги он решил снести, а вместо него поблизости выстроил новехонький дом священника, простой и прочный. Уильям привел в этот дом невесту из местных, Каролину Портал, дочь давнишнего друга и соседа Остинов Джона Портала. У них за двенадцать лет родилось восемь детей, последний из которых стоил матери жизни.

Сын Джеймса Джеймс Эдвард также принял сан, через год после своего кузена Уильяма, в 1824-м. Но прихода для него не было, ему пришлось удовольствоваться местом младшего священника. Свои попытки писать романы он оставил, сделался «веселым малым, охотником, рыбаком и танцором» (согласно собственному описанию), регулярно посещавшим балы, скачки и театр. Он обладал шармом, привлекательной наружностью и легким нравом. Невесту себе, как и Уильям, он подыскал в кругу старых знакомых — ею стала племянница миссис Шут Эмма Смит, которую он впервые встретил в Вайне. В 1828 году Элиза Шут писала племяннице: «Должна признать, брак с ним — не совсем то, чего бы я тебе пожелала… Разумеется, он очень приятный кавалер, жизнерадостный, веселый, всегда готов поддержать беседу или почитать вслух, никогда не надоедает, никому не мешает и знает ровно столько стихов, чтобы мне нравиться… но это еще не повод позабыть о житейских потребностях». Впрочем, она выплачивала молодой чете ежегодное вспомоществование. Двоюродная бабушка Ли-Перро также была к молодым весьма благосклонна. Спустя восемь лет после свадьбы они унаследовали ее беркширское поместье Скарлетс, да еще и внушительную сумму денег.

Джеймс Эдвард и Эмма обладали счастливым неунывающим нравом, они вырастили и воспитали трех дочерей и семь сыновей. Всех мальчиков до тринадцати лет учили дома, а затем отправляли в Итон, Уинчестер и Харроу. Эмма благополучно пережила все свои десять родов, а ее супруг вместо романов взялся писать историю охоты в Вайне, а затем, в 1869-м, первую биографию своей тетушки — «Воспоминания о Джейн Остин». Прежде чем засесть за нее, он отправился в Стивентон, чтобы вновь взглянуть на знакомые с детства места. Большую помощь в этом его труде оказали умницы-сестры — Анна, овдовевшая и влачившая довольно скудное существование, и Каролина, так и не вышедшая замуж.

Известность Остин росла довольно медленно. Ричард Уотели, будущий архиепископ Дублинский, в 1821 году опубликовал в «Ежеквартальном обозрении» восхищенный отзыв о писательнице, подчеркнув христианские основы ее творчества. В 1837-м хвалебную статью в журнале поместил Вальтер Скотт. Маколей[231] в 1843 году превознес высочайшее ее мастерство изображать персонажей одновременно обыкновенных и своеобразных. Эта особенность Остин, как казалось ему, роднила ее с Шекспиром. Он написал об этом в «Эдинбургском обозрении» в статье, посвященной Фанни Бёрни. Несмотря на столь веские отзывы, известности Джейн Остин было далеко до популярности Скотта, Теккерея или Диккенса.

В 1850-е годы незнакомые люди начали приезжать в Уинчестерский собор в поисках ее могилы, и служитель не мог взять в толк, зачем она им всем понадобилась. Джордж Генри Льюис, который непрерывно восхвалял ее в те годы, особенно выделяя драматическую силу ее таланта, полагал тем не менее, что ее в состоянии оценить лишь в «маленьком кругу развитых умов». Одним из таких «развитых умов» была Джордж Элиот. Первая часть ее романа «Миддлмарч» — очевидная дань Остин. Другая романистка, Джулия Кавана[232], написала в 1862 году очень тонкую и глубокую работу об Остин: «Если заглянуть вглубь ее проницательных и спокойно-ироничных историй, там обнаружится больше острого разочарования, чем радости. Порой в них звучит чувство даже более горькое, чем разочарование».

Племянник-мемуарист придерживался совсем другой точки зрения. Его сдержанное повествование, создававшее образ милой, жизнерадостной домоседки, которая занималась писательством больше как любитель, нашло немедленный отклик и у викторианской публики, и у критиков, что сказалось на популярности ее романов. Начали появляться новые издания Остин, и к концу XIX — началу XX века их было в продаже уже немало, как дешевых, так и дорогих, иллюстрированных: Дента (1892), Макмиллана с иллюстрациями Хью Томсона[233] (1897), Нельсона (1903), издательств «Эвримен» (1906) и «Оксфорд уорлд классике» (1907). В 1923 году вышли первые тома знаменитого собрания сочинений Остин Р. У. Чэпмена с развернутыми комментариями. В мягкой обложке все шесть романов впервые были изданы Таухницем в Лейпциге в 1864 году, в серии «Коллекция британских авторов». В самой же Англии Остин стали издавать в мягкой обложке только перед Второй мировой войной. Первой ласточкой стал роман «Гордость и предубеждение», выпущенный издательством «Пингвин классик» в мае 1938-го. В 1943-м появилось «Нортенгерское аббатство», а в сентябре того же года — «Доводы рассудка». «Эмма» и «Мэнсфилд-парк» вышли в мягкой обложке лишь в 1966-м, а «Чувство и чувствительность» — в 1969-м. В Америке издания в мягкой обложке тоже появились достаточно поздно, первой ласточкой стал роман «Гордость и предубеждение», изданный Хоутоном Миффлином в 1956-м. В наши дни вы можете купить любой роман Остин практически даром, за один фунт, на книжном развале перед станцией метро, чтобы выбросить в конце пути (если у вас, конечно, поднимется рука). Со всеми этими чуть ли не одноразовыми книгами, фильмами и телесериалами, сиквелами, приквелами, краткими учебными изложениями романов Джейн Остин стала в наши дни большим бизнесом.

Генри больше не разбогател. Передав Стивентонский приход своему племяннику Уильяму, он переехал в городок Фарнем в графстве Суррей, где сделался преподавателем местной школы и вторым священником в приходе Бентли. Дальнейшие пути его не так-то легко проследить. Старые знакомцы его лучших дней снабжали Генри работой, — в частности, для совершения треб он как-то даже ездил в Германию. Можно предполагать, что он снова побывал во Франции. Но в 1825 году его попытка получить часть наследства де Фейида окончательно провалилась: иск был отклонен судом в Ажене. Генри без особого энтузиазма занимался тем-сем: опубликовал исследование, посвященное преследуемой протестантской секте водуа, намеревался даже собрать деньги в ее поддержку, а еще начал перестройку церкви Святой Марии в Бентли на казенные деньги. Кажется вполне закономерным, что перестройка оказалась неудачной (и была прекращена после его смерти). Единственным успешным предприятием Генри стало ведение переговоров с издателем Ричардом Бентли о подготовке нового издания романов Джейн.

Дело было летом 1832 года. Генри объявил издателю, что «совместно» с Кассандрой обладает правами на произведения сестры. Это не соответствовало действительности — согласно завещанию Кэсс была единственной правообладательницей, но она согласилась с этим шагом брата, понимая, что так легче вести дела. Кассандре принадлежали права на пять романов, за которые Генри запросил двести пятьдесят фунтов: по пятьдесят за каждый. Бентли сбил цену до двухсот десяти фунтов, поскольку ему еще предстояло платить наследникам Эджертона за права на «Гордость и предубеждение», — чтобы иметь полное собрание. Опытный и прозорливый издатель запросил побольше биографического материала «об Авторессе». Генри дал совсем немного, повторив свое заключение: «Жизнь моей дорогой сестры была крайне скудна событиями». Он утверждал: «Ни сама она, ни другие не записывали подробностей ее жизни, ее дел и разговоров. И разумеется, она в любом [?] случае ни за что не пожелала бы сделаться публичной персоной». То ли Генри не сохранил письма, которые Джейн во множестве отправляла ему и Элизе, то ли, как и Кассандра, был не готов открыть их чужому взгляду — скорее последнее. Бентли также рассчитывал получить портрет писательницы. Но Генри мог предоставить лишь акварельный набросок, вероятнее всего сделанный Кассандрой в 1804 году, на котором не видно лица, а лишь спина сидящей фигуры. Понятно, что он не пригодился. Шесть романов вышли каждый своим томом в серии Бентли «Классические романы» и выдержали несколько переизданий в последующие десятилетия.

Известно, что Генри часто навещал мать в Чотоне в последние годы ее жизни. Она продолжала спокойно жить там после того, как Эдвард добился подтверждения своих прав на чотонские владения. С 1820 года уверенность миссис Остин в завтрашнем дне укрепило ежегодное содержание в сто фунтов от ее невестки Ли-Перро. Как и многие ипохондрики, миссис Остин оказалась крепче своих с виду более здоровых друзей и родных. «Ах, дорогой мой, ты видишь меня ровно там же, где и оставил, — на диване, — сказала она внуку Джеймсу Эдварду, приехавшему ее навестить. — Порой мне думается, что Всемогущий Бог позабыл обо мне, но осмелюсь сказать, Он призовет меня в Свое время». Она дожила до восьмидесяти семи; ее зрение сильно ухудшилось, а в последний год она испытывала постоянные боли и почти не вставала с постели. В январе 1827 года она умерла в окружении своих терпеливых сиделок, Кассандры и Марты Ллойд, в ясном сознании и готовая к концу. Стойкая, уверенная, замечательная женщина, она была средоточием жизненных сил семейства Остин. Пусть ей не всегда удавалось ладить с самым блестящим своим чадом, она все же помогла формированию ее таланта своими стихотворными опытами, своим читательским вкусом… Похоронили миссис Остин на церковном погосте Чотона, и ее дети, Кассандра, Чарльз, Фрэнсис, Генри и Эдвард, установили мемориальную плиту в ризнице.

Эдвард ничем не болел, спокойно и уютно жил в Годмершеме под присмотром дочери и невестки, достиг возраста восьмидесяти пяти лет и тихо умер во сне. Его дочь Фанни, получившая от своей тетушки Джейн столько ценных советов по поводу любви и брака, в двадцать семь лет вышла замуж за богатого землевладельца и баронета сэра Эдварда Нэтчбалла. Он был вдовцом с шестью детьми, так что Фанни вновь приняла на себя знакомую с пятнадцати лет роль чужой «мамы», да еще и произвела на свет девять собственных отпрысков. Судя по ее дневникам, только благодаря твердой христианской вере ей удавалось справляться с ежедневными жизненными испытаниями. Ее муж заседал в парламенте и отличался таким крайним консерватизмом, что отказался от своего места, когда дело дошло до принятия Билля о реформе[234] (правда, потом поддался на уговоры и вернулся). Он был придирчивым, нервным человеком и до навязчивости боялся всевозможных скандальных ситуаций. Дважды отказывал от места гувернанткам, которые привлекли внимание молодых домочадцев мужского пола, а еще довел свою старшую дочь до того, что она сбежала со своим возлюбленным[235]. Доходы в Кенте продолжали расти, и старший сын Фанни был возведен в звание пэра, лорда Брабурна. В 1884 году он выпустил первое издание писем Джейн Остин, после чего распродал или растерял большую часть рукописных оригиналов.

Жена Фрэнка Мэри стала еще одной жертвой бесконечных родов. Как и супруга Эдварда Элизабет, она умерла, произведя на свет одиннадцатого малыша в съемном жилье в Госпорте в 1823 году. Вторую жену, спутницу и хозяйку, Фрэнсис весьма благоразумно выбрал из ближайшего окружения своей семьи: ею стала Марта Ллойд, верный друг и компаньонка его сестер, которой уже исполнилось шестьдесят три года. Марта согласилась выйти за него и взять на себя заботу о его доме и семье. Дети Фрэнка проявили недовольство таким поворотом, как и тетушка Ли-Перро, подумывавшая было оставить ему в наследство свой дом, Скарлетс. Но его она, как мы уже знаем, завещала Джеймсу Эдварду, а Фрэнсису выплатила единовременно десять тысяч фунтов, чему он был только рад, поскольку это позволило ему купить собственный дом, Портс-даун-хаус, под Портсмутом. А тут и продвижения по службе и в чинах не заставили себя долго ждать: в 1830 году он стал контр-адмиралом, одним из последних награжденных Вильгельмом IV кавалеров ордена Бани III степени, а в 1838-м — вице-адмиралом.

Чарльза, также продолжавшего службу во флоте, трудолюбивого и добросердечного, как и все Остины, преследовали невзгоды и бедность. В 1820 году он женился на сестре своей усопшей жены и обрел с ней вторую семью, ко всеобщему неодобрению. Много лет он служил в береговой охране Корнуолла, а когда в 1826 году получил наконец корабль под свое командование и возвратился на морскую базу в Вест-Индии, сильно пострадал при падении с мачты и целых восемь лет был вынужден провести на суше. На тридцать лет он застрял в капитанах. В 1838 году снова вышел в море, ходил в Средиземноморье с двумя своими сыновьями и в конце концов дослужился до контр-адмирала — чтобы в семьдесят три года умереть от холеры в Бирме, будучи командующим Ост-Индской морской базой. Его невезение настойчиво преследовало и некоторых из его потомков. Если дети и внуки его братьев оставались представителями среднего и высшего классов, то семьи наследников Чарльза скатывались все ниже по социальной лестнице[236].

После того как Марта вышла замуж за Фрэнка, Кассандра еще семнадцать лет жила одна в чотонском коттедже, занимаясь вязанием, шитьем и садом. Поблизости, в Чотон-хаусе, проживал ее племянник Эдвард Найт-младший, а еще она иногда навещала Фрэнсиса с Мартой да время от времени говорила с племянницами и внучатыми племянницами о Джейн. Тогда-то она и поведала Каролине о поклоннике Джейн из Девоншира. А дочь Фрэнка Кэтрин впоследствии вспоминала слова Кэсс о том, что «некоторые из ее [Джейн] писем, исполненные торжества над замужними женщинами из их окружения и радости собственной свободе, были весьма забавны». Образ торжествующей Джейн, отпускающей шутки в адрес окружающих, разительно отличается от того, что постарались создать ее родственники, и в то же время так правдоподобен… Жаль, что эти письма не сохранились.

У Кассандры было достаточно времени, чтобы поразмыслить, как поступить с бумагами сестры, оказавшимися в ее распоряжении. Вот что ее племянница Каролина свидетельствует о судьбе писем Джейн: Кэсс «просмотрела их и сожгла большую часть (как она мне сказала) за два или за три года до собственной кончины. Некоторые она оставила в наследство племянницам, но в тех, которые мне довелось видеть, были вырезаны какие-то фрагменты». Мы, конечно, можем только сожалеть о принятом ею решении, но Кэсс пребывала в убеждении, что выполняет свой долг по отношению к сестре. Ведь некоторые из уничтоженных ею писем были написаны в периоды тяжелых переживаний, некоторые, несомненно, содержали опрометчивые, порой даже обидные высказывания, другие же она сочла слишком личными… В том же, как она поступила с прочими доставшимися ей бумагами сестры, Кассандра проявила себя образцовой наследницей, особенно если учесть, что в те времена еще не существовало никакого музея, которому их можно было бы передать на сохранение. Из трех ранних тетрадей Джейн она оставила одну Чарльзу, другую — Фрэнсису, третью — Джеймсу Эдварду. Рукописные главы «Доводов рассудка» и «последняя работа» (позже названная «Сэндинтон») перешли Анне Лефрой, «Леди Сьюзен» — Фанни Нэтчбалл, а «План романа, согласно намекам с разных сторон» и «Мнения» — Чарльзу.

За два года до своей кончины Кассандра отправила тридцать фунтов в подарок Энн Шарп, полагая, видимо, что это соответствовало бы желанию Джейн. Писательница могла бы гордиться силой характера своей подруги. Мисс Шарп весьма успешно управляла собственной школой для девочек в Эвертоне, пригороде Ливерпуля. Школа разместилась в двух красивых домиках с видом на реку Мерси. Впоследствии, отойдя от дел, она жила в Эвертоне до самой своей смерти в 1853 году[237].

Следует сказать еще об одном проявлении преданности Кассандры памяти сестры и уважения к ее намерениям. Хотя это странноватая история. После того как Джейн выделила в своем завещании пятьдесят фунтов мадам Бижон, старой служанке и наперснице Элизы, связи между французским и английским семействами должны были бы оборваться. Однако не оборвались. В августе 1822 года Кассандра выплатила десять фунтов «м-ру Перигору» (несомненно, ошибка банковского клерка: следовало написать «миссис Перигор»). А в 1824 году Генри произвел еще три выплаты дочери мадам Бижон на общую сумму тридцать пять фунтов. В то время он ожидал решения французского суда и рассчитывал получить часть наследства Элизы. Проиграв это дело, больше он никаких денег своим бывшим служанкам не выплачивал. Тогда эстафету вновь переняла Кэсс. К тому времени мадам Бижон уже, должно быть, умерла, и десять гиней с банковского счета Кассандры в августе 1825-го были отправлены «миссис Перигор». Спустя четыре года она отправила Мари-Маргарите еще пять фунтов и затем на протяжении шестнадцати лет неизменно посылала небольшие суммы — обычно пять фунтов в год, но иногда и больше. В 1843 году, например, она сделала четыре перечисления. В том же году Кэсс составила завещание, в котором, в частности, обязала Чарльза продолжать выплачивать из его доли наследства «двадцать фунтов в год ежеквартально… миссис Мари Перигор, проживающей ныне на Эдвард-стрит, в районе Портмен-сквер, до конца ее дней». Делалось ли все это в память о верной службе двух женщин Элизе и ее больному мальчику, или француженки потеряли часть своих скромных сбережений, когда лопнул банк Генри, сказать теперь трудно. Возможно, Мари Перигор неотступно просила об этой помощи или просто вызывала у Остинов жалость… В любом случае эти «связи с Францией» сохранялись исключительно по доброй воле Джейн и Кассандры. Если братья Остин время от времени жертвовали деньги библейским обществам, «страдающим ирландцам» или «бездомным беднякам», то сестры предприняли все, чтобы не остались забытыми мадам Бижон и мадам Перигор[238].

Внучатой племяннице Мэри Августе[239] Кассандра запомнилась как «бледная дама с темными глазами и доброй улыбкой, одетая в длинную накидку и большую поношенную шляпу из черного атласа». Она умерла 22 марта 1845 года в гостях у Фрэнсиса. Тот в свои семьдесят как раз был назначен командующим объединенной Североамериканской и Вест-Индской базой и собирался отплыть за океан. В те годы не было принято считать, что пожилые люди уже ни на что не годны. Он вновь овдовел (Марта скончалась в 1843-м, как и ее сестра Мэри) и собирался отбыть к месту службы с двумя дочерьми и двумя сыновьями, один из которых состоял корабельным капелланом, а другой — флаг-адъютантом. Кассандра приехала к ним, чтобы проститься. В сборах и суете ее оставили с Генри в Портсдаун-хаусе. Тогда-то ее и поразил «удар», — похоже, речь шла об инсульте. Не зная, что делать, Генри послал за племянницей Каролиной, и та потом так описывала ситуацию: «Когда я добралась, все тамошние домочадцы уже погрузились на борт судна… Дядюшка [Фрэнсис] не мог отложить отъезд. Все, что он мог, — это прийти навестить сестру. Я нашла там лишь дядю Генри, да еще дядя Чарльз вскорости присоединился к нам». Кассандра в ясном сознании, несмотря на инсульт, протянула еще неделю, а затем скончалась.

Ее тело отвезли обратно в Чотон, чтобы похоронить подле матери. Джеймс Эдвард, в 1817 году примчавшийся верхом через Хэмпшир на похороны Джейн, теперь приехал в собственном экипаже, чтобы проводить в последний путь Кассандру. На этих похоронах были лишь двое братьев, Чарльз и Генри, и трое племянников. Стоял ясный ветреный мартовский день. Джеймс Эдвард писал потом своей сестре Анне: «Поразительно, как, словно напоминая о ее возрасте и состоянии, ветер гонял вокруг нас увядшие буковые листья… гроб был густо усыпан ими, прежде чем окончилась служба». Генри, даже в такой момент не потерявший своего фирменного шарма (Джеймса Эдварда «поразило, как он обаятелен и совсем не стар»), по окончании похорон буквально растворился в облаке дыма: уехал ночным почтовым поездом в Лимингтон.

После кончины Кассандры семейство Эдварда Найта больше не нуждалось в чотонском коттедже. Вся обстановка была распродана, а дом разгорожен на квартиры для работников. Таким он и оставался целый век, пока в 1940 году мисс Дороти Дарнелл не основала Общество Джейн Остин, первой задачей которого стало приобретение коттеджа в собственность. Он все еще принадлежал семье Найт, получавшей с трех жильцов по два шиллинга шесть пенсов в неделю. Майор Эдвард Найт готов был продать коттедж вместе с земельным участком, но сумма, которую он запросил — три тысячи фунтов, — значительно превосходила финансовые возможности только что основанного общества. Война принесла новые трудности. Но, по счастью, к делу подключились два выдающихся «Остиноведа» — Элизабет Дженкинс[240] и Р. У. Чэпмен. Чотонская сельская библиотека, занимавшая одну из комнат на первом этаже коттеджа, приютила общество у себя. Обращение к читателям «Таймс», опубликованное в декабре 1946 года, позволило собрать тысячу четыреста фунтов, а в 1947-м Томас Эдвард Карпентер выкупил у Найтов коттедж со всеми землями с намерением отреставрировать его в память о своем сыне, павшем на войне. Починили крышу, квартирантам предложили другие варианты жилья, и в июле 1949-го дом был открыт для посещения. Если вдуматься, есть своя правда и логика в том, что все это случилось благодаря некой мисс Дарнелл, которую воодушевляла и поддерживала ее сестра Беатриса (они так и прожили всю жизнь вдвоем), а вовсе не каким-то денежным и влиятельным учреждениям.

Генри умер внезапно в Танбридж-Уэллсе в 1850 году. Фрэнсис пережил его на пятнадцать лет и достиг почтенного рубежа в девяносто один год. К тому времени он был уже сэром Фрэнсисом Остином, адмиралом флота. Это единственный из братьев, чья фотография дошла до нас. По ней видно, каким привлекательным мужчиной он был, с живыми остиновскими глазами, твердо очерченным ртом и ореолом пышных седых волос. Он бережно хранил множество писем Джейн все пятьдесят лет после ее смерти, но, сколь ни удивительно, не оставил никаких указаний о том, как ими распорядиться после его смерти. И его дочь Фанни, ни с кем не посоветовавшись, уничтожила бесценные связки[241].

Семейство Остин со всей их незаурядной энергией, предприимчивостью, склонностью к авантюрам все-таки неминуемо было бы забыто, если бы не Джейн. Лишь благодаря ей и ее творчеству они кажутся нам достойными воспоминаний, и, однако, личность любого из них проще поддается описанию и осмыслению, чем ее. Она не заявляла никаких притязаний — ни на собственную комнату, ни на место среди английских романистов. Даже ее внешность, как мы убедились, сложно реконструировать сколько-нибудь точно. Ее родственники проходят перед нами строем — в своих блистательных мундирах или черных облачениях, окруженные детьми, хлопочущие о наследствах, удобно устроившиеся в своих домах. Джейн же неуловима, как облачко в ночном небе.

Она заставляет биографов ощущать, что, по выражению лорда Дэвида Сэсила[242], остается для них «не другом, а лишь доброй знакомой — как, без сомнений, ей самой и хотелось бы». Ее резкость и нетерпимость к дуракам заставляет страшиться того, что ты окажешься незваным гостем, и вместе с тем подозревать, что чужие свидетельства и воспоминания легко могут повести по ложному следу. Есть еще сложности, связанные с тем, что Джейн Остин — одна из немногих великих писателей, популярных как в литературных кругах, так и вне их. Ее творчеству посвящены тысячи томов и десятки тысяч статей — от ярких работ, освещающих новые и неожиданные моменты, до нелепых, эксцентричных и даже откровенно диких. Если учесть, что только за 1952–1972 годы было опубликовано свыше 550 книг, эссе и статей (не считая 85 докторских диссертаций), станет ясно, что одолеть их все невозможно. А по другую сторону академической ограды — множество читателей, которые давно присвоили Джейн и считают кощунственными любые поползновения ученых.

И все же я предприняла попытку рассказать историю ее жизни и на последней странице должна еще раз вернуться к самой Джейн Остин. К ребенку, ищущему в книгах убежища от жизни, с которой ей нужно научиться ладить. К девочке, чья фантазия уносилась в самых непредсказуемых направлениях с тех самых пор, как она поняла, что способна сочинять собственные истории. К энергичной девушке, любящей танцы и веселье, мечтающей о муже и в то же время пробующей свои недюжинные силы в написании романа. К молодой женщине, решившей, что она не выносит людей и не сможет больше писать, но устоявшей перед соблазном безбедно устроить жизнь в браке без любви. К любящей сестре и тетушке, которая всегда находила время для своей семьи, даже если мечтала в тот момент о тишине и покое для творчества. К леди, которая дружила с гувернантками и прислугой. К признанному автору в расцвете творческих сил и мастерства. К умирающей даме, находящей в себе мужество сопротивляться и писать даже перед лицом смерти. К человеку, который иногда предпочитал промолчать, чтобы не задеть взглядов и чувств близких. К писательнице, хранившей и перечитывавшей отзывы других людей о своей работе. И смеющейся над мнениями о себе всего света — вот, пожалуй, самый любимый мой образ Джейн Остин. Сегодня этих мнений стало столько, что над ними можно смеяться бесконечно.