IV. ПУТЬ БОРЬБЫ

IV. ПУТЬ БОРЬБЫ

«…Должно исполнять звание свое так, как повелевает благоразумие и честность, не заботясь нимало о воздаянии почести, превозношении и славе…»

А. Радищев

Родина встретила молодых сынов своих буднично, неласково. Она раскрылась перед ними совсем не в том блеске, как виделась им издалека…

Продолжалась тяжелая, изнурительная война с Турцией. В 1771 году самоотверженно сражавшаяся русская армия овладела Крымом. В последующие годы русские войска не раз с победой переходили Дунай. Наконец в 1774 году был заключен мир. Россия получила земли между Днепром и Бугом, получила Керчь в Крыму, что давало ей выход в Черное море. Турция открыла для русских судов проход через проливы Дарданеллы и Босфор. Крымское ханство было объявлено независимым от Турции.

Это была большая победа, но победа, достигнутая дорогой ценой. Тяжесть долгой войны лежала на плечах русского народа. Многострадальный крепостной мужик отважно сражался под победоносными знаменами русской армии, и он же своим подневольным трудом обогащал царскую казну, отощавшую за годы войны.

В конце 1770 года в Москве началась чума. Народ, видя полную бесполезность правительственных противочумных мер (они сводились в основном к временному закрытию церквей и отмене церковных обрядов), взбунтовался. Бунтовщиков усмиряли вооруженной силой. Для наведения порядка Екатерина отправила в Москву своего фаворита Григория Орлова.

Круто расправившись с бунтовщиками, он вернулся в Петербург «победителем». В Царском Селе в честь его воздвигли триумфальную арку и выбили золотую медаль. Эта «победа» над беззащитным народом была наглядным свидетельством того, как будет Екатерина и впредь расправляться с народом за малейшее проявление непокорства.

Фонвизин писал в письме к своей сестре о придворных нравах того времени:

«Развращенность здешнюю описывать излишне: ни в каком скаредном приказе нет таких стряпческих интриг, какие у нашего двора всеминутно происходят… Я ничего у бога не прошу, как чтобы вынес меня с честью из этого ада…»

Законодательная комиссия 1767 года, назначенная Екатериной для выработки новых законов, оказалась, как говорил впоследствии Пушкин, «непристойно разыгранной фарсой». «Наказ» Екатерины был надежно похоронен в «присутственных местах», сатирические журналы 1769–1770 годов закрыты.

Все это свидетельствовало о том, что намерения и планы широких преобразований, о которых слышал Радищев в Лейпциге и в осуществлении которых он хотел найти применение своим силам и знаниям, отодвигались в неопределенное будущее.

И вот в этих условиях нужно было начинать «служить». Пора было браться за дело — за такое дело, о котором молодые люди мечтали на чужбине, к которому готовили себя. Но очутившись на родине, они вдруг увидели и поняли, что до них никому нет дела, что они, по существу, никому и не нужны, как никому не нужны их знания, их надежды и мечты.

A. H. Радищев в молодости. Миниатюра неизвестного художника.

Радищев с Кутузовым, — они и после возвращения в Петербург продолжали жить вместе, — поступили протоколистами в Сенат[68], под начальство генерал-прокурора князя А. А. Вяземского.

Должность эта отнимала много времени и была незаметной и «недоходной».

Молодые люди взялись за работу в расчете не на доходы, а на то, что она позволит им изучить русское право и даст возможность ознакомиться с судоустройством и судопроизводством.

На службе в Сенате Радищев пробыл, повидимому, до середины 1773 года. Вынужденное общение с чиновничьей средой было для него тягостным.

В «Житии Ушакова» Радищев рассказывает о том, как в свое время друзья Ушакова, узнав, что тот собирается оставить службу и ехать учиться, отговаривали его от этого смелого шага.

«Да останется при своем месте, и да не предпочтет неверную стезю к почестям, ученость, покровительству своего начальника», — говорили Ушакову друзья. «Положим, что ты пребыванием своим в училище приобретешь знания превосходнейшие, что достоин будешь управлять не токмо важным отделением, но достоин будешь венца; неужели думаешь, что тебя Государь поставит на первую по себе ступень? Тщетная мечта юного воображения! По возвращении твоем имя твое будет забыто… Ты поместишься в числе таких людей, кои не токмо не равны будут тебе в познаниях, но и душевными качествами иногда ниже скотов почесться могут; гнушаться их будешь, но ежедневно с ними общаться должен. Окрест себя узришь нередко согбенные разумы и души, и самую мерзость. Возненавиден будешь ими…»

Горечью и болью звучат эти слова Радищева. Идут они от самого сердца: видно, все это было близко ему, было пережито и выстрадано им самим.

И в то же время служба в Сенате еще больше открыла ему глаза на многое из того, о чем до сих пор он знал только по слухам, по воспоминаниям детства, и что все сильнее и сильнее тревожило и волновало ею.

В Сенате он познакомился с «делами» о злоупотреблениях помещиков. Бесстрастным канцелярским языком рассказывали ему казенные бумаги о презрении к правам человека, о постыдных и черных делах власть имущих.

Дворянку Морину за убийство крепостной по суду сослали на год в женский монастырь, где ей, конечно, как богатой и знатной даме, жилось преотлично. Вдову помещика Кашинцева «присудили» к шести неделям покаяния за столь жестокое наказание своей служанки, что та повесилась. Помещице Гордеевой Сенат к церковному покаянию прибавил было заключение на месяц в тюрьму за истязание дворовой, окончившееся смертью последней. Но императрица повелела вернуть убийцу мужу, с тем «чтобы он ее впредь до такой суровости не допускал».

Зато с величайшей строгостью взыскивалось с крепостных рабов, если они, «ярясь в отчаянии своем», поднимали руку на господ.

Большое дело возникло на Олонецких заводах, где крестьян принуждали к сверхурочным работам в самую горячую пору крестьянской страды. Крестьяне взбунтовались. Посланную против них команду они встретили кольями и рогатинами. Полковник князь Урусов вскоре усмирил непокорных «мелким ружьем и пушкой».

Эти страшные «дела» раскрывали Радищеву глаза на жизнь народа в России, обогащали его знакомством с правдой жизни.

Перед ним представала во всем своем неприкрашенном облике крепостная Россия.

Просветительные идеи находили в России благодатную почву в среде передовой дворянской и разночинской интеллигенции, но в массе своей русские вельможные и дворянские «вольтерьянцы» оставались теми же крепостниками-помещиками.

Герцен так характеризовал «вольтерьянство» екатерининского времени: «Идеи философии XVIII века оказали отчасти вредное влияние в Петербурге. Энциклопедисты во Франции, освобождая человека от старых предрассудков, внушали ему более возвышенные нравственные инстинкты, делали его революционером. У нас же, порывая последние узы, удерживающие полудикую природу, вольтерьянская философия ничего не ставила на место старинных верований и традиционных нравственных обязанностей. Она вооружала русского всеми орудиями иронии и диалектики, годными для оправдания в его собственных глазах его рабского состояния по отношению к государю и его господского состояния по отношению к рабу. Неофиты цивилизации с жадностью бросались на чувственные удовольствия. Они очень хорошо поняли призыв к эпикуреизму, но звук грандиозного набата, призывавшего людей к великому воскрешению, не доходил до их души…» [69].

Книги, которые читал русский дворянин-вольтерьянец, казалось бы, должны были поставить его во вражду с окружающим, в противоречие с самим собой. Так оно и было в отдельных случаях, но в массе русского дворянства екатерининский вольнодумец, по словам Ключевского, «не чувствовал никакого противоречия, любимые его идеи и книжки наполняли его голову, сообщали блеск его уму, даже потрясали его нервы, — никогда русский образованный человек не плакал так охотно от одних хороших слов, но и только. Идеи не переходили в дело, слова не становились фактами. Вольнодумец спокойно читал книгу о правах человека рядом с крепостной девичьей и, оставаясь искренним гуманистом, шел на конюшню расправляться с провинившимся крепостным слугой. Идеи и слова изменяли чувства, не действуя на порядок, смягчали ощущения не улучшая общественных нравов и отношений…»[70]

В нетронутой новыми веяниями глубине России все было так, как и сто лет назад. Там все еще процветали такие «монстры», как, например, та самая тульская помещица, о которой в первой половине XVIII века рассказывал некий майор Данилов. Эта помещица грамоте не училась, но каждый день, разогнув книгу, вслух наизусть читала акафист богородице. Она очень любила щи с бараниной, и пока кушала их, перед ней секли варившую их кухарку не потому, что она дурно варила, а так, для аппетита…

А народ — народ, скованный цепями рабства, гнул спину, работая на своих угнетателей, не видя ничего, кроме беспросветного труда и нищеты. Вспыхивали «мужичьи бунты», подавляемые с неслыханной жестокостью, да в горьких песнях изливал народ тоскливую, а то и гневную жалобу на свою судьбу.

О горе нам, холопам, за господами жить!

И не знаем, как их свирепству служить!..

Пройди всю вселенну — нет такого житья мерзкого…

Так начинался сложенный безвестным крепостным поэтом знаменитый «Плач холопов».

И зачем они только нужны — ненавистные кровопийцы-господа?

Неужели мы не нашли б без господ себе хлеба?!.

На что сотворены леса, на что и поле,

Когда отнята и та от нас, бедных, доля?

Грозная ненависть к «лихим татям» — господам — растет в сердцах рабов и пробуждает грозные мысли:

Власть их увеличилась, как в Неве вода;

Куда бы ты ни сунься, везде господа!

Ах! когда б нам, братцы, учинилась воля,

Мы б себе не взяли ни земли, ни поля.

Пошли б, братцы, в солдатскую службу

И сделали б между собою дружбу,

Всякую неправду стали б выводить

И злых господ корень переводить!..[71]

Неудивительно, что, очутившись в гнетущей обстановке крепостнической России, бюрократической чиновничьей службы, крепостного рабства, пылкий и честный юноша Радищев прежде всего начал искать применения для своих чувств и мыслей, которые не только не глохли в нем, но разгорались все сильнее.

Немалым утешением была для него дружба с Алексеем Кутузовым. Вспоминая об этих годах совместной жизни, Кутузов впоследствии писал: «Нравы наши и характеры были довольно сходны, так что, взяв все сие вкупе, составило между нами довольно тесную дружбу…»

Кроме того, Радищев занялся литературной работой.

Уже в то время жило в нем высокое и благородное представление о долге писателя, которое впоследствии определило его жизненный путь.

Многие из советских исследователей утверждают, что «Отрывок путешествия в *** И *** Т***», помещенный в 1772 году в новиковском «Живописце», — первый опыт литературной работы Радищева, увидевший свет. Отрывок посвящен изображению тяжелой, беспросветной жизни крепостных крестьян, и каждое слово в нем проникнуто сочувствием к страданиям рабов из деревни «Разореной».

«Не пропускал я ни одного селения, чтобы не расспрашивать о причинах бедности крестьянской, и, слушая их ответы, к великому огорчению, всегда находил, что помещики их сами были тому виною. О человечество! тебя не знают в сих поселениях. О господство! ты тиранствуешь над подобными себе человеками. О блаженная добродетель и любовь, ты употребляешься во зло: глупые помещики сих бедных рабов изъявляют тебя более к лошадям и собакам, а не к человекам! С великим содроганьем чувствительного сердца начинаю я описывать некоторые села, деревни и помещиков их. Удалитесь от меня ласкательство и пристрастие, низкие свойства подлых душ: истина пером моим руководствует!..»

Если допустить, что молодой Радищев впервые выступил в печати в «Живописце», а потом, — что уже является неоспоримым фактом, — в 1773 году, «иждивением» организованного Новиковым «Общества, старающегося о напечатании книг», был издан радищевский перевод книги Мабли, — это доказывает, что он стал близок с Новиковым, этим замечательным человеком того времени.

Николай Иванович Новиков был всего пятью годами старше Радищева. Уйдя в отставку с военной службы, он, начиная с 1769 года, когда ему было 25 лет, выступил с изданием лучших в то время сатирических журналов и сразу стал известным литератором и издателем.

«Отрывок путешествия в ***» был самым сильным и негодующим изображением крепостного рабства в русской литературе вплоть до выхода в свет в 1790 году книги Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву».

Н. А. Добролюбов, не зная об авторстве Радищева, писал: «Гораздо далее обличителей того времени ушел г. И. Т., которого «Отрывок из путешествия» напечатан в «Живописце»… В его списаниях слышится уже ясная мысль о том, что вообще крепостное право служит источником зол в народе».

Немалое возмущение вызвал «Отрывок» среди рабовладельцев-крепостников, увидевших в нем смелое нападение на дворянство в целом Новиков должен был выступить со специальным разъяснением, что «Отрывок» не ставил своей целью оскорблять «целый дворянский корпус», а критиковал только одного помещика.

Продолжая служить в Сенате, окруженный «согбенными разумами и душами», которые на каждом шагу встречались ему в сенатских канцеляриях, Радищев трудился над переводом книги аббата Мабли «Размышления о греческой истории или о причинах благоденствия и несчастия греков».

В период заигрывания с французской просветительной философией Екатериной было учреждено «Собрание, старающееся о переводе иностранных книг на российский язык».

Этому «Собранию» Екатерина положила выдавать из своей «шкатулки» ежегодно пять тысяч рублей.

И вот в 1773 году Радищев был привлечен к работе «Собрания»: начал переводить книгу Мабли.

Энгельс так определял значение Мабли: «Современный социализм, несмотря на то, что по существу он возник из осознания царивших в наблюдаемом им обществе классовых противоречий между собственниками и неимущими, между рабочими в эксплоататорами, — в своей теоретической форме является прежде всего дальнейшим и более последовательным продолжением основных принципов, выдвинутых великими французскими просветителями XVIII века, и его первые представители, Морелли и Мабли. недаром принадлежали к их числу».

Мабли признавал коммунизм идеальным общественным строем. Коммунистическое общество представлялось ему в виде небольших общин земледельцев-воинов, суровых, добродетельных, мужественных, презирающих роскошь и излишества. Равенство граждан достигалось, по учению Мабли, ограничением потребностей, доведением их до одинакового минимума.

Мабли ненавидел деспотизм, осуждал собственность и верил, что коммунизм является не только идеалом, к которому должно стремиться человечество, но и естественным образом жизни людей.

В книге, которую переводил Радищев, Мабли, рассказывая героическую историю греческого народа, с особенным вниманием останавливался на стремлении греков к свободе и независимости, отмечая их «ревность ко своей вольности».

«Читая их (греков) историю, мы воспламеняемся; если в сердце своем имеем хотя малое зерно добродетели, то дух наш воздымается и хочет, кажется, поступить из тесных пределов, в коих нас удерживает повреждение нашего века…»

Титул к книге Мабли.

Работая над переводом Мабли, Радищев не только выполнял обязанности переводчика. Он открыто высказывал свои идеи, свои мысли, и уже в переводе Мабли сказались черты будущего Радищева-писателя — страстного, непримиримого врага самодержавия и крепостного рабства. Он снабдил перевод своими примечаниями, в которых ярко и убедительно проявилась сила и зрелость его убеждений.

Так, слово «despotisme» Радищев перевел словом «самодержавство» и дал такое истолкование переводу:

«Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние…» И далее кратко и четко сформулировал право человека на возмущение против государя, нарушившего закон.

«Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народного общества…»

Как видно, в этом молодом сенатском чиновнике накапливались могучие силы гнева и протеста, и его мировоззрение приобретало все более определенный, все более радикальный характер.

Таковы были его начальные шаги[72] на том нелегком пути, который много лет спустя приведет его к величайшим испытаниям и к вечной славе борца за счастье своего народа.

И с этих начальных своих шагов он сразу включился в то молодое и сильное движение русской передовой демократической мысли, которое уже явственно проявляло себя в 60 — 70-е годы XVIII столетия и которое с тех пор никогда не затухало, а росло и крепло, несмотря на гнет крепостнического государства.

В дальнейшем, как мы увидим, он продолжит, а потом и возглавит движение свободной русской мысли, постоянно черпая силы для движения вперед в потоке живой, созидательной жизни русского народа.

Нет, не одни «согбенные разумы и души» увидел Радищев, вернувшись в Россию. Он нашел в ней немало людей, светлых умом, прямых и смелых душой, — людей, с которыми ему было по пути, у которых было чему учиться, чтобы потом и их повести за собой!..

Ранее было сказано о «брожении умов» в 50—60-е годы — в годы отрочества Радищева. В среде русского дворянства все отчетливее проявлялись настроения, оппозиционные деспотическому правлению Екатерины II. Эти настроения возникли и развивались среди наиболее передовой и культурной части дворян — среди дворянской интеллигенции, ненавидевшей варварский деспотизм «самодержавства» и понимавшей, что этот деспотизм в тупой и грубой косности своей препятствует движению России вперед.

В дворянской оппозиции отчетливо намечались два течения: аристократическое, осуждавшее практику правительства Екатерины, но отстаивавшее сохранение крепостного права, как незыблемой основы не только своего благосостояния, но и своего существования, и другое течение, ставящее своей целью ограничение деспотического самодержавия дворянской конституцией, смягчение крепостного права и приобщение России к буржуазному прогрессу.

Казалось бы. что по своей классовой принадлежности Радищев должен был примкнуть к одному из этих течений дворянской оппозиции. Но нет, он стал выразителем чаяний и надежд другого, антагонистического дворянству класса — порабощенного класса крестьян.

В те годы, когда молодой Радищев, вернувшись из-за границы на родину, искал приложения своих сил, передовое движение русской общественной мысли не исчерпывалось, разумеется, одной только дворянской оппозицией правительству Екатерины.

Уже в 60-е и 70-е годы в крепостнической России было много образованных и демократически мыслящих людей, вышедших не только из передовой дворянской среды, но и из среды «третьего сословия» — среды русских разночинцев.

Все эти небогатые, нечиновные, иногда и «низкие» по своему происхождению труженики вели огромную созидательную работу, направленную к освобождению общественной мысли от оков феодального мировоззрения, к демократизации ее.

Именно эта среда с заложенными в ней могучими силами борьбы и созидания приняла молодого Радищева как своего, духовно обогатила его, направила и определила в дальнейшем формирование его революционного мировоззрения.

Именно в этой среде жили и получили дальнейшее развитие материалистические и демократические традиции Ломоносова — великого русского ученого, вышедшего из недр народа.

Ломоносов, как и Радищев, горячо верил в талантливость русского народа. Он был убежден в том, что плодоносные недра «российской земли» способны «рождать» своих собственных великих деятелей на почве самобытной культуры, «собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов», собственных «российских Колумбов»…

И они уже народились, они уже были — российские Платоны и Невтоны. В одном потоке с передовыми, демократически мыслящими русскими писателями и учеными двигался в борьбе за самоутверждение могучий, талантливый, благородный народ, рвавшийся из цепей рабства и неволи, сильный духом, создававший великие культурные ценности, которые навсегда вошли в сокровищницу человечества. Несмотря на гнет и мрак самодержавия и крепостного права, русский народ жил, трудился, боролся, созидал. И по своему свободолюбивому духу, по своему незатухающему творческому огню, по смелости полета своей мысли Радищев — плоть от плоти этой, извечно живой жизни народа.

Какие могучие силы, какие блистательные таланты породил русский народ!

В области театрального искусства блистал сын ярославского купца Федор Волков, создатель национального русского театра.

Дворовый человек князя Потемкина Хандошкин, композитор и музыкант, поражал знатоков изумительным мастерством виртуозной игры на скрипке, нисколько не уступая лучшим западным скрипачам своего времени. Выдающимися композиторами были сын солдата Евстигней Фомин и крепостной графа Ягужинского Михаил Матинский. Бортнянский положил начало развитию русской инструментальной музыки.

В числе замечательных созидателей русской народной культуры был и крепостной человек графа Шереметьева, Иван Аргунов, художник редкого, самобытного таланта, начавший свои занятия живописью с раскраски стен и потолков дворца своего господина. А Левицкий, Боровиковский, Рокотов? А художник Иван Ерменев, участник взятия Бастилии, создавший образы крестьян, нищих, слепцов с такой беспощадной правдивостью, которая до некоторой степени напоминает перо Радищева?..

Сын бедного дьячка Василий Баженов, занимавшийся в Академии художеств в Петербурге и закончивший свое художественное образование во Франции и Италии, получил выгодные и лестные предложения от французского короля остаться за границей. Но он без колебаний возвратился в Россию и отдал все силы и огромный художественный талант своей родине.

Матвей Казаков, родившийся в семье бедного московского подьячего, прославил свою родину множеством монументальных построек, отличающихся поразительным совершенством, простотой и мягкостью архитектурных форм.

Сын гарнизонного солдата Иван Ползунов первый в мире изобрел паровую, «огневую», машину. Рядом с Ползуновым стоит другой замечательный русский изобретатель — сын нижегородского торговца Иван Кулибин, создатель гениальной конструкции одноарочного деревянного моста и ряда других изобретений.

Все эти и еще многие и многие другие талантливые, сильные духом русские люди жили, трудились, творили в одно время с Радищевым. Как и он, они думали, не о мелкой личной корысти, но о высоком служении родине.

Еще в те годы, когда Радищев был студентом, в России развертывается деятельность таких представителей русской демократической мысли, как ученый, юрист А. Я. Поленов, как другой замечательный юрист, первый русский преподаватель права С. Е. Десницкий, как публицист и ученый Я. П. Козельский, как книгоиздатель и общественный деятель Н. И. Новиков, как великий русский драматург Денис Фонвизин.

В 1765 году в Петербурге было основано Вольно-экономическое общество, ставящее своей целью развитие и улучшение сельского хозяйства в России. Обществом был объявлен конкурс на лучшее сочинение на тему «Что полезнее для общества, — чтоб крестьянин имел в собственность землю или токмо движимое имение и сколь далеко его права на то или иное имение простираться должны?» Из числа семи русских сочинений, поступивших на конкурс, одно было отмечено конкурсной комиссией, но… напечатать его не разрешили как содержащее «над меру сильные выражения». Принадлежало это сочинение перу А. Я. Поленова, и называлось оно «О крепостном состоянии крестьян в России». Поленов довольно смело писал о тяжелом положении крестьян, доказывал, что крепостное рабство незаконно. «Ничто человека в большее уныние привести не может, как лишение соединенных с человечеством прав», — писал он. Указывая в своем труде, что государство всем своим благосостоянием обязано крепостному крестьянству, он говорил:

«Сколь много должны мы быть обязаны таким людям, которые, будучи всегда готовы на защищение отечества, проливают за него свою кровь, которые, избавляя протчих от тяжких трудов и беспокойствий, питают их изобильно, которые, не имея сами почти ничего, снабдевают других так щедро, которые во все время своей жизни, не видя сами себе никакой отрады, единственно упражняются в приумножении посторонней пользы: одним словом, наша жизнь, наша безопасность, все наши выгоды состоят в их власти и неразрушимым союзом совокуплены с их состоянием. Но мы, ежели искренне признаться, позабыв все сии великие благодеяния, вместо почтения платим презрением, вместо благодарения воздаем обиды, вместо попечения ничего кроме разорения не видно…» [73]

С. Е. Десницкий в 1768 году опубликовал «Слово о прямом и ближайшем способе к научению юриспруденции», в котором доказывал, что государственная власть сложилась исторически, а не была ниспослана богом. В своих последующих работах Десницкий пытается мыслить историко-социологически. Свое передовое мировоззрение он распространял среди русской учащейся молодежи, не одно поколение которой в той или иной степени восприняло прогрессивные идеи любимого молодежью профессора-разночинца. В екатерининскую комиссию по составлению «Нового уложения» Десницкий представил проект либерально-демократической конституции с парламентом из представителей разных сословий. Проект этот, как и все, что связано с работой комиссии, был предан забвению Екатериной.

Важнейшее из произведений Я. П. Козельского — «Философические предложения» — увидело свет в 1768 году. Но еще до этого им были опубликованы переводы книг «История Датская» Гольберга и «Государь и министр» Мозера.

Публицист и ученый, — в прошлом военный «артиллерии капитан» и депутат в комиссии по составлению нового уложения, — Козельский был одним из образованнейших людей своего времени. Он писал книги по математике, механике, анатомии, ботанике, философии, переводил исторические сочинения и другие книги. Он неутомимо боролся со схоластикой в науке и стремился к тому, чтобы наука служила жизни.

В предисловии и примечаниях к своему переводу книги Гольберга Козельский с большой силой и страстностью обрушивался на тиранство угнетателей народов — царей, презирающих интересы народа и стремящихся к славе ценой гибели и разорения множества людей. В предисловии к своему переводу книги Мозера Козельский нападает на придворных и вельмож за их роскошь, на лицемерие и ханжество церкви и решительно восстает против существующего положения, когда «одна часть народа едят, пьют, веселятся, а о труде не только не заботятся, но еще его и презирают; а друга» часть народа работают, и работают без отдыху…»

«Ежели б за такую праздность, — пишет он дальше, — неумеренную роскошь и другие излишества и пороки наказываны были виноватые денежным штрафом, то бы через то доходы в областях могли довольно увеличиться праведным и законным образом; но жаль, что противное тому делается на свете и во многих областях собирают подать с людей за земледелие, художества и другие полезные дела…»

Книга Козельского «Философические предложения»— одно из самых замечательных явлений в русской публицистической литературе того времени по силе свободной критической мысли и по явно выраженному сочувствию демократии.

Козельский выступает в этой книге против самовластия, против социального неравенства и угнетения человека человеком. Он рисует утопическое общество, в котором все работают, причем он считает, что нормой труда для человека является восьмичасовой рабочий день.

«Надлежит знать, — пишет он, — что хотя я и советую иметь трудолюбие, но не чрезвычайное, которое может укоротить жизнь человека. Мне думается, что для труда человеку довольно восьми часов в сутки…»

Далее Козельский защищает в своей книге право угнетенных на восстание.

В Комиссии по составлению нового уложения он поддерживал предложение депутата козловского дворянства Григория Коробьина, предлагавшего ограничить крепостное право.

В 1768 году молодой Фонвизин читал в Петергофе, в присутствии Екатерины, своего «Бригадира».

В 1772 году Новиков возобновил журналистскую деятельность, начав выпускать журнал «Живописец».

Все это — явления одного порядка, свидетельства нарастающей силы русской демократической мысли, выдвинувшей Радищева в число своих передовых борцов.

* * *

В мае 1773 года Радищев получил 60 рублей в счет гонорара за свой перевод Мабли, изданный организованным Новиковым «Обществом, старающимся о напечатании книг».

В декабре того же года — остальные 45 рублей.

На расписке в получении этих денег он расписался уже как «обер-аудитор штаба его сиятельства графа Я. А. Брюса».

К этому времени он и Кутузов ушли из Сената, не выдержав, очевидно, близкого общения с «согбенными душами».

Радищев поступил на военно-судебную должность обер-аудитора (прокурора) в штаб генерал-аншефа (главнокомандующего) графа Я. А. Брюса.

Кутузов был зачислен капитаном в армию и уехал за Дунай, где отличился в корпусе князя Долгорукова в сражении при Карасу, окончившемся победой над турками.

С этого времени дороги друзей расходятся. Но на всю жизнь сохранят они память о своей юношеской дружбе. Кутузову посвятит Радищев свою «крамольную» книгу «Путешествие из Петербурга в Москву». Из ссылки, из сибирской глуши, Радищев воззовет в тоске одиночества к Кутузову: «Где ты, возлюбленный мой друг? Если верил когца, что я тебя люблю и любил, то подай мне о себе известие и верь, что письмо твое будет мне утешение…» И Кутузов откликнется на этот дружеский призыв: «Мужайся, сердечный мой друг… будь тем, чем быть нам всем долженствовало, — человеком…» Но тут же, говоря, что все на земле «мечта и сон», он призовет Радищева углубиться в себя — «истинное счастье находится внутри нас и зависит от нас самих…» Дороги их не сойдутся уже никогда…

В письме к своим друзьям, датированном ноябрем 1790 года[74] (в это время осужденный Радищев ехал в Сибирь, к месту своей ссылки), Алексей Кутузов писал, что причиной его расхождения с другом, с которым он четырнадцать лет прожил в одной комнате, явилась женитьба последнего. «Жена его смотрела на меня другими глазами, дружба моя к ее мужу казалась ей неприятною, — а и того менее мое присутствие приносило ей удовольствие. Немудрено было мне приметить сие, равно как и неприятное положение моего друга; и для того, для сохранения их домашнего спокойствия и согласия, решился я расстаться с ним. Отъезд мой в армию подал мне пристойный к тому случай…»

Радищев женился в 1775 году. Уход его и Кутузова из Сената обычно датируется 1773 годом. Очевидно, Кутузов, пробыв года два в армии, вернулся в Петербург, нашел своего друга женатым и снова уехал в армию.

Женитьба Радищева была, конечно, внешним поводом расхождения друзей. В основе лежат более глубокие причины и прежде всего полное расхождение во взглядах.

До отъезда в армию Кутузов, так же как и Радищев, сблизился с Новиковым и его друзьями. Он становится масоном.

Недолгое время молодой Радищев также был масоном. Но в отличие от своего друга Кутузова он искал в масонстве не спасения от жизненных невзгод и тягот, а возможности активной общественной деятельности.

Следует отметить, что русское масонство не было однородным по своему составу, — в нем наблюдались различные течения, и в числе русских масонов были вольнодумцы, чуждые крайностей мистицизма. К числу этих вольнодумцев примкнул и Радищев.

Но очень скоро Радищев убедился в том, что с масонами ему не по пути. Он понял, что их убогая евангельская проповедь любви к ближнему, нравственного самоусовершенствования страшно далека от жизни, от нужд и стремлений народа, глубоко реакционна в своей основе, — и он стал убежденным и последовательным противником масонов, повел упорную борьбу с их «бредоумствованием».

Впоследствии в своем «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищев вложит в уста семинариста-разночинца, врага схоластики, насмешливое и гневное осуждение масонства:

«Не дошли еще до последнего края беспрепятственного вольномыслия, но многие уже начинают обращаться к суеверию, — говорит семинарист о масонах. — Разверни новейшие таинственные творения, возомнишь быти во времена схоластики и словопрений, когда о речениях заботился разум человеческий, не мысля о том, был ли в речении смысл, когда задачею любомудрия почиталося и на решение исследователей истины отдавали вопрос, сколько на игольном острии может уместиться душ…»

Совсем иначе обстояло дело с Кутузовым.

С 1780 года Кутузов находится в Луганском полку под командованием будущего героя Отечественной войны 1812 года Михаила Илларионовича Кутузова и принимает участие в подавлении восстания крымских татар. Военная кочевая жизнь тяготит его. В письмах он жалуется, что ему наскучило «таскаться» по пустынным голым степям Екатеринославской и Таврической губерний. Он сравнивает себя с кораблем без кормила, который носится по морю «по изволению ветров».

«Я вижу различие, — пишет Кутузов в одном из своих писем, — между жизнью, истине и наукам посвященной, и между тою, которую проводят, скитаясь по степям, претерпевая жары, холода, голод, жажду и всякие беспокойства — для чего? чтобы лишить жизни нескольких людей, никогда и никакого зла мне не сделавших или самому от них быть убиту…»

Человек с мягкой, отзывчивой душой, он беззаветно любил друзей, огорчался их невнимательностью. Стремясь к самопознанию, он находил в себе «такие гнусности, о коих прежде и на ум не приходило», и мечтал «укротить страсти, уничтожить пороки» в себе самом. В письмах к друзьям он просит найти ему в Москве «келью», приготовить чернильницу с прибором: «видно, что пришло мне менять на их шпагу мою и лошадь».

В январе 1783 года Кутузов выходит в отставку и поселяется в Москве. Он делается членом новиковского «Дружеского ученого общества».

В московский период своей жизни он усиленно занимается переводами, и в этой работе полностью находят свое отражение его интересы и духовные запросы. Их окутывает мистический туман масонства, они далеки от жизни, от борьбы. Радищев переводил Мабли, Кутузов переводит «Химическую псалтирь» алхимика Парацельса, «Страшный суд и торжество веры» Э. Юнга. «Мессиаду» — мистическую поэму Клопштока[75], посвятив ее перевод Екатерине II с надписью: «всеподданнейший раб А. Кутузов».

В 1787 году Кутузов, по делам «розенкрейцеров»[76], был послан в Берлин, где и остался до конца своем жизни, всеми покинутый и забытый. Вернуться в Россию ему мешала боязнь: крамольное «Путешествие из Петербурга в Москву», как и «Житие Ушакова» были посвящены автором ему, Кутузову.

Жизнь сломила Кутузова, утушила в нем «юношеский заквас».

«Я ненавижу возмутительных граждан, — писал он в письме к масону Лопухину, — они суть враги отечества, следовательно и мои…»

Радищев не склонился под гнетом и несправедливостью окружавшей его жизни, — он избрал себе другую дорогу: для него братство, равенство и свобода людей, о которых говорили и масоны, были не отвлеченными категориями, уводившими от жизни и борьбы, а тем реальным благом жизни, за которое он боролся.

* * *

Сын Радищева — Николай — так рассказывает о годах службы своего отца в штабе графа Брюса:

«Служба сия была самая приятная эпоха в жизни Александра Николаевича. Быв любим своим начальником, он, посредством его, сделался вхож в лучшие петербургские общества; вкус его образовался, и он получил ловкость и приятность в обхождении. Хотя в то время молодые светские люди мало занимались русским языком, но Александр Николаевич не придерживался вредного сего отвращения; он с самой молодости любил свое отечество, а любя его, можно ли было пренебрегать языком своей родины? Первый наставник его в русском языке был Александр Васильевич Храповицкий, тогда еще гвардии офицер…» [77]

В семье начальника Радищев вскоре стал, что называется, «своим человеком». Он пользовался немалым успехом в «свете», вступил в члены аристократического Английского клуба, бывал в литературных кругах.

Да и что удивительного в том, что этот молодой человек пользовался успехом? Он был умен, образован, начитан, писал «нежные» стихи, играл на скрипке, был ловким танцором и искусным фехтовальщиком. По свидетельству своего старшего сына, Радищев в молодости был хорош собой.

На портрете работы неизвестного художника XVIII века (есть предположение, что его писал один из дворовых в бытность Радищева в крепости; с этого портрета гравировал Вендрамини и писал копию художник К. Гун) запечатлен исполненный жизни образ Радищева. Большие карие глаза, высокий чистый лоб, «соболиные» брови вразлет, гладкий пудреный парик, изящное жабо. Доброе, открытое лицо, полное благородства и глубокой мысли. Он словно прислушивается к чему-то, вот-вот сейчас заговорит, — и мы услышим простые и сильные слова правды и добра…

В эти годы Радищев стоял у начала того пути, следуя которым он действительно мог бы, по словам Пушкина, «достигнуть одной из первых ступеней государственных». Но снова «судьба готовила ему иное»…

* * *

Жизнь, которую в эти годы вел Радищев, не могла удовлетворить его. Для него, человека большого и отзывчивого сердца, жизнь означала прежде всего борьбу за свободу и счастье людей. Общее народное благо, благо родины он ставил выше личного благополучия и счастья. Деятельность, направленную к общей пользе, он считал обязательной для каждого честного гражданина. Он был убежден, что человек не может быть счастлив, как бы легко ему ни жилось, если его со всех сторон окружают несчастные.

Много лет спустя, в письме к начальнику Тайной канцелярии Шешковскому, Радищев писал, вспоминая об этом периоде своей жизни:

«До женитьбы моей я более упражнялся в чтении книг, до словесных наук касающихся; много также читал и книг церковных, следуя совету Ломоносова, ибо, имея малое знание в российском письме, я старался приобрести достаточные в оном сведения, дабы в состоянии быть управлять пером…»

В этих словах — прямое свидетельство того, что в годы «светских» успехов, когда молодой Радищев пользовался, казалось, всеми благами жизни, в нем происходила сложная внутренняя работа, сознательно направленная к тому, чтобы, научившись «управлять пером», служить родине.

То. что он видел кругом себя, могло только обострить и усилить его стремление служить родному народу.

…Еще не кончились торжества по случаю свадьбы цесаревича Павла, как в столице пронесся тревожный слух о появлении на далеком Яике Пугачева.

Вначале на пугачевское восстание смотрели, как на очередной бунт мужиков, с которым без труда расплавятся местные воинские команды. Но вот восстание охватило площадь, на которой находилось до 20 процентов населения всей империи, да и силы мятежников были таковы, что дворянство растерялось. Особенную же тревогу вызывала мысль о том, что на сторону Пугачева может перейти «домашний враг», то-есть все крепостное крестьянство. Недаром помещик-крепостник А. Болотов писал в своих известных записках, что «вся чернь, а особливо все холопство и наши слуги, когда не въявь, так втайне, сердцами своими были злодею сему преданы, и в сердцах своих вообще все бунтовали…» Организовав отряд для борьбы с Пугачевым, Болотов слышал, как один из крестьян, участников этого отряда, говорил: «Стал бы я бить свою братию?.. а разве вас, бояр, так готов буду десятерых посадить на копье сие!»1. В новом свете вспоминались теперь и восстания крестьян до Пугачева, и казацкое движение, и «чумной» бунт в Москве.

В начале октября 1773 года Пугачев появился под Оренбургом и начал осаду города, длившуюся около шести месяцев.

Емельян Пугачев. Портрет маслом, написанный на портрете Екатерины II.

Все население поволжских степей пришло в движение. Казахи, калмыки, отряды башкир, татар и черемисов стали вливаться в армию Пугачева. Восстание быстро распространялось среди горнозаводских рабочих и крепостных крестьян. Каждый день к Пугачеву приходили толпы крестьян из ближайших помещичьих имений и рабочие горных заводов.

От имени императора Петра III Пугачев выпускал «манифесты», в которых обещал отдать народу пахотные земли, леса, покосы, воды, рыбные ловли, соляные источники и другие угодья. Крестьян он обещал освободить от рабства и возвратить им вольность. Дворян называл злодеями и приказывал их убивать.

В манифесте Пугачева от 31 июля 1774 года говорилось:

«Жалуем сим имянным указом… всех, находившихся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков… вольностью и свободою… не требуя рекрутских наборов, подушных и протчих денежных податей, владением землями, лесными, сенокосными угодьями, и рыбными ловлями, и соляными озерами без покупки и без аброку и свобождаем всех прежде чинимых от злодеев дворян и градцких мздоимцев-судей крестьяном и всему народу налагаемых податей и отягщениев. И желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни, для которой мы вкусили и претерпели от прописанных злодеев-дворян странствие и немалые бедствии… Кои прежде были дворяне в своих поместьях и водчинах, оных противников нашей власти… и раззорителей крестьян ловить, казнить и вешать и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами…»[78].

Когда в конце 1773 года Пугачев разгромил правительственный отряд под командой генерала Кара, дворянство охватила паника. Даже в местах, удаленных на сотни верст от Поволжья, помещики в страхе ожидали появления «Пугача».

В июле 1774 года Пугачев появился под Казанью. На помощь Казани был направлен отряд царских войск под командованием полковника Михельсона. В окрестностях Казани Пугачев был разбит и с небольшим отрядом ушел на правый берег Волги откуда он направился в южные степи. Появление Пугачева в густо населенных районах с большим числом помещичьих хозяйств вызвало новый приток к нему крепостных крестьян. Все Поволжье на юг от Нижнего Новгорода в короткое время было охвачено восстанием. Города сдавались без сопротивления, крестьяне приводили к Пугачеву связанных помещиков. Но царские отряды шли за Пугачевым по пятам, и, когда он, пройдя через Пензу, Саратов и Камышин, подошел к Царицыну, здесь нагнал его Михельсон и нанес окончательное поражение. Пугачев с несколькими десятками казаков переправился через Волгу и ушел в степь.

Вскоре казачьи старшины изменили своему атаману: выдали его царским властям. Пугачева, закованного в ручные и ножные кандалы, привезли в Москву в деревянной клетке.

Так закончилась грозная «крестьянская война», в течение двух лет потрясавшая помещичье-дворянскую империю Екатерины.

Они, эти грозные и величественные события, происходили в то время, когда Радищев уже задумал написать свое «Путешествие из Петербурга в Москву». М. И. Калинин в статье «О моральном облике нашего народа» говорит о прямом воздействии пугачевского восстания на формирование революционного мировоззрения Радищева:

«Восстания Степана Разина, Емельяна Пугачёва заставляли задумываться наиболее просвещённые умы дворянского класса, побуждали их к критической оценке положения крестьянства и произвола помещиков… Наиболее яркий представитель этой литературы — Радищев — в своей книге «Путешествие из Петербурга в Москву» подверг уничтожающей критике крепостное право… Радищев негодующе клеймил крепостничество, как жестокость, оправдывал законность любых действий крестьян, отстаивавших своё право на звание человека…»[79]

Там, в поволжских степях, народ, разбив оковы свои, обрушил гнев и мщение на головы ненавистных поработителей. В том, что крепостные рабы, «прельщенные грубым самозванцем, текут ему вслед и ничего толико не желают, как освободиться от своих властителей», как писал впоследствии Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву», он видел проявление исторической необходимости, видел естественный итог угнетения народа.

С поразительной силой, с неотразимой революционной страстностью восславит он в своей бессмертной книге народное восстание. И недаром Екатерина II, прочитав его книгу и увидев в ней открытое выражение идей крестьянского восстания, скажет, что он «хуже Пугачева».

«Крестьянская война» захватила и его родные места. Как укладывал он в своем сознании столь противоречивые чувства; сочувствие к восставшим крестьянам и естественную боязнь за жизнь своей семьи? Мучительное противоречие; по своему положению он был в лагере врагов Пугачева, по своим идейным стремлениям он был на стороне восставших.

С нетерпением ожидал Радищев вестей из Верхнего Аблязова, и велика была его радость, когда он узнал, что все его родные живы. И не только живы! Крестьяне не выдали пугачевцам его отца, скрывавшегося в лесу. А деревенские бабы прятали его маленьких братьев и сестер по избам и, чтобы придать барчукам вид крестьянских ребятишек, марали их лица сажей…

В потоках народной крови потопила Екатерина «крестьянскую войну».

10 января 1775 года в Москве, на Болотной площади, был казнен Емельян Иванович Пугачев.

И с этого года игра Екатерины в свободу, дружба ее с «просветителями», приукрашивание возвышенными идеями порядка, основанного на крепостном праве, были решительно отброшены ею. Из-за улыбающейся маски «философа на троне» показалось ее настоящее лицо. Воцарился откровенный, грубый деспотизм.

Первое после императрицы место в государстве занял ее фаворит, «светлейший» князь Григорий Потемкин, считавший крепостное право непоколебимым устоем монаршей власти.

Пугачевское восстание понудило многих дворян-оппозиционеров изменить свое отношение к «самовластию». Напуганные «крестьянской войной», они увидели в самодержавии незыблемый оплот крепостничества.

Казнь Пугачева была своеобразным праздником для дворян, съехавшихся в Москву из губерний, еще недавно охваченных восстанием. А немного позже, через две недели, они имели возможность любоваться торжественным выездом императрицы, прибывшей в Москву со своим двором, чтобы отпраздновать годовщину Кучук-Кайнарджийского мира с Турцией.

Екатерина пробыла в Москве до 20 декабря, посещая соседние монастыри, города и богатые усадьбы. Так дворянство справляло кровавую тризну на трупах казненных и замученных крестьян.

В это время Радищев тоже был в Москве.