ЛИКВИДАЦИЯ АВТОНОМИИ

ЛИКВИДАЦИЯ АВТОНОМИИ

«Гоймин-Батор», «Сухэ-Батор»… Слава о его боевых делах шла по степи. Войско Бабужаба было разбито. Цирики вернулись в Ургу героями. С командиром Сухэ-Батором теперь их связывала дружба, скрепленная кровью. Его по-прежнему называли «бакши» — учитель. Образовался круг людей, испытанных, закаленных, на которых Сухэ-Батор всегда мог положиться. Он стал признанным вожаком.

Дальний боевой поход закалил и самого Сухэ-Батора. Обожженный жгучими ветрами до черноты, еще больше раздавшийся в плечах, он после долгих месяцев разлуки вошел в свою юрту. Янжима бросилась навстречу. Сухэ-Батор обнял ее, погладил по голове, затем схватил сына Галсана и подбросил его к самому орхо юрты. Глаза превратились в две веселые полоски. Он снова был дома.

Отец Янжимы разговаривал с зятем почтительно, старался всячески угодить ему. (Не всякому дано иметь зятем богатыря!..) Сухэ-Батор смеялся: к своей славе он был равнодушен. Тяжелые годы солдатчины, тамцаг-булакские бои, тысячеверстные переходы на конях — все это было лишь подготовкой к чему-то очень важному, главному. Теперь Сухэ-Батору казалось, что все последние годы он сознательно готовил себя к другим боям, более суровым и длительным, чем война с бандитом Бабужабом.

Сухэ-Батору не терпелось разузнать, что творится в мире. Он оседлал коня и помчался в Ургу. Был в Хурэ человек, с которым следовало повидаться в первую голову, — старый знакомый учитель Жамьян. Юрта Жамьяна стояла на прежнем месте. Учитель сразу же узнал гостя, взял его за плечи, усадил на почетное место.

— Как быстро катится время! — сказал он. — Давно ли Сухэ сидел на этой кошме и, закусив губу, выводил в тетрадке закорючки! Богатырь… Когда прослышал о ваших делах, сердце наполнилось радостью.

Жамьян был растроган вниманием бывшего ученика, принял подарки, сам разлил в чашки густой чай. Расспрашивал о боях у Халхин-Гола.

— А чем занят почтенный зайсан Жамьян?

Учитель горько улыбнулся:

— Наши дни наполнены мирской суетой и волнениями. Кровь закипает в жилах, когда посмотришь вокруг. Мне теперь, как писцу, приходится бывать на заседаниях нижней палаты при «солнечно-светлом».

Эта новость заинтересовала Сухэ-Батора:

— О чем же толкуют в нижней палате?

Щеки Жамьяна покрылись багровыми пятнами, он сузил глаза. Неожиданно сказал резко:

— Ханда-Дорджи и Намнан-Суруна отравили. Остался негодяй Бадма-Дорджи, нынешний премьер-министр. А рядом с ним подлые людишки, которые хотят продать нас аньфуистам за шестьдесят шесть тысяч серебряных ланов. И после этого небо не рухнет им на головы!..

Обычно сдержанный, Жамьян сейчас был возбужден. Немного успокоившись, он рассказал о последних событиях.

В Ургу приехал сановник Срединной республики некто Чен И. С виду это был добродушный толстячок с вкрадчивыми словами и манерами. Он сразу же сдружился с премьер-министром шанцзотбой Бадма-Дорджи. С богдо-гэгэном разговаривал смиренно, воздавал ему почести, заигрывал с высшими ламами и князьями, всем сулил золотые горы.

— В России после свержения царя наступило безвластие, — говорил он, сладко жмурясь. — Мы должны совместно охранять наши северные границы от проникновения большевистской заразы. Пора, пора Монголии и Срединной республике жить подобно родным сестрам. А для того требуется немногое: пусть правительство богдо обратится к правительству Китая с просьбой объединиться в одно государство. Автономия изжила себя, с ней пора покончить.

Чен И даже самолично составил проект соглашения. Да, да, самое важное, самое главное: все титулы сохраняются, привилегии и жалованье тоже.

Премьер-министр Бадма-Дорджи не стал упираться: он добавил в проект самый важный, на его взгляд, пункт — следует увеличить жалованье бывшему премьер-министру Автономной Внешней Монголии Бадма-Дорджи.

Китайский сановник был очарован такой сговорчивостью.

— Все ваши пожелания мы учли, — сказал он кротко. — Завтра я представлю вашему правительству окончательный текст соглашения.

Наутро Бадма-Дорджи получил от Чен И длинный свиток с заглавием: «Условия в 64 пунктах об улучшении положения Монголии в будущем». По этому документу правительство Автономной Внешней Монголии «добровольно» ликвидировалось. Монголия отныне будет управляться китайским наместником в Урге и его помощниками (тоже китайцами) в Кяхте, Кобдо, Улясутае. Богдо-гэгэну и его супруге выделялось жалованье в шестьдесят шесть тысяч серебряных ланов, то есть около восьмидесяти тысяч рублей в год. Китайские гарнизоны обязаны содержать, как и раньше, араты. Владетельные князья получали право посылать своих делегатов в китайский парламент.

Бадма-Дорджи поспешил передать проект соглашения богдо-гэгэну. Приближенные хана безоговорочно приняли шестьдесят четыре условия.

Но было одно «но»…

От стойбища к стойбищу поползли слухи: «Ламы хотят продать нас китайцам», «с юга идут китайские войска», «богдо вызывают в Пекин для сделки». Плохие дела подобны скрипучей телеге — скрип разносится на десятки уртонов.

«64 пункта об улучшении будущего положения Монголии» были одобрены богдо-гэгэном и его приближенными. Но ликвидировать автономию втихомолку было невозможно: против этого резко выступали мелкие и средние князья, грозились поднять народ. В распоряжении светских князей находились и войска, которые готовы были драться за автономию.

Богдохан вынужден был вынести вопрос о ликвидации автономии на обсуждение совещательных палат. Верхняя палата одобрила соглашение. Но нижняя вышла из-под власти хана и заявила протест. Особенно неистовствовала военная группа нижней палаты. Представители военной группы во всеуслышание заявили, что если китайцы попытаются применить силу, то получат удар по зубам. «Мы будем до последнего издыхания драться за автономию!» — говорили они.

Богдо-гэгэн пришел в великий гнев: он топал ногами, стучал кулаками, а потом приказал распустить обе палаты.

— И все-таки мы победили! — воскликнул Жамьян. — «Шестьдесят четыре пункта» Чен И отклонены. Мы будем бороться за автономию.

Сухэ-Батор задумчиво слушал своего бывшего учителя. А когда тот выговорился, сказал негромко:

— Богдо-гэгэн и его друзья замыслили уничтожить Монголию, продаться аньфуистам. Нижняя палата одержала временную победу. Я так думаю: после этого китайцы попытаются взять нас силой. Они введут войска, и мы снова окажемся в рабстве. Я услышал мудрые слова: нужно бороться! Теперь расскажу о наших худжирбуланских делах: есть у нас там крепкие люди, на которых можно опереться в трудный час. Цирикам известны гнусные дела Бадма-Дорджи и богдохана. Но я хотел бы, почтенный зай-сан, познакомиться с теми, кто выступал в нижней палате против «шестидесяти четырех пунктов». Нужно объединить наши усилия.

— Я их всех хорошо знаю!. — горячо отозвался Жамьян. — Можете положиться на меня: сведу с ними и потолкуем.

— А не найдется ли у вас хотя бы два-три номера газеты «Нийслэл хурээний сонин бичиг»? — спросил Сухэ-Батор…

Жамьян презрительно выпятил губу, плюнул:

— Грязная собачонка, лающая на караван!

Он порылся в бумагах и вытащил несколько номеров газеты. Пока зайсан убирал со стола чашки, Сухэ-Батор внимательно просматривал газету. Давно ли эта газетка высмеивала феодальные порядки? Теперь она обливала грязью большевиков, восхваляла аньфуистов, расточала любезности Чен И.

Попался старый, пожелтевший номер. Он относился к концу 1918 года. В то тревожное время в Монголии стали появляться новые беженцы, не похожие, на прежних: русские рабочие и крестьяне, семьи советских работников. Они спасались от белогвардейцев, временно подавивших советскую власть в Сибири и на Дальнем Востоке. Газетка злорадствовала по этому поводу, прославляла колчаковцев.

— Врага нужно знать! — сказал Сухэ-Батор Жамьяну. — Все номера газеты, какие удастся достать, прошу сохранять для меня.

После того как Сухэ-Батор узнал о пролетарской революции в России, одна мысль все время не давала ему покоя: как это все могло произойти? Царизм, горнозаводчики, фабриканты, помещики, купцы, огромная армия с генералами и офицерами — все это казалось несокрушимым. И вот это рухнуло, власть взяла беднота, рабочий люд. Все это походило на. огромное чудо. Вокруг России лютовали капиталисты Англии, Франции, Америки, Японии, грозили пушками и танками, бомбами. А Россия стояла, будто волшебная гора. Теперь вот доходили слухи об успешном наступлении Красной Армии на Восточном фронте… Армия рабочих и крестьян теснила Колчака, туго приходилось и японским интервентам на Дальнем. Востоке. И Сухэ-Батор верил: советская власть победит. Где она, та сила, что подняла народ на борьбу? И ответ приходил сам собой: партия, Ленин…

Разве не он, Сухэ, говорил цирикам в Худжирбулане, что если двое дружны — они подобны каменному утесу, и что если двадцать совещаются — их мудрость равна сорока умам? Нужна партия, группа людей, преданных революции.

От подобных дум захватывало дух. В том, что единомышленники найдутся, Сухэ-Батор не сомневался. Взять того же зайсана Жамьяна… А мало ли испытанных огнем людей в Худжирбулане! Как на военных учениях, а потом в бою, Сухэ-Батор всегда стремился определить направление главного удара, так и сейчас он старался понять, против кого направить первый удар. Главным врагом были аньфуисты — коварные, беспощадные гамины, вооруженные до зубов. Их ненавидели даже князья и чиновники.

— Надеяться на то, что объявится новый Гэсэр, искоренитель десяти зол, и уничтожит гаминов, не приходится, — сказал Сухэ-Батор Жамьяну. — Будем действовать сами. Нужно привлечь к нашему делу мелких чиновников, писцов, военных из нижней палаты князей.

Вскоре Сухэ-Батору удалось с помощью зайсана Жамьяна встретиться кое с кем из нижней палаты. Обе стороны долго прощупывали друг друга. Имя Сухэ-Батора и его дела хорошо были известны чиновникам. Молодой командир бесстрашно защищал автономию у Халхин-Гола, а сейчас был сторонником независимости. Это хорошо. Но не вздумает ли он, по примеру русских, пойти в своих делах дальше? Чиновникам нужна была автономия во главе с богдо-ханом.

— Потом разберемся, — посмеивался Сухэ-Батор. — Сейчас самое главное — отклонить «шестьдесят четыре пункта» Чен И, сохранить автономию. Вы должны действовать в палате, а я обещаю поддержку цириков и офицеров. Аньфу начнут с разгона монгольской армии, а кончат тем, что сгонят с престола «солнечно-светлого». Мы должны общими силами помешать им.

Такие речи устраивали чиновников, и они заключили временный союз с Сухэ-Батором. От его рослой, широкоплечей фигуры, больших глаз с веселой хитринкой исходила сила. Он знал, что делал. Недаром он любит повторять: «Когда делаешь дело, доводи его до конца, если на твоем пути даже тысяча препятствий»…

Для Сухэ-Батора чиновники и писцы были всего лишь попутчиками. Он знал, что целиком полагаться на их слово нельзя. Им нет никакого дела до нужд народа. За революцией они не пойдут. Но сейчас они были нужны, на них следовало опираться. Они могут проводить разъяснительную работу среди остальных членов нижней палаты. Сухэ-Батор понимал, что бороться с иноземными захватчиками можно лишь сообща, привлекая на свою сторону всех недовольных оккупационным режимом. Он искал преданных людей. Он их нашел и в Худжирбулане, и в нижней палате богдо среди чиновников, и даже среди обедневших князей. Постепенно образовался кружок из двадцати человек. Состав его был неоднороден как по социальному положению, так и по взглядам. Наряду с аратами, цириками и офицерами сюда входили видные чиновники Данзан, Дэндыб, Догсом, Галсан и другие. Но все они сходились в одном: нужно изгнать китайские войска с монгольской территории и сохранить автономное правительство. Левое крыло кружка во главе с Сухэ-Батором стояло за народную революцию. Данзана, Дэндыба и Догсома вовлек в кружок учитель Жамьян. Эта маленькая группка действовала еще до образования кружка. Это они обратились к русскому послу Орлову с петицией, требуя защиты от китайских войск. Орлов, который уже был связан с китайцами, рассмеялся Данзану в лицо:

— Идите к своему богдохану, пусть он на вашу бумажку поставит печать. Так она не имеет силы:

Незадачливые просители отправились во дворец. Богдо повертел бумажку перед глазами и вернул ее.

— Обращаться за помощью к России в настоящее время не имеет смысла, — сказал он.

После этого Данзан, Дэндыб, Догсом, Галсан и Жамьян, обозленные на богдо, вступили в кружок Сухэ-Батора; это было время, когда кружок существовал, по сути, полулегально. О нем знали приближенные «солнечно-светлого» и даже сам Джебдзун-дамба. Это была организация с еще не оформившейся платформой. Некоторые члены ратовали за то, что поддержку следует искать у Америки или Японии, другие склонялись на сторону русских белогвардейцев. Колебался и зайсан Жамьян. Острые споры вспыхивали, когда члены кружка собирались в юрте Жамьяна.

Сухэ-Батор, вокруг которого объединились эти люди, не старался перекричать спорщиков. Он сидел с окаменевшим лицом и внимательно слушал. Он изучал своих попутчиков, стремился понять, чем дышит каждый. Сейчас ему нужны были союзники. Эти имели доступ к богдо-гэгэну, были связаны с верхушкой, а в огромной борьбе с китайскими захватчиками мог пригодиться даже «живой бог».

В Урге Сухэ-Батор бывал наездами. Зайсан Жамьян стал связующим звеном: он хорошо был осведомлен обо всем, что делается в правительстве, знал, что творится в мире. Со слов Жамьяна Сухэ-Батор переписал на листок «Условия в 64 пунктах об улучшении положения Монголии в будущем» и обсуждал этот документ с офицерами и цириками у себя в Худжирбулане. «64 пункта» вызвали возмущение даже у самых преданных богдо офицеров. «Все это дело рук Бадма-Дорджи и Ван-гуна! — восклицали они, боясь винить в чем бы то ни было «живого бога». — Пусть только гамины попробуют сунуться к нам!»

Узнал Сухэ-Батор и о том, что еще весной 1918 года автономное правительство получило из Москвы телеграмму Народного комиссариата иностранных дел, в которой Советское правительство известило, что все бывшие официальные представители царского и Временного правительств отстранены от своих должностей. Советское правительство заявило о своем стремлении установить новые отношения с Внешней Монголией, основанные на равенстве и взаимном уважении. Народный комиссариат сообщал о назначении в Монголию своего полномочного представителя, а также об учреждении должности комиссара по пограничным делам Сибири с местом пребывания в Иркутске. В это время в Ургу с согласия богдо-гэгэна вступил батальон китайских войск. Автономное правительство даже слышать ничего не хотело об установлении дипломатических отношений с красной Россией. Призыв Советского правительства остался без ответа. Все; что сделало правительство богдо-гэгэна, как бы в ответ на телеграмму, — это разогнало собрание русских рабочих и служащих в Урге.

Теперь росли и ширились слухи о новых победах Красной Армии. Контрреволюционный террористический режим Колчака, установленный в Сибири, трещал по всем швам. Совсем неподалеку от Внешней Монголии действовала сибирская партизанская армия под командованием Кравченко и Щетинкина.

В июле 1919 года сибирские партизаны вступили в соседнюю Туву, в сентябре партизанская армия взяла Минусинск.

3 августа 1919 года Советское правительство обратилось со специальным воззванием к правительству и народу автономной Монголии. В этом воззвании говорилось:

«Красные войска рабоче-крестьянского правительства, разбив царского адмирала Колчака, перешли Урал и победоносно вступили на Сибирскую равнину. Они несут освобождение сибирским рабочим и крестьянам, киргизам, бурятам и всему рабочему люду.

В этот момент Советское правительство обращается к монгольскому народу с братскими словами…

Восстание чехословаков и нашествие японцев на Сибирь не дали возможности осуществить наши планы и возвратить монгольскому народу то, что у него было захвачено царским правительством.

Японцы вместе с союзниками не допустили даже представителей рабоче-крестьянского правительства приехать в Ургу с вестью из Москвы.

Теперь, когда эту весть несет победоносная Красная Армия, гонящая перед собой банды Колчака, Семенова и других грабителей, Советское правительство снова торжественно заявляет: русский народ отказался от всех договоров с японским и китайским правительствами относительно Монголии. Монголия есть свободная страна. Русские советники, царские консулы, банкиры и богачи, державшие силой и золотом в своих руках монгольский народ…. должны быть выгнаны из Монголии. Вся власть и суд в стране должны принадлежать монгольскому народу. Ни один иностранец не вправе вмешиваться во внутренние дела Монголии. В отмену соглашения 1913 года Монголия, как независимая страна, имеет право непосредственно сноситься со всеми другими народами без всякой опеки со стороны Пекина и Петрограда.

Советское правительство, громогласно возвещая об этом монгольскому народу, предлагает немедля вступить в дипломатические сношения с русским народом и выслать навстречу Красной Армии посланцев свободного монгольского народа».

Это воззвание заставило богдо-гэгэна побледнеть. Бадма-Дорджи трясущимися руками комкал листок бумаги.

— Они уже стучатся в наши ворота! — проговорил премьер-министр хрипло. — Нужно спешить… Я сейчас же поговорю с Чен И.

Богдо уже овладел собой.

— Эту бумажку нужно скрыть от всех. Никто не должен знать! — распорядился он. — Мы не получали этой бумаги. Большевикам ничего не отвечать. Всех, кто будет распространять слухи, ловить и казнить. Нужно поторопить китайцев.

В этот день «солнечно-светлый» чаще обычного прикладывался к графину и к вечеру, когда Бадма-Дорджи зашел доложить о принятых мерах, был мертвецки пьян.

Обращение Советского правительства было скрыто от монгольского народа. Но недаром говорится, что у добрых вестей быстрые ноги. Слухи о воззвании поползли по Урге. Сказанное слово — пущенная стрела, и его не остановить. О клике богдо-гэгэна, посмеиваясь, говорили: «Когда тигр играет в горах, дрожит осел на привязи у дома». Когда копия обращения попала в руки Сухэ-Батора, он прижал листок бумаги к сердцу.

Вот они, слова правды! Сам великий Ленин обратил ясный взор на многострадальную Монголию и протянул руку на вечную дружбу. Нет, эти крылатые слова не утаить богдохану от народа. Советское правительство предлагает выслать навстречу Красной Армии посланцев свободного монгольского народа.

Если бы этим посланцем вдруг стал он, Сухэ-Батор!.. Он полетел бы на крыльях за вершины гор, он преодолел бы любые препятствия. Но, видно, богдохан не собирается посылать в красную Россию вестников мира и дружбы.

Богдо-гэгэн думал о другом: следовало поторапливаться с ликвидацией автономии. Чен И уже начинал терять терпение и перешел к угрозам.

— Разгоните армию, а остальное мы сделаем сами! — кричал он.

Армию невозможно было разогнать, пока, во главе ее находился Хатан-Батор Максаржаб. Прославленного полководца всегда считали при дворе «мятежником». Чтобы избавиться от ненавистного Максаржаба, попытались обвинить его в государственной измене, в связи с «красными». Но Максаржаб был неуязвим. Тогда решено было направить его из Урги на границу с Тувой.

Полководец, прежде чем оставить Ургу, вызвал к себе Сухэ-Батора, обнял его.

— Вы, возможно, единственный человек, на которого я могу положиться целиком, — сказал он. — Берегите автономию, не давайте себя разоружить. А мне выпала смешная доля: защищать границу от сибирских партизан и смирять мятежных тувинцев. Богдохан намеревается продать Монголию китайцам, а потому решил отослать меня подальше.

Сухэ-Батор помедлил с ответом. Затем сказал:

— Я не один, нас много. Мы будем сопротивляться. Но силы слишком неравные. Только Советская Россия может спасти независимость Монголии. Мы будем драться за дружбу с Россией. Мы верим, что помощь рано или поздно придет оттуда. Советское правительство предлагает выслать навстречу Красной Армии посланцев свободного монгольского народа. Этими посланцами будем мы, простые араты. Мы также верим, что джанджин Хатан-Батор Максаржаб — на стороне угнетенных и обездоленных.

— А чего вы хотите? — настороженно спросил Максаржаб.

— Мы хотим настоящей свободы, такой власти, как в России.

Максаржаб улыбнулся, потом произнес:

— Не сносить тебе головы, Сухэ-Батор! Но ты должен знать: мое сердце всегда с вами.

— Пусть джанджин Хатан-Батор-ван Максаржаб всегда помнит, что лучше рухнуть скалой, чем сыпаться песком…

Максаржаб отбыл на границу Монголии с Урянхайским краем. Встретиться с сибирскими партизанами ему довелось очень скоро, 18 июля 1919 года. В Туву двинулась партизанская армия Кравченко и Щетинкина. После стычек с белогвардейскими отрядами она заняла Белоцарск. Когда партизаны подходили к Белоцарску с севера, в это же время с юга сюда двигался монгольский отряд Хатан-Батора Максаржаба. Отряд остановился в пяти верстах от города. Ночью Максаржаб направил в партизанский лагерь делегацию. Утром следующего дня Кравченко и Щетинкин, захватив переводчика, отправились в монгольский лагерь. Они везли с собой подарки. Максаржаб встретил гостей с почетом, угостил жирной бараниной и кумысом. Узнав, что партизаны любят пить чай с сахаром, он распорядился подать сахар. Вскоре цирик принес большую чашу, полную доверху желтого пластинчатого сахара. Завязалась беседа, которая длилась пять часов. Максаржаб расспрашивал о советской власти, о Красной Армии и ее успехах. Партизаны рассказали о себе все. В штабе партизан существовало две точки зрения: некоторые члены штаба склонны были сделать Минусинск основной базой нового партизанского фронта, Щетинкин полагал более целесообразным продолжать путь через Монго-лию в Туркестан, на соединение с находившимися там советскими войсками. Победила вторая точка зрения. Партизаны просили у Максаржаба дать разрешение на пропуск армии через Монголию.

— Придется вам обратиться с грамотой в Ургу, — посоветовал Хатан-Батор.

Грамота была написана и вручена Максаржабу, когда он прибыл в партизанский лагерь с ответным визитом и подарками — кусками пластинчатого сахара и голубыми шелковыми хадаками.

Разведчики донесли, что к Белоцарску приближается авангард белых. Бой за Белоцарск развернулся вечером. К десяти часам ночи все было закончено. Белогвардейцы были разбиты. Белоцарск снова оказался в руках партизан. Они захватили триста пленных, два орудия, четырнадцать пулеметов, до двух тысяч винтовок, много обмундирования и седел.

Максаржаб находился на высокой сопке и наблюдал за боем. Наутро с пятьюдесятью цириками он приехал в партизанский штаб. Его приняли на армейском совете. Хатан-Батор поднял вверх большой палец правой руки и сказал:

— Хорошо воевали, очень хорошо воевали! Настоящие баторы!..

Цирики внесли большой сверток. Это был рулон красного шелка.

— Из него получатся хорошие знамена для ваших полков, — произнес Максаржаб. — Примите этот подарок от монгольского народа, от меня лично и еще от одного молодого монгола — Сухэ-Батора…

Присутствовал Максаржаб и на похоронах партизан, павших в белоцарском бою. После этого он вручил Кравченко ответ на грамоту, посланную в Ургу: партизанской армии разрешалось пройти через территорию Монголии на Ташкент. Но после разгрома белогвардейцев у Белоцарска отпала необходимость пробиваться в Туркестан. Решено было немедленно наступать на Минусинск и организовать там базу повстанческого движения.

Так состоялось знакомство Максаржаба с сибирскими партизанами Кравченко и Щетинкиным.

А переговоры о. ликвидации автономии все еще продолжались. В конце концов терпение Чен И иссякло: он обратился к своему правительству за вооруженной помощью. Дуаню надоела вся эта канитель, и он направил из Внутренней Монголии в Ургу два полка во главе с Го Цай-тянем. Эти два полка фактически заняли монгольскую столицу. Го Цай-тянь представился богдо-гэгэну и заявил, что вскоре с целью оказания «дружественной помощи» в пределы Монголии вступят основные силы пекинского правительства.

В самом деле, в ноябре 1919 года в Ургу прибыл генерал аньфуистской клики Сюй Шу-чжен во главе третьей дивизии северо-западного края. Дивизия имела в своем распоряжении сто грузовых автомашин, была хорошо оснащена и вооружена. Сюй Шу-чжен был плохим дипломатом. Он считал, что палка — лучший аргумент в затянувшемся споре. Он обозвал Чен И дураком, изорвал «Условия в 64 пунктах об улучшении положения Монголии в будущем», а самого автора велел схватить и посадить под арест. Сюй был сильным человеком. Он без всяких придворных церемоний зашел во дворец богдо-гэгэна и, потрясая кулаком перед лицом «солнечно-светлого», сказал:

— Я покажу вам автономию!.. Сегодня же представить петицию о безоговорочном «добровольном» отказе от автономии! Президент назначил меня министром-умиротворителем северо-западного края. А я знаю, как это делается…

Премьер-министр Бадма-Дорджи извивался червем.

— Мы на все согласны, — лепетал он. — Нужно хотя бы для виду собрать обе палаты. Мы заставим их подписать петицию.

— Это не имеет значения, — устало отозвался Сюй. — Можете созывать палаты.

Палаты были созваны. Повторилась старая карг тина. Представители верхней палаты сразу же высказались за ликвидацию автономии. Нижняя, распропагандированная Сухэ-Батором и его сторонниками, еще решительнее, чем прежде, заявила протест.

— Вон китайские войска из Монголии!

— Не дадим задушить автономию!

— Пусть генерал Сюй убирается, пока цел!

Напрасно Бадма-Дорджи размахивал руками, напрасно кричал, что «слабому не одолеть сильного», и что лучше сдаться на волю Сюй Шу-чжена.

Представители нижней палаты слышать ничего не хотели. У здания, где происходило заседание, стал собираться народ. Дело пахло крупным скандалом. Тогда генерал Сюй, чтобы запугать аратов и непокорную нижнюю палату, устроил парад своих войск., Полки маршировали по улицам, проезжали автомашины, орудия. Бадма-Дорджи объявил заседание закрытым и разогнал нижнюю палату. В этот же день он написал петицию о ликвидации автономии и вхождении Монголии в Срединную республику, приложил к документу печати пяти министерств и вручил его Сюй Шу-чжену. Так 17 ноября 1919 года была ликвидирована автономия Внешней Монголии.

22 ноября Сюй обнародовал декрет китайского президента об удовлетворении просьбы богдо-гэгэна и князей о «добровольном» включении Внешней Монголии в состав Срединной республики. Этим же декретом жене богдо присваивалось звание «драгоценной, мудрой княгини чистого разума и ясной мысли». Высшие ламы и князья-предатели получили от генерала личные подарки. Все чиновники министерств были разогнаны, двери опечатаны. У каждой двери стоял китайский часовой.

Покончив с автономией, генерал Сюй вплотную занялся монгольской армией. Прежде всего он издал приказ, в котором требовал, чтобы монгольская армия немедленно сложила оружие. Подразделения в самой столице удалось разоружить без всяких проволочек. Гораздо сложнее обстояло дело с войсками, расположенными в Худжирбулане. Китайских парламентеров не подпускали даже к лагерю, с ними отказывались вести какие бы то ни было переговоры.

В эти дни особенно проявился организаторский талант Сухэ-Батора. Он выступал на солдатских митингах, призывая не складывать оружия перед оккупантами, подолгу беседовал с каждым офицером, убеждая стоять до последнего.

— Нас меньше, чем китайцев, они лучше вооружены, но нас поддержит народ, — говорил он, — а тогда посмотрим, на чьей стороне будет сила. На петицию Бадма-Дорджи мы ответим своей петицией.

Такая петиция была составлена Сухэ-Батором. Под ней подписались почти все офицеры. Они категорически отказывались сложить оружие. Петиция была направлена в штаб монгольских войск. Высшее начальство на словах одобрило петицию, но на деле заняло выжидательную позицию. Китайским представителям все же удалось прорваться в Худжирбулан.

— Мы не хотим кровопролития, — заявили они, — нужно распустить армию мирно. Сперва следовало бы демобилизовать главарей и зачинщиков смуты.

В тот же день Сухэ-Батора вызвали в штаб, отобрали у него оружие и объявили, что он демобилизован из армии. Ему предписывалось немедленно покинуть Худжирбулан. Это было прямое предательство высшего начальства.

— Вы продали Сюю армию, но пожалеете об этом, — заявил Сухэ-Батор, прежде чем уйти.

В Худжирбулане появились китайские войска. Началось разоружение монгольской армии. Генералу Сюй Шу-чжену сдали почти десять тысяч винтовок, пять пушек, десять пулеметов, весь запас снарядов и патронов. Но Сухэ-Батор не сразу покинул Худжирбулан. Лучшие годы отдал он армии, а теперь его лишили всех прав, уволили. Армии больше не существовало. Ее распустили. Демобилизованные окружили Сухэ-Батора:

— Что делать дальше, учитель?

— Нас предало командование, переманило на свою сторону офицеров. В этом наша слабость. Перед лицом опасности мы не успели объединиться в прочную организацию. Мы были заняты войной. Но настоящие бои с гаминами еще впереди. Готовьте себя к этим боям.

Всякого рода посулами Сюю удалось разложить верховное командование монгольской армии. Единого выступления, хотя оно и готовилось Сухэ-Батором, не произошло. Офицеры пошли за начальством. Народа они боялись больше, чем китайцев. Вскоре в Худжирбулане никого не осталось.

Демобилизованный Сухэ-Батор уговорил тестя перебраться в Ургу, Тесть был очень огорчен последними событиями, понимал, как тяжело Сухэ-Батору, но делал вид, что ничего особенного не произошло.

— В Хурэ так в Хурэ! — весело восклицал он. — Будем жить вместе.

Сухэ-Батор с семьей перебрался в Ургу. Он снова был без работы, без всякой надежды получить ее в недалеком будущем. А в столице уже хозяйничали гамины…