ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА ЗОВЕТ В ДОРОГУ

ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА ЗОВЕТ В ДОРОГУ

Алтан-Гадас — значит Полярная звезда. Монголы называют ее «Золотой кол». Вокруг «Золотого кола», словно на привязи, пасутся небесные стада — звезды.

В ясные зимние ночи все чаще поглядывал Сухэ-Батор на Полярную звезду. Его все не покидала мысль о поездке на север, в революционную Россию. Увидеть бойцов легендарной Красной Армии, рабочих и крестьян, хоть раз вздохнуть воздухом свободы. Сердце рвалось туда. Всего около трехсот верст отделяли его от этой удивительной страны. Скакать день и ночь по знакомой, изъезженной много-много раз дороге. Каждая лощина, каждая сопка врезалась в память, и стоит лишь закрыть глаза, как весь путь будто на ладони. Кяхта, Кяхта… Она почти что рядом. Когда-то Сухэ был ямщиком на тракте Урга — Кяхта. До сих пор вдоль тракта кочуют давние знакомые. В их юртах можно отдохнуть, укрыться от китайских солдат.

Сухэ-Батор отчетливо представлял, как перейдет границу, как встретит первого советского человека и что ему скажет. Врач Цибектаров передал Сухэ-Батору деревянную дощечку из кедра, толщиной в палец— «бирку дружбы» («эв мод») с монгольской и русской надписями. Это был своеобразный пароль для перехода на ту сторону. В руках Сухэ-Батора находилась лишь половина бирки, завернутая в шелковый платок. Другая половинка хранилась на русской стороне. Монголо-русская дружба должна быть такой же тесной, как совпавшие половинки «эв мод».

Этот древний обычай был хорошо известен Сухэ-Батору. Еще при маньчжурах тайком от них в определенное время года на границе сходились монголы и русские и сличали обе половины бирки. Если они полностью совпадали, то устраивался Надом с конными скачками, произносились благопожелания и тосты за вечную монголо-русскую дружбу, делались взаимные подарки, начинался обмен товарами. Монголы привозили шерсть, войлоки, мясо, шкуры и меха, русские — соль, железо, ножи, хлеб.

Да, «бирка дружбы» была надежным пропуском.

С врачом Цибектаровым, Кучеренко и Гембаржевским Сухэ-Батор встречался несколько раз. Беседы с этими закаленными в борьбе революционерами стали настоящей политической школой. Они хорошо знали историю зарождения первых марксистских кружков в России, были в курсе всех последних событий и, по-видимому, поддерживали связь с Красной Армией, получали литературу. Им ведомо было ленинское слово правды.

Если еще до недавнего времени Владимир Ильич Ленин был для Сухэ-Батора почти сказочным героем, то сейчас он начинал понимать его как гениального вождя всех угнетенных, их друга и учителя, мудрого политического и государственного деятеля. Больше всего Сухэ-Батора поразило то, что Ленин не только знал о бедственном положении монгольского народа, но и всегда выступал защитником его надежд и чаяний.

Еще в 1912 году Владимир Ильич писал: «Самодержавие в союзе с черносотенным дворянством и крепнущей промышленной буржуазией пытаются ныне удовлетворить свои хищнические интересы путем… колониальных захватов, направленных против ведущих революционную борьбу за свободу народов Азии (Персия, Монголия)».

Он предложил социал-демократической фракции IV Государственной думы заклеймить захват царизмом Монголии. Разоблачая грабительскую сущность империалистической войны, Ленин неоднократно указывал, что одной из целей, преследуемых царизмом на войне, является захват Монголии. Именно на примере Монголии и других отсталых стран Ленин обосновал идею возможности развития этих стран к социализму, минуя капитализм. После победы пролетарской революции вступит в действие новый фактор, которого ранее не знала история, — братская помощь государства диктатуры пролетариата освободительной борьбе трудящихся отсталых стран.

Но теперь пролетарская революция в России победила… Нужно только установить связь с Советской Россией, попросить помощи. А в том, что помощь не замедлит прийти, Сухэ-Батор не сомневался. Дорог был каждый день.

В стране установился военный режим генерала Сюй Шу-чжена. Содержание двенадцатитысячной китайской армии целиком легло на плечи аратства. Араты обязаны были поставлять для нужд оккупационных войск лошадей, крупный рогатый скот, юрты, овец, рабочую силу. Вернулись бежавшие еще в 1911–1912 годах представители и агенты китайских фирм, потребовали возместить понесенные ими «убытки». Генерал Сюй издал указ, согласно которому араты обязаны были возобновить платежи по старым кабальным договорам и сделкам, причем к сумме старой задолженности причислялись и ростовщические проценты за последние девять лет. Цены на товары резко возросли. Исчезли чай, мука, мануфактура. Над Монголией нависла угроза голода. Го Цай-тянь разослал по аймакам солдат отнимать у аратов скот, юрты и другие ценности.

Сюй Шу-чжен наводнил столицу сыщиками и шпионами, аресты и казни «подозрительных» стали обычным делом. По всем дорогам гарцевали конные разъезды.

С каждым днем все труднее и труднее стало членам революционных кружков собираться вместе. Формальное объединение кружков произошло еще осенью 1919 года, вскоре после встречи Сухэ-Батора и Чойбалсана. Объединенное собрание членов обоих кружков приняло решение о слиянии последних в единую революционную организацию. На этом собрании много говорили об оживлении агитационной работы среди аратов, о приобретении оружия, об овладении основами военного дела. Но это еще не была массовая революционная аратская партия. Это был лишь зародыш ее.

— Нас пока еще очень мало, — с горечью говорил Сухэ-Батор Чойбалсану. — Богдо и его свита знают

о нашем существовании, а большинство аратов — наша надежда, наша сила — пока в стороне от общего дела. Нужно их разбудить. В своей работе мы должны быть твердыми и смелыми. Нужно, чтобы каждый из нас имел около себя как можно больше людей, которые бы знали и горели желанием бороться за свободную жизнь народа с китайцами-милитаристами и с феодалами, изменниками страны.

— Вы правы, — отвечал Чойбалсан. — Среди членов наших кружков пока нет единства, ясного понимания цели. Наши силы распылены. А Кучеренко говорил мне, что не так давно Красная Армия освободила Троицкосавск.

Троицкосавск… Кяхта…

Вот тогда-то, когда Сухэ-Батор узнал об освобождении Кяхты, в нем вновь вспыхнуло страстное желание сесть на коня и поскакать туда, на север. Кучеренко и Гембаржевский не раз говорили о Коммунистическом Интернационале и о том, что монгольским революционерам необходимо связаться с международным революционным движением, вступить в контакт с правительством Советской России. Раньше казалось: существует борющаяся Россия, а рядом с ней — многострадальная Монголия. Революция в Китае подавлена.

Теперь широко раскрылись глаза: Монголия не сама по себе, ее борьба за свободу, революционное движение в Монголии — часть всемирного революционного движения. Так бурные ручьи, стекаясь, образуют могучую полноводную реку. Борьба лучших сынов страны зависит не только от страстного желания Сухэ-Батора и Чойбалсана добиться освобождения — это закономерный процесс. Свобода нужна всем угнетенным. Там, где существует угнетение человека человеком, там появляются борцы за свободу. Развитие человеческого общества подчиняется определенным законам, и эти неумолимые законы открыли Маркс, Энгельс, Ленин. Коммунистический Интернационал руководит борьбой народов. Учение Ленина было путеводной звездой.

В это время в Сухэ-Баторе с новой силой пробудился интерес к знаниям. Если бы можно было прочитать каждую строку ленинских велений!.. За это не жалко жизни. Что такое человеческая жизнь в сравнении с великой борьбой, которой охвачен мир. Где-то реют над полями сражений красные знамена, там люди умирают за свободу. А здесь, в Монголии, их, бойцов, маленькая кучка. Они должны бросить вызов двенадцатитысячной армии свирепого генерала Сюй Шу-чжена, всем угнетателям и поработителям. И не только бросить вызов, но и победить.

Мятежный дух Сухэ-Батора жаждал немедленного действия. Вызов оккупационной армии был брошен. Собрав наиболее преданных людей, Сухэ-Батор сказал:

— Нужно написать листовку, чтобы каждая строчка дышала ненавистью к оккупантам. Пусть народ знает, что мы действуем и зовем его к восстанию против захватчиков и их преданных слуг — князей и лам.

Листовка была написана самим Сухэ-Батором. Ее размножили от руки. Листовка призывала народ к сопротивлению. Пусть земля горит под ногами солдат генерала Сюя. Пусть каждый, кто способен держать оружие в руках, мстит за поруганную врагами родную землю, пусть каждый монгол чувствует себя хозяином в своей стране и копит силы к массовому восстанию. Настанет час расплаты…

Холодным весенним утром по улицам Урги скакали китайские всадники. У ворот храмов, возле заборов толпились люди. Всадники на полном скаку врезались в толпу, пускали в ход плетки. На заборе белел ненавистный листок, за которым солдаты охотились. Листок призывал к борьбе. В этом листке генерала Сюя называли «кровавым палачом». Такой листок был наклеен даже на двери китайской резиденции Ши-лин-буу. У этой двери бессменно стояли часовые, и генерал Сюй не мог взять в толк, как «злоумышленникам» удалось наклеить листовку в этом недоступном для монголов месте.

Первым увидел листовку дежурный офицер. Монгольские буквы. Бумажка, написанная от руки. У офицера закралось сомнение. Немедленно вызвали переводчика. Переводчик, заикаясь и дрожа всем телом, прочел кощунственный листок. Он упал к ногам офицера. Но тот, бледный как полотно, не обратил на переводчика никакого внимания, подошел к часовому и сбил его ударом кулака с ног. Он бил, пинал ногами солдата до тех пор, пока на губах последнего не показалась пена. Генералу Сюю немедленно доложили о чрезвычайном происшествии.

Генерал пришел в неистовство. Он вызвал начальника контрразведки и, потрясая кулаками, зло выдавил:

— Расстреляю!

Сюй был жесток, но труслив. Маленький белый листок вселил в него животный страх. Ему грозят смертью… Где он. притаился, его будущий убийца? Может быть, здесь, рядом. Он не побоялся часовых, он бесстрашен, и для него нет преград. Он вездесущ. Возможно, он скрывается здесь, в резиденции. Возможно, это один из князей, монгольских чиновников. В покоях богдо-гэгэна, в его собственном дворце, любой водовоз, любой монгол, смиренный с виду. Опасность таилась всюду: проверь, не отравлено ли вино, не отравлена ли пища; если тебе валятся в ноги — опасайся выстрела или ножа.

Сюй Шу-чжен готовил себя к большой политической карьере, и смерть ему казалась бессмысленной. Сдохнуть, как собака, в этой проклятой стране. Начальник Главного управления по делам северо-западного края Китайской республики. Нет, не о такой карьере мечтал генерал Сюй!.. Его попросту удалили сюда. Но он еще покажет, на что способен… Эта мерзкая листовка. Она появилась на воротах бывшего министерства внутренних дел, на хурдэ, во всех общественных местах и даже на дверях штаба командующего. Значит, действовала целая группа. Сколько их?..

С каким-то жутким интересом перечитывал генерал Сюй текст листовки, лежавшей у него на столе: «Призываем всех честных аратов к борьбе за окончательную ликвидацию наследственной власти князей, за смену нынешнего безумного правительства, для выбора демократической власти, которая ныне существует в других странах, такая власть будет защищать интересы и права угнетенных аратов Монголии…»

Нет, листовку писал не князь. Она составлена человеком непреклонным, как разящая сталь, глубоко знающим, что творится в мире. Угнетенные араты… Такие строки не мог написать князь или лама. Умный, зорко следящий за каждым шагом Сюй Шу-чжена человек. Кто он?

Если бы Сюй знал, что листовку написал князь или кто-либо из высокопоставленных лиц, он быстро бы успокоился. Он слишком хорошо знал князей: князья не станут хлопотать за демократию, за «черную кость». Их можно всегда купить или запугать. Но здесь было что-то совсем другое… И это неведомое, неотвратимое, как рок, наводило ужас. Человек, написавший листовку, твердо знал, чего он хочет, и не сомневался, что его голос найдет отклик среди этих «угнетенных аратов».

От листовки пахло порохом, революцией.

Напрасно Сюй Шу-чжен грозил расправой, рассылал своих шпионов во все уголки Урги: с этого дня листовки стали сущим бедствием. Они неведомо каким образом появлялись в квартирах генерала и его приближенных, на заборах штаба, в казармах, на стенах домов.

Изменилось и поведение монголов. Они больше не сгибали спины, когда встречались с китайским солдатом или офицером, смотрели дерзко, вызывающе, безбоязненно кричали вслед обидные слова или ревели, подражая ослу. За городом нашли заколотого младшего офицера. Участились случаи бесследного исчезновения солдат. И хотя кружок Сухэ-Батора к этим делам не имел никакого отношения, Сюй расценивал последние события как вредное действие злокозненных листовок. И раньше спившиеся младшие офицеры закалывали один другого и раньше исчезали солдаты, но тогда еще не было листовок, призывающих аратов уничтожать оккупантов.

Однажды кружковец сообщил Сухэ-Батору о том, что генерал Сюй Шу-чжен собирается на днях на автомобиле в Кяхту. Сообщение заставило Сухэ-Батора задуматься. Генерал в самом деле наметил поездку в Кяхту. Нужно было навести порядок в отдаленном гарнизоне, охранявшем границу с красной Россией.

А Сухэ-Батор размышлял, что лучший случай для расправы с кровавым генералом вряд ли может представиться в будущем. Сухэ-Батор был противником индивидуального террора и знал, что вместо убитого генерала из Пекина пришлют нового, такого же свирепого. Но дело было не в жалкой жизни китайского генерала. Покушение на Сюй Шу-чжена послужит сигналом для аратов. Люди, потерявшие надежду на избавление, вновь обретут ее. Они узнают, что есть организация, против которой бессилен даже всесильный начальник Главного управления. В гарнизоне начнется паника, и этим можно воспользоваться, призвать народ к оружию. Недовольные новым режимом князья не упустят случая разделаться с оккупантами. Трудно даже представить, к каким последствиям может привести удачное покушение на Сюя. Листовки сделали свое дело. О них говорят в народе, передают из рук в руки, из аймака в аймак. Кружковцы развернули агитационную работу, их слова о революции слушают в каждой юрте с жадным вниманием.

Сюй не был законным правителем, это был иноземный палач, а кара палачу — смерть.

Сухэ-Батор принял решение уничтожить генерала. Вызвал двух отличных стрелков, которых знал еще по Худжирбулану, и устроил на дороге засаду.

В стрелках он не сомневался. Это были преданные люди, готовые на смерть ради общего дела.

Но злая судьба хранила Сюй Шу-чжена. Он уже садился в автомашину, когда утреннюю тишину внезапно расколол взрыв небывалой силы. В той стороне, где находились старые маньчжурские казармы, появилось черное облако дыма. Облако пухло, расползалось по небу, заслонило солнце. Сюй побледнел, выскочил из автомобиля и кинулся в штаб. Он понял, что произошло: казармы взлетели на воздух. В маньчжурских казармах хранились запасы пороха. Этот взрыв — дело рук заговорщиков!..

Началось расследование. К казармам был брошен целый полк с полной боевой выкладкой. И хотя комиссия установила, что порох взорвался без вмешательства людей, Сюй отменил поездку в Кяхту.

Нервы не выдержали. Все последние дни он находился в страшном напряжении, и даже поездка в Кяхту намечалась главным образом для того, чтобы разрядиться, побыть вдали от злобной Урги. Что бы там ни говорили эксперты, взрыв складов подстроен…

Напрасно стрелки Сухэ-Батора поджидали в засаде автомобиль начальника Главного управления. Сюй Шу-чжен остался в Урге, запершись в своем кабинете.

— Ну что ж, — сказал Сухэ-Батор, — если Сюй отменил свою поездку в Кяхту, туда поеду я! Но я поеду в русскую Кяхту, в Троицкосавск.

Это было решено.

На очередном собрании кружка составили письмо к командованию Красной Армии. Сухэ-Батор был делегатом от революционной организации, и ему поручалось установить связь с представителями советской власти, рассказать о положении дел в Монголии, попросить помощи.

Оставалась еще типография, где Сухэ-Батор продолжал работать наборщиком. Уйти просто так, исчезнуть нельзя: это наведет на подозрения.

— Мой отец Дамдин тяжело болен, — заявил Сухэ-Батор директору. — Я должен быть возле него.

— А это мы проверим, — проворчал директор. — Знаю твои штучки, заговорщик.

Директор типографии самолично явился в юрту Дамдина. Старик лежал на кошмах и тихо стонал. Лицо его высохло, резкие морщины залегли на запавших щеках, некогда живые глаза померкли. Вот уже год Дамдин не поднимался с постели. Болезнь иссушила его тело. Он знал, что никогда больше не встанет на ноги, не выйдет в степь. Смерть подступила к нему вплотную.

Когда, удовлетворенный осмотром, директор ушел, Дамдин слабым голосом попросил:

— Сухэ, набей трубку табаком. Руки не слушаются меня…

Сухэ-Батору до спазм в горле было жаль отца, высохшего и больного, которого он помнил совсем здоровым и сильным. Он набил длинную трубку табаком и закурил. Потом протянул трубку отцу. Дамдин сделал несколько затяжек и прикрыл веки. Придавливая большим пальцем табак в металлической чашечке трубки, Сухэ-Батор думал, что отец непременно умрет и никакие врачи не смогут его вылечить. Так сказал врач Цибектаров.

«Болезнь зашла слишком глубоко, — говорил он. — Мы бессильны помочь…»

Как сказать отцу о поездке в Россию? Сейчас, как никогда, Сухэ должен быть рядом. Сухэ всегда был любимым сыном Дамдина. Застанет ли он отца в живых, вернувшись из поездки?.. У каждого человека только один отец.

Сухэ-Батору припомнился знойный летний день. Когда это было?.. Отец сказал: «Твои ноги достают до гандзаги. Будешь ловким наездником…» — взял Сухэ одной рукой и легко посадил на спину коня.

От этого далекого воспоминания слезы сами потекли из глаз. Сухэ-Батор взял худую, безжизненную руку отца, приложил ее к своей щеке.

— Отец, — позвал он тихо.

Дамдин пошевелился, повернул голову.

— Отец… Я пришел проститься с тобой. Народ исстрадался, и мой долг помочь ему. Я решил ехать в красную Россию, просить помощи. Но сыновний долг останавливает меня…

На свинцово-серых губах Дамдина появилась улыбка, глаза в мелких морщинах глядели ласково. В них была знакомая еще с детства теплота. Он бережно провел рукой по волосам Сухэ, произнес чуть дребезжащим, но твердым голосом:

— Долг перед родиной выше сыновнего долга. Человек не для себя родится, сын мой. Дамдин стар и болен, ему пора собираться в страну бурханов. А ты молод и преисполнен всеми доблестями. Трусливая мышь отсиживается в норе, орел парит над вершинами Хангая. Я горжусь тобой. Значит, не зря Дамдин жил на этой земле. Иди и не тревожься за дряхлого Дамдина. Жизнь многих надо избавить от мучений. Такова моя последняя воля.

…В вышине мерцала Полярная звезда. Маленькая, едва приметная звездочка. Но сейчас она была для Сухэ-Батора путеводной звездой, она указывала дорогу на север, в ту страну, где живет Ленин. Весна еще не вступила полностью в свои права. На склонах сопок кое-где лежал снег. Ночью мороз сковывал землю. Остался позади хребет Тологойту. А впереди были другие горы, совершенно безлесные. Правда, по северным склонам иногда полосами спускались березовые и лиственничные рощицы. Там можно было укрываться днем и даже разводить небольшой костер. Дорогу еще указывали «обо» — кучи камней на перевалах. На тракт выезжать опасно — там через каждые тридцать верст встречались китайские разъезды, почтовые станции. Днем Сухэ-Батор отпускал коня пастись, а сам лежал на сухой, прошлогодней траве и прислушивался к звукам леса. Почти у самых ног возились серые куропатки, звенел жаворонок в весенней синеве, сквозь чащу напролом ломились дикие кабаны.

Здесь была своя, лесная жизнь, и Сухэ-Батор был затерян в этой глуши. В Урге остался больной отец. Вспомнились грустные глаза Янжимы. Нет, она не отговаривала от поездки, хотя и знала, что путь будет опасен. Янжима теперь была таким же членом революционного кружка, как и муж, расклеивала листовки на молитвенных барабанах хурдэ. Верная помощница Янжима… «Жди гостинцев…» — сказал Сухэ-Батор сыну. Галсан запрыгал от восторга. За больным отцом будет присматривать Янжима.

До сих пор сюйшучженовские разъезды не повстречались ни разу. Может быть, все обойдется благополучно до самого конца? Где-то на южном берегу Иро кочует Пунцук. Старый верный друг Пунцук… С Пунцуком Сухэ-Батор познакомился еще в Худжирбулане. После демобилизации Пунцук подался в родной Хэнтэйский аймак. Перед разлукой Сухэ-Батор сказал: «Наше дело еще только начинается. Храни винтовку. Когда потребуется, позову тебя…»

Пунцук знает каждую тропку в этом краю, он поможет перейти через границу.

…Конь поднялся на перевал Манхайдай. Крутой высокий перевал, покрытый снегом. Белые космы тумана тянулись по ущельям. Алели снега в лучах утреннего солнца. Сухэ-Батор увидел Монголию с высоты орлиного полета. Его конь разгребал копытом снег, а он не мог оторвать взгляда от развернувшейся картины. Каменистыми откосами уходили в небо отроги Хэнгэйского хребта. Внизу была тайга, темно-зеленая, мрачная. А на севере — снежные гольцы со скалистыми ребрами. В глубокой котловине виднелась одинокая юрта, поблизости паслись лошади.

Сухэ-Батор глядел на север. Половина пути пройдена. Еще три дня — и он увидит землю свободной России.

Река Иро впадает в правый приток Орхона. Реки преграждали путь. На ту сторону можно было переправиться или на пароме, или пустить коня вплавь в ледяную воду. Долина Иро была густо населена. Здесь занимались земледелием. Сухэ-Батор сперва намечал заехать в русскую деревню Карнаковку, но потом раздумал, заметив на дороге всадников. Это был китайский разъезд. И хотя стояла ночь, Сухэ-Батора заметили. Он погнал коня в заросли можжевельника. Позади грохнул выстрел. На полном скаку конь влетел в воду и, сразу же потеряв под ногами дно, поплыл. Сухэ-Батора обожгло холодом. Течение сносило вниз, туда, где бурлил Орхон. Вскоре конь выбрался на песок. Сухэ-Батор прислушался: погони не было. Да и кому из китайских солдат охота ночью лезть в холодную воду. Выстрелили, по-видимому, «для порядка». Одежда вымокла, но обсушиться было негде. В гутулах хлюпала вода.

На север, на север!.. Так и не удалось повстречаться с верным другом Пунцуком, отдохнуть денек в его гостеприимной юрте. Начинался самый ответственный участок пути, самый опасный. Давно съеден тарак, кончилось сушеное мясо, а заезжать в юрты теперь безрассудно.

Страдая от голода и холода, на седьмые сутки Сухэ-Батор выбрался к монгольско-русской границе. Он был измучен до крайности, едва держался в седле. Сизое утро застало его на вершине сопки. Отсюда открывался широкий обзор во все стороны. Не-расседланный конь стоял за огромной каменной глыбой. Сухэ-Батор лежал на вершине. Сердце колотилось от волнения.

Сквозь дымку проступали очертания высокого здания с золотым куполом. Русский храм — собор. В стороне еще две церкви. Двухэтажные каменные дома. Русская Кяхта и Троицкосавск… Город расположен в котловине. Кяхта — бывшая купеческая слобода Троицкосавска. А по эту сторону границы — монгольская Кяхта: Маймачен. В монгольской Кяхте солдаты Сюй Шу-чжена, а в версте — советская власть… Если подойти ближе, то можно будет увидеть красные флаги. Днем подходить нельзя, хотя до таинственной черты, разделяющей два мира, рукой подать.

Сухэ-Батор едва дождался темноты. Он решил перейти границу западнее Кяхты. Над дальней сопкой поднялась красная луна. Он был на самой границе. Остро пахло полынью. Конь двигался бесшумно, прижав уши. Внезапно он захрапел. Из-за бугра вынырнули два всадника. Один из них что-то закричал. Сухэ-Батор ударил коня ташюром. Путь на ту сторону был отрезан. Ночную тишину раскололи выстрелы. Конь взвился на дыбы. Откуда-то появились еще несколько всадников. Пуля сбила малахай с головы Сухэ-Батора. Он был совсем безоружен и не мог отбиваться от наседающих врагов. Спасение было в отступлении. Он гнал коня к речке Киран. Там в сосновом бору можно укрыться, запутать след.

В ту ночь ему удалось уйти от погони. Целый день отлеживался он в сосновом бору. А в это время весь маймаченский гарнизон был: поднят на ноги. Границу с красной Россией солдаты Сюй Шу-чжена охраняли бдительно. Засады, разъезды, заслоны встречались чуть ли не на каждом шагу. И этого не знал Сухэ-Батор. Об этом он мог лишь догадываться. Но в своем стремлении как можно скорее попасть в Россию он пренебрег смертельной опасностью. Россия казалась легко достижимой. Ему думалось, что встреча с разъездом — дело случайное. Он чего-то не учел, поторопился. И все же он ошибался. В то время легче было верблюду пролезть сквозь, игольное ушко, нежели монголу или русскому перебраться через границу. Вся пограничная полоса кишела солдатами. Останавливали каждого, тщательно обыскивали. Стреляли без предупреждения. Это был огневой заслон.

С нечеловеческой настойчивостью, изнуренный длительным переходом и голодом, Сухэ-Батор старался прорваться через границу. Еще два раза его обстреляли. Но он предпринял и четвертую попытку. А кольцо вокруг него уже сомкнулось. Солдаты рыскали по лощинам, оцепили сосновый бор. Все дороги были перерезаны.

Кружилась голова. Вот уже три дня он ничего не ел. Иногда впадал в забытье. Тогда мерещились котлы с жирной бараниной. Но когда послышалось конское ржание, он поднялся на ноги, схватил толстый сук. На поляне показался бурят. Он безбоязненно направился к Сухэ-Батору, оглядел с ног до головы. Вынул из-за широкого голенища гутула узелок, развернул его — это было вареное мясо. Но Сухэ-Батор не торопился притронуться к пище.

— Кто ты, достойный? — спросил он.

Бурят; усмехнулся:

— Ешь. Второй день за тобой присматриваю. Не прорваться тебе. Проклятые гамины рыщут повсюду, как собаки. И сюда уже добрались. Пора уходить…

Он помог Сухэ-Батору сесть в седло, и они молча поехали по тропе, известной только арату. Три дня отдыхал Сухэ-Батор на тайной заимке, набирался сил. Арат зорко охранял его покой. По вечерам рассказывал о положении дел в России. Красная Армия взяла 2 марта Верхнеудинск. Он не раз бывал на той стороне, переправлял оружие, укрывал беженцев. Теперь прорваться невозможно. Сухэ-Батор подпорол голенище гутула, вынул листок:

— Если удастся, передай на ту сторону. Это важный документ. Мы просим помощи у советской власти. Тебя не забудем…

— Сразу понял, что ты не простой человек, — отозвался арат и спрятал письмо. — Жизни не пожалею, но передам.

Сухэ-Батор вернулся в Ургу. Здесь его ждала печальная весть: умер отец — Дамдин. Скорбь свою Сухэ-Батор спрятал глубоко в сердце. Еще жестче стало его лицо, еще непреклоннее взгляд. Неудача не сломила его.

— Мы действовали без учета обстановки, — сказал он членам кружка. — Поездку в Россию нужно готовить всем, продумать каждый шаг. Мы потерпели неудачу, но это временное поражение. Будем копить силы. За установление связи с Советской Россией нужно бороться. Попытка одиночек к цели не приведет.