Часть седьмая (1917–1918 гг.) Добровольцы

Часть седьмая (1917–1918 гг.)

Добровольцы

В тюрьмах Бердичева и Быхова. Побег на Дон. Добровольческая армия. Ледяной поход. Новый командующий. Второй Кубанский поход

В сентябре 1917 года Антон Иванович Деникин сидел в здании гауптвахты Бердичева, превращенном в тюрьму для мятежного главкома Юго-Западного фронта и его помощников. Он описал:

«Камера номер 1. Десять квадратных аршин пола. Окошко с железной решеткой. В двери небольшой глазок. Нары, стол и табурет. Дышать тяжело – рядом зловонное место. По другую сторону – номер 2, там Марков; ходит крупными нервными шагами. Я почему-то помню до сих пор, что он делает по карцеру три шага, я ухитряюсь по кривой делать семь. Тюрьма полна неясных звуков. Напряженный слух разбирается в них и мало-помалу начинает улавливать ход жизни, даже настроения. Караул – кажется, охранной роты – люди грубые, мстительные.

Раннее утро. Гудит чей-то голос. Откуда? За окном, уцепившись за решетку, висят два солдата.

Они глядят жестокими глазами и истерическим голосом произносят тяжелые ругательства. Бросили в открытое окно какую-то гадость. От этих взглядов некуда уйти. Отворачиваюсь к двери – там в глазок смотрит другая пара ненавидящих глаз, оттуда также сыплется отборная брань. Я ложусь на нары и закрываю голову шинелью. Лежу так часами. Весь день, один, другой – сменяются «общественные обвинители» у окна и дверей. Стража свободно допускает всех. И в тесную душную конуру льется непрерывным потоком зловонная струя слов, криков, ругательств, рожденных великой темнотой, слепой ненавистью и бездонной грубостью…

Словно пьяной блевотиной облита вся душа, и нет спасения, нет выхода из этого нравственного застенка. О чем они? «Хотел открыть фронт»… «продался немцам»… Приводили и цифру – за двадцать тысяч рублей… «хотел лишить земли и воли»… Это – не свое, это – комитетское. Главнокомандующий, генерал, барин – вот это свое! «Попил нашей кровушки, покомандовал, гноил нас в тюрьме, теперь наша воля – сам посиди за решеткой… Барствовал, раскатывал в автомобилях – теперь попробуй и полежать на нарах, сукин сын. Недолго тебе осталось… Не будем ждать, пока сбежишь, – сами своими руками задушим».

Иногда Деникин не выдерживал, скидывал шинель, подскакивал к окну.

– Ты лжешь, солдат! Не свое говоришь. Если ты не трус, укрывшийся в тылу, если был в боях, ты видел, как умели умирать твои офицеры!

Очередная морда исчезала. По-божески относились из тюремщиков к заключенным лишь двое пленных австрийцев и русский солдат, носивший пищу. Потом караул поручили юнкерам 2-й Житомирской школы прапорщиков. Они стали ограждать от рвущейся толпы, при накалении обстановки выставляли пулеметы. Деникин приготовился к смерти, решил, что если все-таки ворвутся к нему, применит тяжелый графин с водой. Проломит череп первому «товарищу», чтобы сразу убили, без мучений.

Полмесяца Деникин не выходил на прогулку перед гауптвахтой, чтобы не быть экспонатом, который рассматривают всегда окружавшие эту площадку злобные зеваки. Каждый день из дома напротив тюрьмы кто-то задушевно выводил:

Последний нонешний денечек

Гуляю с вами я, друзья…

Пополнили заключенных командующими армиями Юго-Запада генералами Эрдели, Ванновским, Селивачевым, главным начальником снабжения фронта генералом Эльснером. Арестованных допрашивала следственная комиссия Юго-Западного фронта. Деникин сразу заявил:

– Все лица, арестованные вместе со мной, ни в каких активных действиях против правительства не участвовали. Все распоряжения, отдававшиеся по штабу в последние дни в связи с выступлениями генерала Корнилова, исходили от меня. Я считал и считаю сейчас, что деятельность Временного правительства преступна и гибельна для России. Но, тем не менее, восстания против него не поднимал, а, послав телеграмму номер 145, предоставил Временному правительству поступить со мной, как ему заблагорассудится.

Комиссар Юго-Западного фронта от Временного правительства Иорданский горел рьяным желанием не тянуть с «военнореволюционным» судом над Деникиным, который, несомненно, приговорил бы его к расстрелу. На это же налегал Керенский. Отстоял Антона Ивановича с другими в Бердичеве военно-морской прокурор Чрезвычайной следственной комиссии по корниловскому делу И. С. Шабловский. Раньше он был адвокатом, защищал «политиков» на судах.

Для этого прокурор вместе с членами комиссии выехал в Бердичев, о чем один из них рассказывал:

«Мы зашли к генералу Деникину. Он находился в одиночной камере. У стены стояла железная кровать, аккуратно заправленная, в изголовье висела маленькая иконка. Генерал встретил нас стоя, вся его внешность одновременно говорила о хорошей воинской выправке и чувстве собственного достоинства. Держался он очень спокойно.

Шабловский сказал генералу, что у нас было намерение допросить его, но что при данных условиях, создавшихся вокруг тюрьмы, мы не считаем это возможным. Спросил он затем, имеются ли у генерала Деникина какие-нибудь жалобы и пожелания, на что он ответил отрицательно. На нас произвело впечатление полное спокойствие Деникина, так как он отлично слышал рев голосов извне и знал по целому ряду печальных примеров, что может ожидать офицер от возбужденной революцией солдатской толпы.

Пробиться из тюрьмы к автомобилю было еще трудней. Среди солдат распространяли слух о «злостных замыслах комиссии». Толпа так плотно обступила нас, что мы могли только время от времени делать небольшой шаг и очень скоро оказались разделенными друг от друга. Этот многоголовый зверь что-то рычал, ревел, угрожал. Оборачиваясь, я мог видеть бледное лицо Шабловского, пытавшегося улыбнуться. Спокойствие, внушал я сам себе, или мы пропали…

Нужно ли подчеркивать, что вся эта сцена была делом рук комиссара Иорданского? Это была бессовестнейшая провокация, и притом самой грубой, топорной работы».

Вернувшись в столицу, Шабловский добился своего на военной комиссии Петроградского Совета. Она постановила: суд над генералом Деникиным отложить до конца следствия над генералом Корниловым, а арестованных Деникина и других из Бердичева перевести в Быхов к заключенным с Корниловым. Шабловский был честным юристом, не мог позволить, чтобы, не разобравшись с главой мятежа, судили его соучастников.

5 сентября узников должны были отправить с Бердичевского вокзала. Комиссар Иорданский решил спровоцировать с ними «народную расправу». Деникин описывал:

«Вывести арестованных без огласки не представляло никакого труда… Но такой способ переезда не соответствовал намерениям комиссариата и комитетов… Вокруг этого вопроса искусственно создавался большой шум и нездоровая атмосфера ожидания и любопытства… С утра комиссариат устроил объезд всех частей гарнизона, чтобы получить согласие на наш перевод. Распоряжением комитета был назначен митинг всего гарнизона на 2 часа дня, то есть за три часа до нашего отправления, и притом на поляне, непосредственно возле нашей тюрьмы.

Грандиозный митинг действительно состоялся; на нем представители комиссариата и фронтового комитета объявили распоряжение о нашем переводе в Быхов, предусмотрительно сообщили о часе отъезда и призывали гарнизон… к благоразумию. Митинг затянулся надолго и, конечно, не расходился. К пяти часам тысячная возбужденная толпа окружила гауптвахту, и глухой ропот ее врывался внутрь здания.

Среди офицеров юнкерского батальона 2-й Житомирской школы прапорщиков, несших в этот день караульную службу, был израненный в боях штабс-капитан Бетлинг, служивший до войны в 17-м пехотном Архангелогородском полку, которым я командовал. Бетлинг попросил начальство школы заменить своей полуротой команду, назначенную для сопровождения арестованных на вокзал. Мы все оделись и вышли в коридор. Ждали. Час, два…

Митинг продолжался. Многочисленные ораторы призывали к немедленному самосуду… Истерически кричал солдат, раненный поручиком Клецандо, и требовал его головы… С крыльца гауптвахты уговаривали толпу помощники комиссара Костицын и Григорьев. Говорил и милый Бетлинг – несколько раз, горячо и страстно. О чем он говорил, нам не было слышно.

Наконец, бледные и взволнованные Бетлинг и Костицын пришли ко мне.

– Как прикажете? Толпа дала слово не трогать никого, только потребовала, чтобы до вокзала вас вели пешком. Но ручаться ни за что нельзя.

Я ответил:

– Пойдем.

Снял шапку, перекрестился: «Господи, благослови!»

Толпа неистовствовала. Мы, семь человек, окруженные кучкой юнкеров, во главе с Бетлингом, шедшим рядом со мной с обнаженной шашкой в руке, вошли в тесный коридор среди живого человеческого моря, сдавившего нас со всех сторон. Впереди – Костицын и делегаты (12–15), выбранные от гарнизона для конвоирования.

Надвигалась ночь. И в ее жуткой тьме, прорезываемой иногда лучами прожектора с броневика, двигалась обезумевшая толпа. Она росла и катилась как горящая лавина. Воздух наполняли оглушительный рев, истерические крики и смрадные ругательства… Временами их покрывал громкий, тревожный голос Бетлинга:

– Товарищи, слово дали!.. Товарищи, слово дали!..

Юнкера, славные юноши, сдавленные со всех сторон, своей грудью отстраняют напирающую толпу, сбивающую их жидкую цепь. Проходя по лужам, оставшимся от вчерашнего дождя, солдаты набирали полные горсти грязи и ею забрасывали нас. Лицо, глаза, уши заволокло зловонной жидкой жижицей. Посыпались булыжники. Бедному калеке генералу Орлову разбили сильно лицо, получили удар Эрделиия – в спину и голову.

По пути обменивались односложными замечаниями. Обращаюсь к Маркову:

– Что, милый профессор, конец?!

– По-видимому.

Пройти прямым путем к вокзалу толпа не позволила. Повели кружным путем, в общем верст пять, по главным улицам города. Толпа растет. Балконы бердичевских домов полны любопытных: женщины машут платками. Слышатся сверху веселые гортанные голоса:

– Да здравствует свобода!

Вокзал залит светом. Там новая громадная толпа в несколько тысяч человек. И все слилось в общем море – бушующем, ревущем. С огромным трудом провели сквозь него под градом ненавистных взглядов и ругательств. Вагон. Рыдающий в истерике и посылающий толпе бессильные угрозы офицер – сын Эльснера, и любовно успокаивающий его солдат-денщик, отнимающий револьвер; онемевшие от ужаса две женщины – сестра и жена Клецандо, вздумавшие проводить его…

Ждем час, другой. Поезд не пускают – потребовали арестантский вагон. Его на станции не оказалось. Угрожают расправиться с комиссарами. Костицына слегка помяли.

Подали товарный вагон, весь загаженный конским пометом. Какие пустяки! Переходим в него без помоста. Несчастного Орлова с трудом подсаживают в вагон. Сотни рук сквозь плотную и стойкую юнкерскую цепь тянутся к нам… Уже десять часов вечера…

Паровоз рванул. Толпа загудела еще громче. Два выстрела. Поезд двинулся…»

В Быхове заключенные офицеры встретили бердичевских узников, перекрестившись с облегчением. Они знали об обстановке, откуда деникинцы вырвались. Корнилов порывисто обнял Антона Ивановича, смущенно спросил:

– Очень сердитесь на меня за то, что я вас так подвел?

– Полноте, Лавр Георгиевич, в таком деле личные невзгоды не при чем.

Здешняя тюрьма, бывший католический монастырь, позже служивший женской гимназией, тоже не радовала. Забор и железные ворота около костела отсекали двор в непролазной грязи. Находились заключенные в двухэтажном здании, в низких комнатах со сводчатыми потолками, глубокие ниши окон зарешечены. Но были не по камерам-одиночкам и общались, когда хотели. С ротозеями из солдатни Корнилов «познакомился» с самого начала. Увидев их кучку, глазеющую из-за забора, он подошел туда вместе с другим офицером. Отрывисто спросил:

– С какого фронта? Юго-Западного?

Те от внезапности дружно ответили:

– Так точно!

Корнилов помолчал, пожевал своими твердыми, сухими губами и крикнул:

– Пошли прочь, сволочь!

Зрители отпрянули и скрылись. Здесь охрана была своя, внутри – преданные Корнилову орлы Текинского полка, снаружи – георгиевцы Тимановского, Железного Степаныча.

Быховцы могли держать двустороннюю непрерывную связь с волей по всей России. На квартире в Быхове адъютанта Корнилова ротмистра Хана Хаджиева бойко работала «почтовая станция»: рассылали письма и получали ответы с газетами, посылками. Информация шла от верных офицеров в Ставке; из Новочеркасска, где генерал Каледин, ставший Донским атаманом, поднимал казаков; из Петрограда, там офицеров подпольно организовывал генерал Алексеев, ушедший из Ставки после ареста Корнилова.

Не дремали и за быховскими тюремными стенами. Здесь ежевечерне собирались в одной из комнат, вели долгие обсуждения. В них вызревала идея будущего Белого дела. Когда прибыли бердичевцы, состоялось общее собрание заключенных.

Поставили вопрос: «Продолжать или считать дело оконченным?» Все высказались – продолжать! В эти последние сентябрьские дни 1917 года здесь отлично понимали, что «временные» не продержатся. Было предложено организовать «Корниловскую политическую партию», которая возглавит борьбу, когда власть развалится. Выступил Деникин:

– Такая своеобразная постановка вопроса не соответствует ни времени, ни месту, ни характеру корниловского движения, ни нашему профессиональному призванию.

В итоге 24 заключенных генерала и офицера сошлись на том, что их Движение должно быть преемственно с «августовской борьбой» и внепартийно. Сознательно отстранились от любых политических течений во имя «национальной цели» – восстановления русской государственности. «Быховская программа», ставшая потом основой Белого дела, включила в себя:

1. Создание власти, «совершенно независимой от всяких безответственных организаций», впредь до Учредительного собрания.

2. Местные властные органы также должны стать «независимыми от самочинных организаций».

3. Продолжение войны в тесном единении с союзниками до полной победы над Германией.

4. Изгнание из армии политики, упразднение войсковых комитетов и комиссаров, твердая дисциплина.

5. Упорядочение хозяйственной жизни страны и продовольственного обеспечения правительственным регулированием.

6. Окончательное разрешение основных государственных, национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания.

Так возникла основная формула Белого дела – непредрешение. Ее неопределенность продиктовалась Русской Смутой, но и по форме, и по содержанию это перекликалось зыбкостью с правительством, неудачно названным Временным. Тоже готовившиеся брать власть большевики были совершенно конкретны в своей программе, прежде всего оголтело заманивая «землей», «волей», «концом войны».

В этом идеологическом поединке столкнулись, чтобы кроваво разрешить спор Гражданской войной, две позиции. Во-первых, офицеров, протрезвевших от либерализма, феврализма, привычно считавших, что человек – образ и подобие Божие; верящих, что в расчищенной от смутьянов стране народ сам здраво определит свою судьбу. Они продолжали завет большинства русской интеллигенции: не хлебом единым жив человек.

На второй стояли большевики-ленинцы. По убежденности их вождя, подход к любым теоретическим построениям должен был начинаться с вопроса: кому это выгодно? Расчет упирался в низменность человека. В начале XX века среди уже нерелигиозно настроенных российских масс он имел больший успех.

Ленин, как и Корнилов, был по-своему харизматичен. Но если православный генерал в отчаянный момент августовского восстания национально восклицал к народу о «вере в Бога», «храме», «мольбе Господа», то недоучившийся студент Ленин демагогически бил на полуинтеллигенцию – самый опасный слой общества, из которого потом вышли советские «самообразованцы», самонадеянно причислявшие себя к интеллигенции…

В тяжелые эти недели Деникин убедился в девичьем мужестве, в том, какое это чудо – его невеста Ася, выпускница Института благородных девиц! Она хотела пробиться к нему еще в Бердичев. Живя в Киеве, в квартире умершей мамы Антона Ивановича, Ася пыталась привлечь на его защиту известнейшего думского лидера, отличного юриста В. А. Маклакова и в конце концов создала целую коллегию деникинских защитников из известных киевских адвокатов.

В Бердичев ей приехать Деникин не позволил, но в Быхове красавица Ася опередила и некоторых жен, какие, как к декабристам в Сибирь, ехали сюда кузникам-мужьям. Генерал Деникин жил вместе с генералами Марковым и Романовским. Ася, потом ставшая Ксенией Васильевной Деникиной, это описала:

«Вошла в камеру и… смутилась. Там много народу, и все на меня смотрят. Улыбается своей милой, смущенной улыбкой мой генерал. А мне хочется целовать его руки и плакать…

Два окна. Между ними единственный столик; на нем маленькая, корявая, закоптелая керосиновая лампа. Два стула. Так что все сидят на своих кроватях. Я сажусь рядом с Антоном Ивановичем на жесткую кровать, прикрытую солдатским одеялом, и мы потихоньку начинаем разговор под шум голосов. С тех пор больше месяца я каждый день по два раза приходила в тюрьму. В сущности, проводила в ней весь день.

Утром после чая шла туда, возвращаясь к обеду, после обеда – опять, и приходила к ужину. Познакомилась и присмотрелась ко всем быховцам… Рядом с нашей камерой жил генерал Корнилов… Против Корнилова через коридор помещались Лукомский и Эрдели, рядом с ними Эльснер и Ванновский, дальше Кисляков и Орлов. Потом молодые офицеры, часть которых помещалась в нижнем этаже, где была столовая. Все генералы собирались всегда в нашей комнате, отчасти потому, что она была больше других и «женский элемент» вносил оживление. Особенно жена генерала Романовского, Елена Михайловна, очень оживленная и остроумная. Из дам была еще жена генерала Лукомского. Сидели на кроватях, на сундучках и чемоданах, выдвинутых из-под кровати.

Сергей Леонидович Марков обыкновенно шагал из угла в угол, на ходу споря и разговаривая, или клал пасьянс на колченогом столике. Иногда к нему подсаживался Орлов и давал советы. И если пасьянс не выходил, Марков посылал его к черту, бросал карты и вскакивал.

Первое время меня немного пугал Сергей Леонидович своей шумной резкостью.

Зато с первогоже дня удивительно понравился И. П. Романовский. Фигура у него несколько массивная, широкоплечая, хотя без всякой полноты. Одет как-то изысканнее других. Говорит немного. Как будто не любит двигаться, все больше сидит на своей кровати, слушает постоянные споры. Лицо умное, а улыбка очень добрая… Наблюдая их изо дня в день, я заметила, что он часто знает больше других. И, вступая в разговор, старался так деликатно вести его, чтобы не дать почувствовать, что он сведущее своего собеседника. Тогда еще он не был близок с Антоном Ивановичем. Они присматривались друг к другу, чувствуя взаимную большую симпатию, но оба не обладали ни экспансивным нравом, ни разговорчивостью. Связующим звеном служил Марков. Он был дружен и с Иваном Павловичем с ранней юности, а за войну очень привязался к Антону Ивановичу.

Удивлял меня немножко А. С. Лукомский своим самоуверенным тоном. Говорил резко, отчетливо, внушительно… Меня он подкупил тем, что искренне любил покушать и делал это как-то особенно аппетитно и вкусно. Жена его, дочь знаменитого генерала Драгомирова, прямо очаровала меня. Представительная, умная, тактичная, она этим подкупала людей. Подмечала замечательно чутко слабые и чувствительные места и говорила каждому, что ему приятно…

В первый раз я увидала Корнилова во дворе. Мы возвращались после прогулки с Антоном Ивановичем, и почти у дверей мимо нас прошел небольшого роста генерал, с желтым лицом и немного кривыми ногами, помахивая палкой или хлыстиком. Антон Иванович сжал мне руку и показал глазами ему вслед:

– Корнилов.

– Неужели?!

В этом слове было разочарование. Я себе его представляла совершенно иначе, хотя и видела его портреты в газетах и журналах. Ничего величественного, ничего такого героического…

В тот же день после обеда Корнилов пришел в нашу камеру. При его входе все встали и вытянулись. Здесь, в Быхове, или, как его шутя называли, «пол-Ставке», он был по-прежнему Верховным, так его и звали за глаза, так к нему и относились…

Корнилов принимал участие в разговоре с большим интересом и искренне смеялся над тихими замечаниями Кислякова и громкими Маркова. Вообще он приходил в нашу камеру не очень часто… Ко мне он относился хорошо, но говорил со мной таким слегка шутливым, слегка покровительственным тоном, как говорят с детьми. Может быть, потому что я была самая молодая в их обществе. Раз я взбегала быстро по темной лестнице тюрьмы и вынимала по дороге из муфты бутылку водки, которую я почти ежедневно приносила. На площадке натыкаюсь на Корнилова.

– А ну, что это у вас, покажите.

Он взял бутылку, посмотрел и, улыбаясь, возвратил мне.

«Вот попадетесь когда-нибудь, профессиональная спиртоноша…»

Я вообще не особенно робкая, но перед Корниловым всегда как-то робела. А с водкой действительно мог быть скандал…

По субботам местный батюшка приходил служить всенощную в тюрьму. Служил внизу в столовой. Составили свой хор, и Антон Иванович очень гордился, что пел в нем. Это было его старое «ремесло». Еще в реальном училище во Влоцлавске он пел мальчиком в хоре все шесть лет и носил батюшке кадило.

Я стояла у стены. Как раз передо мной стоял Корнилов. Меня он удивлял и восхищал. Как станет, заложив руку за кушак и выставив слегка одну ногу, так и стоит целый час, не шелохнется. С ноги на ногу не переступит, не повернется. А у него рана в ноге и иногда так болела, что он не мог из своей комнаты выходить».

* * *

25 октября 1917 года в Петрограде произошел большевистский переворот. 26 октября его попытался подавить генерал П. Н. Краснов, двинув туда свои казачьи сотни.

В Первую мировую войну полковник Краснов, отставивший писательские занятия, командовал 10-м Донским казачьим корпусом. В ноябре 1914 года получил звание генерала-майора за боевые заслуги, командовал бригадой в 1-й Донской, потом в Дикой дивизии. Удостоился Георгия за конную контратаку в мае 1915 года, когда сбил переправившихся через Днестр у Залещики австрийцев и отбросил их за реку с большими потерями. Начальником 2-й казачьей сводной дивизии среди других наград получил Золотое оружие.

С 10 июня 1917 года Краснов стал командиром 1-й Кубанской дивизии. Во время августовского путча Корнилов вызвал его в Ставку и приказал взять под команду еще находящиеся в эшелонах части крымовского 3-го конного корпуса, но в Пскове Краснова арестовали. Алексеев перед своим окончательным уходом из Ставки успел утвердить Краснова командиром 3-го конного корпуса, многострадально бывшего в руках и графа Келлера, и застрелившегося Крымова.

В сентябре 1917 года корпус Краснова стоял в районе Острова в распоряжении штаба Северного фронта. После большевистского восстания в Петрограде Керенский, бежав в Гатчину, приказал Краснову вести его на столицу. 27 октября красновцы захватили Гатчину, а 28-го – Царское Село.

29 октября в Петрограде поднялась молодая офицерская гвардия – юнкерские училища. Их отряды отбили помещение бронедивизиона, гостиницу «Астория», телефонную станцию, банк. Им оставалось взять последние большевистские оплоты – здание Смольного института и Петропавловскую крепость, они воззвали к помощи других воинских частей!

Откликнулись лишь несколько десятков офицеров и женщины, девушки из «ударного» батальона. Один из этой горсти, поручик А. Синегуб, защищавший Зимний дворец, восклицал:

– Дорогие Корнилов и Крымов! Что не удалось вам, то, Бог милостив, может быть, удастся нам…

Все другое офицерство, как и в феврале, по норам «обсуждало» новую «ситуацию». А кое-кто пировал в чуму, например, в офицерском собрании Павловского полка.

Здесь, глуша выстрелы, гремела музыка, среди ваз с цветами, бутылок вин, коробок конфет сидели и сновали офицерики в аксельбантах, дамы в великолепных шляпах с огромными полями. На этот раз офицерство не хотело подставлять головы за Керенского.

Юнкера на улицах дрались до последнего, умирая смертью храбрых. Тех, кто уцелел, после их разгрома убивали изощренно. Красные, например, заставляли изранненых юношей раздеться догола, отрезали им половые члены, запихивали их перед расстрелом юнкерам в рот… Честь святых офицерских погон, которые эти мальчики за геройство получили лишь на небе, также пытались отстоять в своем восстании юнкера Москвы.

30 октября разлагающиеся на глазах отряды Керенского-Краснова были разбиты под Пулковым. 1 ноября Керенский скрылся из Гатчины. Краснова арестовали и доставили в Смольный. 6 ноября Краснов бежал из Петрограда в Великие Луки, потом на Дон…

Быховцы к такому повороту событий были давно готовы. Для их побега были заготовлены револьверы и фальшивые документы. Симпатизирующий им председатель следственной комиссии Шабловский к этому времени успел добиться постепенного освобождения из тюрьмы большинства. Тут остались лишь генералы Корнилов, Деникин, Лукомский, Романовский и Марков. Их ждали на Дону, чтобы начинать всероссийскую борьбу с красными.

Большую деятельность развил генерал Алексеев. 5 сентября, через несколько дней после ареста Корнилова, он нодал Верховному Керенскому рапорт об отставке с поста начштаба Ставки:

«Страдая душой, вследствие отсутствия власти сильной и деятельной, вследствие происходящих отсюда несчастий России, я сочувствую идее генерала Корнилова и не могу пока отдать свои силы на выполнение должности начальника штаба».

У Алексеева, прибывшего в Петроград через Смоленск, где находилась его семья, к середине октября был готов план создания добровольческих частей офицеров, позже именуемых «Алексеевской организацией». Крупнейший военный теоретик воодушевленно вложил опыт и оставшийся пыл, начав формировать свое детище в столице 16 октября 1917 года. У него, как и у соратников за быховскими решетками, с какими наладилась постоянная связь, все ответы на малахольный российский вопрос: «Что делать?» – были готовы. Личным адъютантом Алексеева добровольно стал ротмистр Алексей Генрихович Шапрон дю Ларре, бывший командир фронтового эскадрона Лейб-Гвардии Кирасирского Его Величества полка.

Алексеев создавал офицерские «пятерки», во главе которых, как он писал, становились «наиболее твердые, прочные, надежные и дельные руководители». В них он видел базу будущей новой армии, которую назовут Добровольческой. Генерал рассчитывал на осознающих свой долг офицеров, чтобы перебрасывать их на Дон и начинать битву после неминуемого разгрома керенщины. В алексеевские ряды в обоих столицах вступали и юнкера, кадеты старших классов.

Переправлять добровольцев на юг помогала организация «Белый Крест», для них шел сбор средств в финансовых и промышленных кругах Петрограда и Москвы по инициативе «Совещания общественных деятелей». Здесь стали понимать, что в России, по сути, две партии: «развала» – Керенского – и «порядка» Корнилова. Корнилова все больше считали спасителем России. Большевиков «общественные» мало принимали в расчет, но они-то и воспламенили 25 октября Петроград. Только начавшая здесь формироваться «Алексеевская организация» не в силах была тогда большевикам противостоять. Кроме того, Алексеев, как и многие военные, не хотел защищать Керенского и готовил своих офицеров на Дон.

За пол месяца Алексеев сумел, трудясь уже и в красном Петрограде, сколотить ядро офицерской организации. Бывший Верховный, старый штабист, привыкший опираться на мощнейшие аппараты армии, отлично проявил себя в совершенно новых для него условиях подполья. 30 октября он по подложному паспорту выехал из Петрограда на Дон. И уже в середине ноября со страниц новочеркасской газеты «Вольный Дон» Алексеев объявил:

«Русская государственность будет создаваться здесь… Обломки старого русского государства, ныне рухнувшего под небывалым шквалом, постепенно будут прибиваться к здоровому государственному ядру юго-востока».

* * *

Быховцам тоже надо было поторапливаться. К Могилеву на Ставку несся с эшелоном матросов бывший председатель комитета 11-й армии Юго-Западного фронта большевик Н. Крыленко, назначенный красным главковерхом. Утром 19 ноября в тюрьму из Ставки примчался полковник Кусонский, сообщил Корнилову:

– Через четыре часа Крыленко приедет в Могилев, который будет сдан Ставкой без боя. Генерал Духонин приказал вам доложить, что всем заключенным необходимо тотчас же покинуть Быхов.

Так подписал себе смертный приговор смоленский дворянин Николай Николаевич Духонин. Он окончил Александровское военное училище и академию Генштаба. В Первую мировую командовал полком, был генерал-квартирмейстером штаба Юго-Западного фронта, потом его нач штаба. В сентябре 1917 года генерал Духонин руководил штабом Западного фронта и был переведен в Ставку ее начальником штаба при Верховном Керенском. Когда Керенский исчез, с 3 ноября Духонин исполнял обязанности Верховного главнокомандующего.

Духонин понимал, что за освобождение генералов из быховской тюрьмы его не помилуют, но сказал:

– Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, даже расстреляют. Но это смерть солдатская.

Генерал ошибся, рассчитывая на простую расправу. На следующий день, когда увидели быховскую тюрьму пустой, красная матросня набросилась на Духонина, находившегося на вокзале в вагоне нового большевистского главковерха Крыленко. На его глазах убили генерала. Труп Духонина выбросили из вагона на поднятые штыки, стали уродовать ими и прикладами. Растерзанное духонинское тело потом долго валялось на путях…

Выслушав гонца Духонина, Корнилов приказал готовиться к выступлению своим текинцам, с которыми не хотел расставаться. Другие генералы решили добираться на Дон по-своему.

На городской квартире они переоделись. Деникин, чтобы пробираться поездами на юг, конечно, выбрал роль «польского помещика». Лукомский, сходный с Деникиным темными усами и седой клиновидной бородкой, но более глубокой посадкой глаз, вырядился в «немецкого колониста». В элегантно подстриженном, породистогорбоносом Романовском с черными стрелами усов за версту чувствовался офицер, поэтому он лишь сменил генеральские погоны на прапорщичьи. Громогласный, артистический Марков удачно вырядился в солдата и сразу начал отлично изображать «сознательного товарища».

Изобретательный Лукомский решил ехать навстречу эшелону Крыленко, где на пути точно искать не будут, из Могилева пробираться через Оршу – Смоленск. Полковник Кусонский, принесший им весть от Духонина, имел поручение ехать дальше в Киев на ожидавшем его экстренном паровозе, с каким он мог прихватить двоих. Деникин отказался в пользу Романовского и Маркова. Все распрощались по-братски.

Антон Иванович не мудрил: собрался просто взять билет на ближайший поезд до Кавказа. Он торопился на юг и потому, что в Новочеркасск незадолго до этого отправилась его Ася, которая, настрадавшись ожиданиями, нипочем не хотела больше надолго расставаться с женихом.

«Польский помещик» пошел переждать несколько часов до поезда в штаб стоявшей здесь польской дивизии. Она сохраняла нейтралитет, но ее командиру польским главкомом было приказано помочь быховцам. В штабе Деникину со всей любезностью выписали удостоверение на имя «помощника начальника перевязочного отряда Александра Домбровского». Нашелся попутчиком польский поручик Любоконский, едущий в южные края отпускным.

Сели «помнача Домбровский» и поручик в поезд, набитый кем ни попало. «Домбровскому» не по себе, не привык притворяться. С Любоконским говорит складно по-польски, но вот спрашивает его по-русски сосед-солдат:

– Вы какой губернии будете?

– Саратовской, – машинально отвечает «поляк».

Потом долго приходится объяснять въедливому солдату, как попал в самые российские места. Со следующего дня по платформам их встречают огромные афиши:

«Всем! Всем! Генерал Корнилов бежал из Быхова. Военнореволюционный комитет призывает всех сплотиться вокруг комитета, чтобы решительно и беспощадно подавить всякую контрреволюционную попытку». «Из Быхова сухопутными путями бежал Корнилов с 400 текинцами. Направился к Жлобину. Предписываю всем железнодорожникам принять все меры к задержанию Корнилова. Об аресте меня уведомить. Председатель Викжель, адвокат Малицкий»…

Деникин про себя удивляется:

«Какое жандармское рвение у представителя свободной профессии!»

У Конотопа красные милиционеры врываются с облавой в вагон, перекрывают выходы. Их начальник садится прямо напротив Деникина…

На подъезде к Сумам поезд в чистом поле останавливается на час. Деникин слышит разговор в соседнем купе:

– Почему стоим?

– Проверяют пассажиров, кого-то ищут.

Антон Иванович сжимает в кармане рукоятку револьвера… Уже за Славянском добрались до него. Он слишком долго лежал на верхней полке лицом к стене. Внизу высказались:

– Полдня лежит, морды не кажет. Может, сам Керенский, в бога, душу, мать.

– Поверни-ка его!

Деникина дергают за рукав, он свешивает голову. Солдатики хохочут: «рылом» на Керенского не вышел… А как раз в это время тщательно загримированный бывший диктатор России пробирается на одном из таких поездов в Ростов-на-Дону.

Трясясь в вонючих от пота и смрада вагонах разных поездов, получая тычки в «буржуйскую» спину, дрожа от ветра, холода в тамбурах и на тормозных площадках, когда не выпадало места внутри, Деникин окунулся в самое народно-«революционное» чрево. Его поразила здесь безбрежная ненависть к людям и благородным идеям. Истерически реагировали на все, что «пахло» культурой, было чуть повыше толпы. Мечтали об одном: захватить или уничтожить. О большевиках не поминали, но цепенели на «буржуйское», и такой «выразитель» в солдатской шинелишке проповедовал:

– Братие! Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеняя себя крестным знаменем, пойдем вспарывать животы буржуям!

Другой убеждал:

– Я сам под Бржезанами в июле был – знаю! Рази мы побежали бы? Офицеры нас продали: в тылу мосты портили! Двоих в соседнем полку поймали – прикончили.

Деникина передергивает, Любоконский, на плечах у которого погоны, не выдерживает:

– Что вы чушь несете? Зачем же офицеры стали б портить мосты?

– Да уж мы не знаем, вам виднее…

За Харьковом на пересадке в ростовский поезд Деникин вдруг видит своих – «прапорщик» Романовский и его «денщик» Марков! Перемигнулись, но сели для конспирации в разные отделения вагона.

Здесь Любоконский, свернувший по своему направлению, попрощался с Антоном Ивановичем. А он забился в купе, где десятеро один на другом. Ночью слышит, как двое солдатиков сговариваются «увести мануфактуру» у соседей: двоих торговцев-черкесов и офицера с солдатами. Злодеи выскальзывают в коридор, Деникин будит соседей, это рассказывает.

На ближайшей станции он переходит к Романовскому и Маркову. У них в купе уютно, разбитной «товарищ» Марков подружился с главарями вагона, носится за кипятком «для своего офицера», знает все новости, их закуток не беспокоят. Тут еще расположился очень милый поручик, но и весьма любознательный. Романовский шепчет Деникину:

– Изолгался я до противности.

Поручик осведомляется и у Антона Ивановича:

– Ваше лицо мне очень знакомо. Ваша летучка не была ли во 2-й дивизии в шестнадцатом году?

Она и была, 2-я дивизия входила в деникинский корпус на Румынском фронте. Деникин с трудом отнекивается.

Проскочили Таганрог, где вот-вот должны были появиться красноматросские эшелоны. Прибыли в Ростов-на-Дону! На прощание Деникин говорит поручику:

– Во 2-й дивизии мы с вами, действительно, виделись и под Рымником вместе дрались. Дай вам Бог счастья!

Тот остался с разинутым ртом.

Марков задержался в Ростове навестить родных, двое генералов добрались в Новочеркасск. Пошли в «контрреволюционный штаб» – гостиницу «Европейскую», но там не было свободных номеров. Тут тоже действовала строгая конспирация, отыскали в списке постояльцев фамилию связного. Портье спросил:

– Как о вас сообщить?

Измаявшийся под чужой личиной Романовский вдруг ляпает:

– Генералы Деникин и Романовский.

Деникин смеется:

– Ах, Иван Павлович! Ну и конспираторы мы с вами.

В первую ночь здесь Антон Иванович не может заснуть:

«После почти трех месяцев замкнутой тюремной жизни свобода ударила по нервам массой новых впечатлений. В них еще невозможно было разобраться. Но одно казалось несомненным и нагло кричало о себе на каждом шагу:

Большевизм далеко еще не победил, но вся страна – во власти черни!

И не видно или почти не видно сильного протеста или действительного сопротивления. Стихия захлестывает, а в ней бессильно барахтаются человеческие особи…»

У него до сих пор стоял в глазах забитый серыми шинелями вагонный коридор, а в нем изнуренный интеллигент в поношенном пальто, вдруг истерически закричавший:

– Проклятые! Ведь я молился на солдата. Но теперь, если б мог, задушил бы собственными руками!

Странно, но этого не убили.

* * *

Генерал Корнилов пробивался на Дон, как и «положено» в его калейдоскопической судьбе, с гораздо большими приключениями.

В Быхове Корнилов выдал своим остающимся «тюремщикам» в награду 2 тысячи рублей. Они заревели: «Ура!» Генерал, не подавая виду, что болен, вскочил в седло, и Текинский полк, набранный из туркменских джигитов, ринулся за ним к Днепру. Перейдя его, они следующие день и ночь отрывались из Могилевского района.

Так полк уходил неделю: в сильный мороз, по гололедице, огромными переходами, бессонными ночами. Даже кони калечились и отставали.

У станции Унечи крестьянин-проводник навел их на большевистскую засаду, которая ударила из винтовок почти в упор. Попытались прорваться через «железку» с другой стороны, там встретил пулеметный и орудийный огонь с налетевшего поезда… Секло всадников, под Корниловым убили лошадь, полк рассыпался.

С трудом собрались его остатки. Текинцы спешились. Они совсем пали духом и кричали:

– Ах, бояр! Что мы можем сделать, когда вся Россия – большевик! Сдаваться надо…

Корнилов выскочил перед ними на свежем коне.

– Я даю вам пять минут на размышление! После, если решите сдаваться, расстреляете сначала меня. Предпочитаю быть расстрелянным вами, чем сдаться большевикам!

Первого эскадрона тут уже не было. Потерявший в бою папаху ротмистр Натансон вспрыгнул на седло, выкинул вверх руку.

– Текинцы! Неужели предадите своего генерала? Не будет этого! Вто-орой эскадрон, садись!

Вынесли вперед штандарт, сели по коням текинцы, покорно двинулись. Они сумели перейти железную дорогу восточнее Унечи, но Корнилов видел, что это уже не строевой полк, многие ворчали. Он решил покинуть его, чтобы конникам безопаснее было идти на юг. Генерал ушел с офицерами и тремя десятками всадников.

Солоно пришлось этому корниловскому отрядику. Его травили как стаю волков: засады, попадали и в окружение, постоянно прорывались в пулевых вихрях. Здоровье Корнилова окончательно сдало, при воцарившемся страшном холоде он уже не мог сидеть в седле. А в последнем переходе «стальной» генерал едва шел, его поддерживал офицер. Он понял, что в таком «рейде» погибнут все, и решил, что все-таки, может быть, долетит на теплый юг в одиночку.

Матерый разведчик Лавр Георгиевич, дервишем прошедший когда-то свои маршруты, переоделся в хламиду. На станции Холмечи провожатые из отряда втолкнули его в поезд…

3 декабря в арестантском вагоне на Киев украинский караул вез двоих пойманных текинских офицеров. В Конотопе караульный офицер с арестованным ротмистром вышел в буфет за провизией. На перроне из толпы вынырнул хромой старик в стоптанных валенках и заношенной одежде, он на ходу кинул ротмистру:

– Здорово, товарищ! Гришин с вами?

Ротмистр мгновенно узнал генерала:

– Здравия… – он осекся. – Да!

Старик кивнул и растворился в сутолоке. Ошеломленный караульный закричал:

– Мать честная, да это Корнилов!

Ротмистр перевел дух и развязно произнес:

– Ха-ха, что вы!

6 декабря «старик», по паспорту беженец из Румынии Ларион Иванов, прибыл в Новочеркасск.

Он вместе с другой офицерской знаменитостью Алексеевым, давно прозванным «дедом», попытается победить большевистского Старика, имевшего также псевдоним Ленин. Но, увы, чернь уже убеждена, что «офицеры мосты портили».

* * *

Прибывший в Новочеркасск 22 ноября 1917 года Антон Иванович отправился к Донскому атаману генералу Алексею Максимовичу Каледину. Тот очень обрадовался старому боевому другу, говаривали с которым разговоры и под настилами пуль. Деликатный Деникин поинтересовался, не осложнит ли его приезд и скорое прибытие Корнилова отношения атамана с ревкомами. Каледин хмуро сказал:

– На Дону приют вам обеспечен… Но, по правде сказать, лучше было бы вам, пока не разъяснится обстановка, переждать где-нибудь на Кавказе или в кубанских станицах.

Деникин смотрел на него и не узнавал. Каледин, с аккуратной короткой прической, крутобровый, со смоляными пышными усами, очень походил на Романовского «офицерской костью» и оптимизмом. Теперь перед ним был человек, «как будто бы придавленный неизбежным горем».

Генерала Каледина в июне 1917 года на Большом войсковом круге избрали атаманом войска Донского, руководителем войскового правительства. На московском Госсовещании 13 августа он поддержал Корнилова, четко заявив свои меры для спасения Родины:

1. Армия вне политики, запрещение всех митингов и собраний.

2. Все Советы и комитеты должны быть упразднены как в армии, так и в тылу, кроме самых низовых, но и их права должны ограничиваться хозяйственной деятельностью.

3. «Декларация прав солдата» пересматривается и дополняется «Декларацией обязанностей солдата».

4. Дисциплина поднимается самыми решительными мерами.

5. Все меры, принимаемые на фронте, распространяются и на тыл.

6. Дисциплинарные права начальствующих лиц восстанавливаются.

После большевистского октябрьского переворота в Петрограде Каледин стал вводить на территории Области войска Донского военное положение. 26 октября донские большевики, захватив власть в Ростове-на-Дону, предъявили атаману ультиматум сдать пост. Каледин во время разговора с Деникиным готовился со своими казаками выбить красных из Ростова и погнать их из Донбасса при помощи сколачиваемого Алексеевым первого добровольческого отряда.

Антон Иванович в ответ на калединское пожелание поехал с прибывшим Марковым дожидаться новочеркасского приезда Корнилова на Кубань. Там они пробыли пару недель в станице Славянской, потом в Екатеринодаре, где начал формироваться добровольческий офицерско-юнкерский отряд под командой капитана Покровского.

2 декабря калединские казаки вместе с алексеевцами заняли Ростов, они двинулись на Донбасс, но там наткнулись на ожесточенное сопротивление.

С появлением в Новочеркасске 6 декабря Корнилова агенты «Алексеевской организации» созвали туда генералов, скрывавшихся на Кубани и Кавказе. Тут уже крутились представители «Московского центра» – антибольшевистской организации, недавно созданной из членов кадетской партии, торгово-промышленных и буржуазнолиберальных кругов: Милюков, Струве, князь Г. Трубецкой, Родзянко. Были и Гучков, Шульгин, Н. Львов, Савинков. Гучкову кто-то из офицеров уже отвесил пощечину, а ворота дома, где остановился Родзянко, измазали дегтем, как положено обозначать местопребывание потаскух. Офицеры высказывались:

– Провалили все, а теперь драпанули под защиту добровольцев и донцов.

Крайне таинственно мелькнул здесь и Керенский, которого Каледин не принял. Атаману некогда было разбираться с «мертвыми душами», Дон бурлил. Казаки, напоровшись на отчаянность красных в Донбассе, заговорили о сепаратизме своих земель. Казакам-фронтовикам, уставшим на войне, воевать с Москвой за идеи бывших царских генералов не хотелось. Они косо поглядывали на формирующихся добровольцев, поэтому Каледин и усылал до поры до времени Деникина на Кубань.

Колыбелью будущей Добровольческой армии был бывший госпиталь на Барочной улице, где распоряжался генерал Алексеев. У него под командой уже находилось три сотни офицеров и юнкеров, в «Алексеевской организации» действовал комитет по снабжению, выискивающий средства, начиная с местных толстосумов. Но в эту Русскую Смуту «пожарским» «Минины» неохотно и мало давали.

С прибытием Корнилова все увидели, что его отношения с Алексеевым никуда не годятся. На совещании старших генералов и общественных деятелей из столиц эта проблема крайне заострилась. Корнилов потребовал полной власти над создающейся армией и заявил, что в случае невозможности этого переберется в Сибирь. Алексеев, своими руками создающий данную армию, тоже хотел прямо участвовать в деле.

Было очевидно: если уйдет Корнилов, армия развалится, а коли покинет свое детище Алексеев, добровольцы расколятся. Требовались именно они двое, и собравшиеся взволнованно убеждали их в самопожертвовании, «государственной» необходимости компромисса. Неизвестно, чем бы кончилось, ежели б не вмешался уравновешенный и разумный Деникин. Он предложил золотую середину: военная власть переходит к Корнилову, гражданская и внешние сношения – к Алексееву, а все, связанное с Донской областью, – к Каледину.

Так родился триумвират первого антибольшевистского правительства: Корнилов – Алексеев – Каледин. Ему был придан «Гражданский совет», куда вошли М. Федоров, Г. Трубецкой, П. Струве, П. Милюков, Б. Савинков. Самым одиозным был здесь близкий сподвижник Керенского Савинков. У многих офицеров чесались руки, как указал позже один из них: «На Савинкова была устроена правильная охота с целью его убить». Знаменитого террориста самого едва не «заохотили», поэтому вскоре он скроется с Дона, чтобы, нелегально возникнув в Москве, продолжить борьбу с большевиками, полагаясь лишь на себя.

В правительство также ввели генералов Деникина, Лукомского и Романовского, но Антон Иванович отказался в нем участвовать из-за пребывания там Савинкова.

К концу декабря 1917 года «триумвират» вместе с «Гражданским советом» выработал политическую декларацию, в основу которой легла «быховская программа». «Хозяином земли Русской» должно было стать Учредительное собрание, чтобы «окончательно сконструировать государственный строй». Имелось в видуто Собрание, что будет созвано после свержения большевиков, а не «Учредилка», какую в начале января 1918 года разгонит знаменитый этим матрос Толя Железняков, у которого «караул устал».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.