«КОНФЛИКТЫ БЫЛИ ВСЕГДА»

«КОНФЛИКТЫ БЫЛИ ВСЕГДА»

Вернер Альбринг о разоружении, техническом прогрессе, о его решении остаться в ГДР и о Штази[8]

Финке. Господин Альбринг, оглядываясь назад, какой статус был у Вас в течении шести лет в Советском Союзе?

Альбринг. Как я уже говорил вначале, мы шесть лет были «мирными пленными». Одновременно это было время интенсивных встреч с интересными людьми. В нашем небольшом сообществе на острове Городомля большое значение имело искусство. При нормальных условиях очень просто посещать театральные представления и концерты. Мы организовали из наших собственных рядов камерный оркестр. У нас было две конкурирующие театральные труппы. Жизнь на острове имела также положительные стороны. У нас сложились дружеские отношения, которые поддерживались затем всю жизнь.

Ф. Было ли у Вас чувство потерянного времени?

А. Нет. Эти годы возвратили нас к очень простой жизни. Мы должны были заботиться только о том, чтобы не возникло психоза, чтобы нас не захватила «болезнь колючей проволоки» Поэтому мы так активно занимались культурной жизнью.

Ф. Господин Альбринг, теперь о Вашей собственной профессиональной деятельности: Вы многие годы работали над созданием военного оружия. Не тревожат ли Вас мысли еще сегодня, что, к примеру, ракеты, созданные при Вашем участии, в случае атомной войны наверняка найдут применение?

А. Об этом вопросе я много думал. Он меня не оставлял никогда. Я родился в 1914. В 1938 г. я закончил мою учебу и был ассистентом в институте аэродинамики. В 1939 г. началась война и наш институт должен был принять задачи, связанные с вооружением.

Во время войны очень трудно, даже практически невозможно отстраниться от работы, которая имеет дело с оружием. По существу все государства, принимающие участие в войне, считают всю деятельность, направленную на военное обеспечение, самой важной. Самое ужасное в современном обществе, что даже в мирное время разработка оружия форсируется изо всех сил. Это происходит при принуждении, — так было в нашем случае; и это происходит также за счет выплаты эффективной зарплаты. В данном случае следовало бы подвести рычаг и спросить: Как можно справиться с гонкой вооружения, представляющей возрастающую угрозу для человечества? Силы разрушения становятся все больше. Их размеры станут ясными, если осознать, что применение одной атомной — или водородной бомбы высвобождает больший потенциал разрушения, чем за все прошедшие войны в истории человечества. Вся наша биосфера во время такого военного акта может быть полностью уничтожена. На эту главную опасность следует обратить внимание, а не на отдельного ученого, спрашивая его: «Как ты можешь над этим работать?». Ученый или инженер может всегда ответить: «Я не являюсь единственно неповторимым в этой области. Я, как и каждый другой инженер, получивший такое же образование, могу быть заменен. Если я буду делать эту работу, то вполне возможно, что другой сделает ее еще лучше».

Ф. Я не уверен, что Вернер Альбринг без разговоров может быть заменен. Есть ли у Вас размышления, что если результаты Вашей исследовательской работы однажды будут использованы в милитаристских целях, приведет это Вас к внутреннему конфликту?

А. Каждое знание в области аэродинамики, инженерное или прикладное исследование может быть применено как в мирных целях, так и для создания оружия. В истории человечества до сих пор было именно так. Первоначально оружие было простым. Ножом можно вырезать произведение искусства, но одновременно он может служить орудием убийства.

Ф. Мой вопрос заключается в том, берет ли на себя ученый, работающий над определенным проектом, ответственность не только за его результат, но и за его применение?

А. Эта постановка вопроса останется вероятно всегда без ответа. Фридрих Дюрренмат обдумывал эту проблему в своей драме «Физики». Ученый закончил свое исследование и пришел к выводу, что его исследования могут стать опасными для человечества. Он бежит из этого мира и попадает в психиатрическую больницу. Тем не менее результаты его работы не остаются тайной, они становятся достоянием общественности и используются. Вывод этой пьесы: что однажды подумалось, обратно уже не вернешь. И далее: что однажды разработано, уже никогда не может быть отменено.

Английский писатель Самуил Батлер описывает в своем утопическом романе «По ту сторону горы» группу людей, пытающихся устранить достижения современной техники. Батлер показывает, к каким необычайным последствиям это приводит. Например: часы запрещены. Кто делает записи, государственный преступник. Итог этой утопической истории: техническое развитие затормозить нельзя. Это означает, что на основании технико-физических закономерностей оружие будет создаваться до тех пор, пока это допускает общественная мораль. Только если общая моральная установка измениться, тогда может произойти изменение в производстве оружия.

Ф. Я хочу попытаться противопоставить этому тезису примеры, когда из общего доверия к прогрессу извлекалась польза. В определенных областях индустриального общества имеются положительные сценарии, к примеру, в ядерной энергии или в производстве горючих газов, которые разрушают озоновый слой. В военной области осуществляется разоружение, о котором десять лет назад нечего было и думать. Ракеты средней дальности, такие как СС20 и американские Першинги превращены в металлический лом. Технический прогресс очевидно больше нам не на пользу. Возможно доверие к прогрессу окажется в скором времени устаревшей моделью человечества.

А. То, что теперь уничтожается оружие и некоторые типы ракет в качестве носителей атомных и водородных бомб превращены в металл, я воспринимаю с большим воодушевлением. Я надеюсь, что конфронтация будет прекращена не только между США и Советским Союзом, но и остановлена гонка вооружений во всем мире.

Ф. Я упомянул о разоружении только в качестве примера наиболее значительного положительного сценария, что указывает на окончание века индустриализации и на понимание опасности и угрозы для земли.

А. Вопрос звучит так: нуждается ли человечество в экзистенциализме, т. е. техническое развитие будет развиваться дальше? На острове Городомля у нас было время поразмышлять над этим. При этом иногда высказывались радикальные точки зрения. К примеру, я защищал тогда тезис и рассказываю об этом в качестве курьеза, сегодня я так не думаю, что нужно ликвидировать все технические высшие школы, если они ответственны за прогресс в развитии военной техники. Для поддержания уровня развития было бы достаточно иметь инженерные школы без исследовательских направлений; так я тогда думал. Сегодня я придерживаюсь того мнения, что не техник, не воодушевление физика дают в руки производителям оружия новые инструменты. Нет, я остаюсь на той точке зрения, что это вопрос морального воспитания, а также равновесия в естествознании и духовных науках. Возможно, будущие поколения оценят так: у них была высокоразвитая техника, превосходные естественные науки, но чахлая мораль.

Ф. Господин Альбринг, Вы пережили в Вашей жизни крушение двух систем: молодым человеком — крах национал-социализма и теперь — конец режима SED[9], правительства ГДР. Что означали для Вас эти два больших перелома в жизни?

А. Я пережил еще и третий важный перелом — конец Веймарской Республики в 1933 г., первой немецкой парламентской демократии за которую мы, молодыми людьми, страстно боролись. Мы ужаснулись тому, что Гитлер обрушил на Германию.

Ф. Вы были тогда политически активны?

А. Сердцем, разумеется. Но я не принадлежал ни к одной партии и в ГДР тоже никогда не был членом партии. К крушениям 1933, 1945 и 1989 гг.: это была моя судьба жить при диктатуре, начиная с 1933 года. Сначала диктатура наци, затем это продолжилось в Советском Союзе и потом по возвращению в ГДР. Для людей, которые так долго живут при диктатуре, к политике вырабатывается следующее отношение: каждый по отдельности не влияет на политику, так же как на погоду. Разумеется, как аэродинамик я мог бы задумываться о том, нельзя ли повлиять на погоду.

Но было еще одно крушение, которое я чуть не пропустил: 1939 год, когда началась война. Я думаю, что 80 или 90 процентов людей в воюющих странах не хотели войны, они проголосовали бы против войны, если бы их спросили. Но события всегда прокатываются по каждому отдельно. Но и демократия тоже выручает не всегда, хотя при всех недостатках я считаю ее наилучшей государственной формой. К примеру, вопрос следует ли вести войну, не голосуется. Чаще правительства ставит перед фактами, на которые ни парламент, ни население повлиять не могут.

Ф. Многое, о чем Вы говорите, звучит фатально. Вы фаталист?

А. Нет, скорее я считаю себя оптимистом. Возьмите события 1989 года, в ГДР: мирная революция без пролития крови. Еще несколько недель до этого мы видели демонстрацию силового потенциала, танки прокатились перед трибунами в Берлине. Однако население не дало себя больше запугать, оно победило власть и даже взяло штурмом Бастилию — аппарат государственной безопасности. Тогда, 200 лет назад это было не небескровно, как в этот раз. Большая заслуга в этом мирном течении обстоятельств принадлежит церкви, в основном протестантской.

Ф. Вы являетесь членом церкви?

А. Нет, я был воспитан в христианском духе, но после Второй мировой войны вышел из церкви. С годами я опять приблизился к церковным кругам, так что Евангелическая Духовная Академия избрала меня в 1984 году своим членом. В этом кругу я познакомился с рядом людей, возвративших мне веру в силу морали.

Ф. Вы родились в Швельме в Вестфалии. Вестфальцы считаются оседлыми. Возможно, Вы получили это свойство твердой почвы под ногами, которое помогло Вам пережить эти крушения?

А. Вестфальцы говорят про себя, что они упрямые и своенравные. Это в известной степени справедливо и для меня, в том смысле, что я критичен в науке и политике.

Ф. В Вашей жизни было время, о котором я хотел бы спросить Вас несколько подробнее, а именно о возвращении из Советского Союза. Восприняли ли Вы ГДР как некоторое продолжение существования на острове в Городомле?

А. Нет, нет, так жизнь в ГДР не была ограничена. ГДР, несмотря на многие недостатки и слабости, была государством, в котором искусство, наука были востребованы; это было государство с достаточно высоким уровнем жизни. Нет, так угнетенно и взаперти я себя не чувствовал.

Ф. Все же вопрос: Как мог кто-либо с таким жизненным опытом, как Ваш, жить в этой ГДР? Как можно объяснить, что это существование протекало до некоторой степени бесконфликтно?

А. Почему я остался в ГДР? Для этого было много оснований. В Городомле я познакомился с профессором Фризером и профессором Пауером, Которые были для меня примером, и стали моими друзьями. Оба работали прежде в Технической Высшей школе в Дрездене, в которую вернулись из Советского Союза. «Приезжайте в Дрезден», сказали они мне. Другие Дрезденские преподаватели Высшей школы аргументировали тем же: «Каждый ученый несет теперь ответственность. Дрезденская область не должна превратиться в духовную пустыню. Мы обязаны в нашей высшей школе дать хорошее образование молодым людям.

Кроме того, тогда в 1952 году я еще верил в возможность нормально жить и работать в этом государстве, на флагах которого были начертаны принципы социального равноправия и помощи слабым.

Ф. И как долго Вы этому верили?

А. Альберт Швейцер сказал однажды: интеллигенция должна постоянно жить в состоянии напряжения с правительством, так как она является его коррекцией. Конфликты в ГДР были всегда, в каждой области. До 1961 года существовало еще относительное право на возможности зарубежных поездок. Позднее начались ограничения.

Конфликты были также и в духовной жизни. После 1968 года стало невозможным получать определенные книги. Еще одно: так как в министерствах было мало специалистов, определенные разработки и результаты исследований оставались невостребованными промышленностью. Кроме того, экономика в качестве специальности чрезвычайно переоценивалась. Часто даже технические специальности и рабочие группы руководились экономистами. Это могло привести к полной остановке технического развития.

Ф. Госбезопасность оказывала воздействие на Вашу область? В какой степени был представлен разведывательный аппарат?

А. У меня не было опыта общения с государственной безопасностью. Иногда я слышал от коллег, что к ним обращались и они должны были дать сведения о чем либо. Меня это не коснулось.

Следили ли за мной, этого я не знаю. Но, думаю нет. Я говорил себе: я слишком незначителен, чтобы за мной следил шпион. Если кто-то хотел услышать мое мнение, не требовалось кого-то ко мне приставлять, можно было это услышать непосредственно от меня. Это была моя точка зрения. Таким образом, собственного опыта общения со штази у меня не было.

Ф. Но как аппарат — Штази был Вам известен?

А. Да, конечно. Государственная безопасность охватывала многие области. Собственно говоря, самым неприятным была слежка в частной жизни. Это было угнетающим для всего общества.

Ф. Ужасает Вас сегодня, если Вы читаете о таких вещах? Вы подозревали, что шпионский аппарат так глубоко проник в частную жизнь?

А. Да, это верно, подозревать можно. Знаете, тот кто долго жил при диктатуре, вырабатывает шестое чувство, если кто-то приходит и задает особенные вопросы. Тут же почти автоматически включается сигнал опасности и одновременно благоразумие отвечать так, чтобы никого не задеть. После падения режима SED можно было слышать, что почти к десяти процентам жителей приходил осведомитель. Ужасающее число!

Ф. После возвращения из Советского Союза Вы больше не участвовали в разработках, направленных на вооружение?

А. Это правда. В ГДР я не принимал участие в милитаристских разработках. Так как у меня был свободный выбор, я использовал эту возможность и больше не занимался исследованиями по заказу бога войны и его Паладина на земле. В 1952 году я должен был принять пост декана в Ростокском университете на вновь созданном факультете. Я это отклонил. Я даже отказался от работы в обществе астронавтов в Дрездене. С 1952 года я мог сконцентрироваться на исследованиях, которые не имели отношения к военным целям.

Сначала я был профессором на кафедре гидромашин — чудесное применение гидроаэродинамики в мирной области. Позднее к этому присоединились все виды энергетических машин, от паровых турбин до компрессоров; наконец я занялся детальными исследованиями эффектов течения, особенно турбулентного, т. е. видимыми завихрениями в потоке, турбулентными вихрями, которые можно видеть везде, в водном потоке, в облаках, они тормозят движение летящих тел, они узнаваемы как громадные галактические образования. Между этими разного рода явлениями существуют связующие законы. Это значит, что есть подобие между вихрями в Млечном Пути и пограничными вихрями на поверхности самолета и автомобиля.

Ф. Здесь просится философская метафора: все в течении.

А. В предисловии к первому изданию моего учебника я процитировал Гераклита: «Panta rhei» — все течет». Аэродинамик ищет закономерности в этих движениях, даже если они имеют очень беспорядочный характер. Но это укрепляет мой оптимизм применить их и для других областей, получить возможность познать причины конфликтов внутри человеческого общества и достичь ясности, решения для устранения недостатков с помощью деятельности человеческого духа.