Рулетка

Рулетка

Полумертвая Лив лежит на дне лодки. Ноги вздулись, как будто у нее слоновая болезнь. Из ран сочится какая-то жидкость. Тур сидит рядом, ему хочется сказать что-нибудь утешительное. Но Лив его все равно не услышит — от боли и качки она потеряла сознание.

Ветер очень сильный, лодку гоняет между волн. Все чаще вода переплескивается через край. Багаж, бананы и плоды хлебного дерева плавают кругом. Люди усердно черпают воду.

— Ты меня слышишь? — кричит Тур.

Лив не слышит ничего.

Теперь он боится. Боится, что они утонут, погибнут. Боится за Лив.

Все, что у них есть для починки лодки, если вдруг образуется щель и лодка начнет протекать, как это случилось в прошлый раз, — это кусок доски, молоток и ржавые гвозди. Днище прогнило, выдержит ли оно?

Тур стал смотреть вперед. Каждый раз, когда лодка падала вниз с гребня волны, он был уверен, что они тонут. В страхе он вспоминал те далекие моменты, когда отец сидел у его детской кровати и они вместе читали «Отче наш». Он не заметил, как начал молиться. Он молился о «помощи и милосердии», обращаясь к Тому, Кто, как он надеялся, был «невидимой силой, стоящей за чудесами природы»{166}.

Когда сегодня на заре они — те, кто собрались плыть на Хива-Оа, — встретились на берегу, в кронах деревьев ревел ветер, а по небу ходили темные тучи. Никто не толком знал, каково состояние лодки и можно ли отправляться на ней по океану в такую погоду. Префект взвешивал в уме «за» и «против», попивая апельсиновый напиток.

Пока отец Викторин был в деревне, Греле занимал по отношению к Туру и Лив выжидательную позицию. Он не мучил их, как другие, но и не оказал никакой помощи, когда им пришлось трудно. Но как только священник отбыл с острова, префект стал вести себя так, словно испытывает к к Туру и Лив самые добрые чувства.

Однажды он заговорил о Поле Гогене. Действительно ли этот французский художник так известен, как он слышал?

Тур кивнул и сказал, что именно поэтому оставшееся от Гогена, представляет такую ценность — не только картины, но также письма и другие вещи.

Не мог ли Тур рассказать поподробнее, насколько все это ценно?

О, ценность вещей Гогена колоссальна! Целое состояние! — ответил Хейердал.

Через пару дней после этого Вилли Греле явился с винчестером; насколько Тур мог судить, ружье уже пережило свои лучшие дни — оно было старым, ржавым.

— Вот, — сказал с гордостью Греле, протянув ему винчестер. Тур вопросительно посмотрел на него.

Греле указал на приклад, который был украшен резьбой с изображением человека, сидящего спиной вперед на повозке, запряженной быками.

— Это вырезал сам Поль Гоген. Это было его любимое ружье. Он подарил его моему отцу, — сказал Греле.

Тур с удивлением посмотрел на резьбу и спросил, не хочет ли префект продать ружье?

Греле согласно кивнул.

— Сколько? — спросил Тур.

— Состояние.

Тур прикусил язык. Он сам виноват — это он первый произнес слово «состояние».

Он назвал сумму.

Греле покачал головой.

Тур увеличил сумму в три раза.

Ответ Греле по-прежнему был отрицательным.

— Тогда сто, — сказал Тур.

Греле согласился. Сумма, представлявшая для него состояние, для Тура особого значения не имела. Обе стороны остались довольны переговорами. Тур и Лив были счастливы, что стали обладателями столь ценного предмета искусства{167}.

Приклад. С Фату-Хивы Тур привез с собой этот приклад, украшенный резьбой всемирно известного французского художника Поля Гогена

Последнюю ночь перед поездкой на Хива-Оа Греле разрешил им провести в его доме. У него не было комаров, и впервые за долгое время Тур и Лив хорошо выспались.

Попивая апельсиновый настой, Греле рассуждал о том, что пассат, судя по всему, не утихнет еще несколько недель. Приближался октябрь — время, когда ветер бушует с особым остервенением. Поэтому не было никакого смысла ждать у моря погоды.

Греле отставил чашку, посмотрел на своих людей и приказал поднимать паруса.

Поднялся страшный галдеж. Паруса хлопали, люди кричали. Громче всех раздавался голос Иоане, который, взявшись за рулевое весло, объявил себя капитаном.

Лодка отчалила, ветер наполнил паруса. Пока плыли вдоль острова, все казалось совсем не страшным. Но Тур думал о том, что будет дальше, когда они выйдут в открытое море? Борт лодки поднимался над водой пугающе низко.

Греле взял с собой восемь лучших гребцов, разместив их парами на банках. Девятый член команды держал черпак, ему же поручили следить за тем, чтобы молоток и гвозди все время были под рукой. Вместе с Греле, Иоане, Лив и Туром на борту оказалось тринадцать человек.

Им предстояло одолеть путь в пятьдесят морских миль, направляясь на северо-северо-восток. Юго-восточный ветер был для них попутным. Чтобы добраться до Хива-Оа до захода солнца, нужно было сохранять скорость в пять-шесть узлов. У них не имелось ни карты, ни компаса, но Иоане крепко держал руль — он правил лодкой так уверенно, будто унаследовал это умение от своих далеких предков, однажды прибывших сюда морем.

Отойдя от острова, они заметили, что волны стали сильнее. Высокие и крутые, они с шипением вставали в шеренги и надвигались на лодку. Но Иоане выдерживал взятый курс, и Тур, хотя и был вне себя от страха, с восхищением смотрел, как он правит лодкой.

Но Иоане не мог ничего поделать с летящими брызгами и с водой, которая начала переливаться через низкий борт, и людям в лодке пришлось изо всех сил работать черпаком. Тур и Лив прижались друг к другу. Банановые листья, которыми они обвязали ноги вместо повязки, смыло водой, на волдыри и язвы попала соленая вода. Впервые в жизни Тур увидел, как Лив плачет{168}. Затем она закрыла глаза и впала в забытье.

Постепенно Фату-Хива утонула в море, тучи исчезли, и палящее солнце вступило в свои права. Хива-Оа находился где-то впереди, за горизонтом. Тур раньше почти не плавал на шлюпке, и уж точно никогда не заплывал так далеко, чтобы не было видно земли. К нему вдруг словно вернулся старый детский страх перед глубокой водой.

Однако страх не мешал Хейердалу удивляться. Они плыли в лодке, которая изначально служила спасательной шлюпкой на шхуне, но, похоже, была пригодна не столько для спасения жизней, сколько для того, чтобы преспокойно заполниться водой и утонуть. От океана их отделяло лишь несколько тонких досок, которые в штормовом море могли разъехаться когда угодно; разве не безопаснее было бы отправиться в путь на плоту? Тур, правда, знал о плотах не так уж много, но было очевидно, что плот невозможно наполнить водой и утопить{169}. На Фату-Хиве он слышал рассказы о предках туземцев, строивших плоты из бамбука и плававших на них за сотни морских миль на юг, к атоллам архипелага Туамоту{170}. Так почему же, хотелось ему спросить, потомки этих мореплавателей отказались от плотов в пользу лодок — таких, как шлюпка, в которой они сейчас плыли, или каноэ, столь любимое полинезийцами?

В том, что каноэ не лучше, Тур убедился однажды, когда Тиоти пригласил его и Лив прокатиться вдоль берега. Заодно они хотели посетить долину, на которую один местный лекарь (надо полагать, не самый умный) наложил табу и где с тех пор, по словам Тиоти, не бывал ни один человек. Каноэ, на котором они отправились в плавание, Тиоти обычно использовал для рыбалки. Выдолбленное из ствола, оно было «вдвое длиннее обычной ванны, но лишь вполовину шире ее»{171}. Чтобы суденышко не перевернулось, на одном из бортов был установлен аутригер. В каноэ с трудом смогли уместиться три человека со связкой бананов.

На обратном пути разразился шторм. Ветер пришел, как обычно, с востока, и им пришлось ожесточенно грести, чтобы каноэ не унесло в море. В борта били волны, им пришлось вычерпывать воду, чтобы удерживать каноэ достаточно высоко на плаву, и при этом маневрировать. Каноэ не могло утонуть, даже наполнившись водой, но управлять им стало бы невозможно — оно превратилось бы в бесполезное бревно, которым было когда-то.

Когда стемнело и берег исчез из виду, они всерьез испугались. Тиоти забыл про свое протестантство и начал ворчать, что лекарь наказал их за нарушение табу. Тур, в свою очередь, тоже думал о том, что рано или поздно неизбежно приходишь к мысли о существовании где-то «доброй силы», способной помочь, если ей хорошо помолиться. И хотя он не был склонен верить в эту силу, он вдруг обнаружил, что молится вслух в надежде на спасение{172}.

С удвоенной силой он налег на весло. Тиоти последовал его примеру, и вместе они смогли увеличить скорость. Тур услышал, как Лив сказала: «Господи, если они действительно пришли с востока, то у них должны были быть сильные руки»{173}.

Они все-таки добрались до мелководья и поплыли на свет далекого костра. Испуганный их долгим отсутствием Пакеекее встретил их на берегу. Когда они выбрались на сушу, звонарь получил от пастора прощение за то, что в минуту опасности больше верил в злой дух лекаря, чем в милость Божью.

Но для Тура все было не так просто — в табу лекаря он, конечно, не верил. Но кто был прав — отец, что молился Богу, или мать, существование Бога отрицавшая? Впрочем, действительно ли она думала, что Бога нет? Не могло ли быть так, что мать на самом деле тоже верила, но основу ее веры в Бога составляло учение Дарвина, а не Священное Писание?

В четырнадцатилетнем возрасте Тур сказал «нет» священнику и конфирмации — церковь тогда была для него худшим местом в мире. Потому что если и существовал Бог, то это был бог любви, а не бог священников.

Плывя в каноэ по бурному океану, он рисковал жизнью не меньше, чем когда провалился под лед на пруду Херрегорд, чуть не утонул в Церковной бухте или заблудился в бурю в горах Довре. И теперь Хейердал опять пошел на смертельный риск, отправившись на Хива-Оа в дырявой лодке с больной Лив. Тур испытывал сильный страх — скоро ему должно было исполниться двадцать три, и если у человека, как у кошки, тоже есть девять жизней, то он уже использовал половину этой квоты. Каждый раз, когда он оказывался в опасности, у него усиливалось убеждение в существовании невидимой силы, к которой можно обратиться с просьбой или за утешением. Это могло означать только одно — что в глубине души Хейердал чувствовал потребность в вере.

Что представляет она собой — эта невидимая неподдающаяся определению сила? Во что ему верить? Чьему последовать примеру — отца или матери?

Много лет спустя, когда в 1974 году Хейердалу исполнилось шестьдесят лет, он вспоминал поход на каноэ с Тиоти: «Мы гребли и черпали воду, и я сказал себе, что я — слепой дурак. В кромешной тьме, в открытом море, скорее всего именно там, я должен был понять, что самая могущественная сила — не человек и не то, что он может видеть в свой микроскоп, но всегда присутствующее нечто, что заставляет хлебное дерево вылезать из сухой почвы, паука — плести свою паутину, а краба-отшельника искать пустую раковину. Разве я, месяцами живя в тесном соприкосновении с природой, не видел везде свидетельства существования сверхчеловеческих сил, не ощущал постоянного подтверждения существования чего-то в высшей степени реального, чему наука еще не придумала название — силы, которая заставляет природу творить, гениальным образом развиваться и автоматически поддерживать баланс?»{174}

Чему наука еще не придумала названия. Церковь называла эту силу Всемогущим Богом. Пожалуйста. Но Тур Хейердал искал ответа не как верующий человек, а как ученый.

Между тем они увидели очертания Хива-Оа. Иоане твердо и уверенно держал шлюпку по курсу. Тур сказал Лив, что терпеть им осталось немного, но она не слышала его.

На самом деле им еще предстояло несколько часов пути, и впереди оставался наиболее трудный участок. Рядом с Хива-Оа находится еще один остров — Тахуата, в проливе между островами сильное течение, а у берега мощный прибой. При сильном ветре управлять судном в проливе практически невозможно. Но у людей в шлюпке выбор отсутствовал, им нужно было достичь берега, и после короткого размышления Греле велел Иоане идти вперед. Лодку начало бросать из стороны в сторону, полетели брызги, и в эти минуты совершенно невозможно было поверить в гипотезу, вычитанную в книгах Крёпелиена, — что первые полинезийцы приплыли на острова из Азии. Как, каким образом они преодолели тысячи миль вопреки сильному ветру и опасным течениям в своих открытых каноэ, из которых постоянно нужно было вычерпывать воду?

Иоане вцепился в руль. С преодолением каждой волны он выигрывал несколько метров, и через некоторое время они оставили самое опасное место пролива позади. Но им еще предстояла высадка на берег. Деревня Атуона, в которую они направлялись, находилась на юго-востоке острова. В Атуоне имелись и медпункт, и почта, туда довольно часто приходили суда с Таити, но там, увы, не было ни мола, ни пристани — лишь пляж с продолжительным мелководьем. Когда волны доходили до этого мелководья, они заворачивались, как сыр на терке, росли в размерах и прибавляли в силе.

Шлюпка подошла к прибою.

В прибое паруса бесполезны, и Иоане отдал приказ их спустить. Теперь восьмерых гребцов ожидал серьезный экзамен. Люди уже устали бояться за свою жизнь, устали вычерпывать воду, их мучила жажда, они обгорели на солнце, но при столкновении с прибоем у них будто открылось второе дыхание.

Лив пришла в себя и села в лодке. Она вряд ли понимала, что происходит вокруг, и поэтому лишь безучастно смотрела на прибой, положив голову на плечо Тура.

Гребцы из последних сил удерживали лодку на месте и ждали сигнала от капитана.

Иоане следил за волнами и тоже ждал — подходящую волну, которая выбросит их на берег. И как только она появилась, Иоане неистово закричал:

— Гребите! Гребите!!

Весла, словно ножи, ударили в воду. Пока волна настигала шлюпку, они набрали большую скорость, и вот волна подхватила их и понесла на крутом гребне к берегу. Весла работали как гребное колесо, удерживая лодку в правильном положении. Но вдруг один гребец выронил весло, потом другой, и еще один, и еще — лодка завертелась и перестала слушаться руля. В следующий момент она стала добычей волны, но прежде чем она опрокинулась, люди бросились в воду. Тур схватил Лив и, пока лодка вздымалась в последнем, смертельном броске, прежде чем ее затянуло в воронку, перевалился через борт. Вода потащила их вместе с чемоданами и мешками, но они смогли встать на ноги и добрели до берега.

Они на месте, опасность осталась позади.

Путь на Хива-Оа дался им тяжко, но вскоре они получили вознаграждение за свою решительность. Местный фельдшер Тераи, осмотрев раны на их ногах, сразу поставил диагноз «тропический фурункулез». Доставая скальпели, пинцеты и стерильный перевязочный материал, он сказал, что Тур и Лив успели в последний момент. Еще пару недель — и инфекция у Лив перешла бы на кости. Единственным лечением в такой ситуации оставалась бы ампутация, да и то при условии, что Лив удалось бы переправить в больницу на Таити. При нынешнем же течении болезни достаточно будет удалить пораженные мышечные ткани и ногти на ногах. Тераи прочистил Туру и Лив раны и наложил мазь{175}. Уже через неделю им стало легче. Впрочем, до окончательного выздоровления было еще далеко — по словам Тераи, им следовало приготовиться к тому, что пройдет немало времени, прежде чем раны зарубцуются.

Для Тура их драматичное морское путешествие имело колоссальное значение. Во-первых, он пришел к выводу, что открытые лодки не годятся для плавания по морю, а предки полинезийцев поменяли плот на лодку лишь потому, что лодка развивает большую скорость. Но это стоило им безопасности, и если бы Тур мог выбирать, он, конечно, выбрал бы плот, где ему не пришлось бы черпать воду как ненормальному, чтобы удержать свое средство передвижения на плаву.

Во-вторых, плавание дало новую пищу для размышлений по вопросу, занимавшего Тура с тех пор, как Тиоти показал ему рыбу, изображенную на камне. Откуда они пришли — люди, что сделали эти рисунки? Чуть не утонув сначала на каноэ Тиоти, а затем на шлюпке Греле, он подверг сомнению утверждения о том, что такие маленькие лодки как каноэ могли справиться с ветрами Тихого океана{176}. Он согласился с Лив, что в таком случае у них должны были быть невероятно сильные руки. Но если отказаться от мысли, что колыбелью полинезийцев была Азия, то откуда же они тогда приплыли?

Попробуй, ответь.

И снова случай пришел к нему на выручку. На Хива-Оа Тур Хейердал познакомился с человеком, который посвятил его в удивительную тайну. После этой встречи мир для него изменился навсегда. И за это Тур — с подачи судьбы! — должен был благодарить смертельно опасные фурункулы Лив и плавание, похожее на страшный сон.

Норвежец в Полинезии. Хенри Ли показал Туру Хейердалу каменные статуи на соседнем с Фату-Хивой острове Хива-Оа. На фотографии: Хенри Ли вместе со своей полинезийской женой и сыном Алетти