АНЮЙСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ И ДОНОС

АНЮЙСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ И ДОНОС

В конце апреля 1926 г. Дальневосточное управление экспедиции Наркомзема назначило В.К.Арсеньева на должность производителя работ по обследованию заселяемых земель в бассейнах притоков Амура — рек Немпту, Мухени, Пихцы и Анюя — и под его руководством организовало экспедицию 1927 г. Советская Гавань-Хабаровск.

Он с энтузиазмом занялся подготовкой к этой экспедиции, членами которой стали почвовед А.А.Амосов, лесовод Б.Д.Филатов, ботаник О.М.Неймерк и несколько проводников. К особой радости Арсеньева согласился пойти с ним в новое путешествие и Сунцай Геонка. Эта была одна из самых трудных экспедиций Арсеньева, но не столько в физическом, сколько в моральном отношении. Вот лишь один факт, о котором Арсеньев счел нужным упомянуть в своем официальном отчете: «Научные сотрудники настаивали, чтобы я отпустил их одних от Хонко прямо к Хабаровску. Зная, что этот маршрут (30–40) суток тайгой, где нельзя встретить ни единой души человеческой, весьма серьезен, крайне тяжел, до известной степени небезопасен и может быть выполнен только людьми, имеющими большой опыт в скитаниях по тайге, каковым никто из начных сотрудников не обладал. Будучи глубоко убежден, что этот маршрут кончился бы катастрофически, я решительно воспротивился намерению моих товарищей. Наличие проводников еще не гарантирует успеха. Надо уметь руководить ими, без чего их легко сбить с толку. Зная, что это мое распоряжение А. А. Амосова, П. Д. Филатова и О. М. Неймарка обидело, я все же не мог поступить иначе, так как и юридически и морально отвечал за них как перед начальством, так и перед их родителями. Даже теперь, оглядываясь назад в прошлое, я вижу, что поступил правильно».

Моральный климат среди участников экспедиции лучше всего характеризуют строки Арсеньева, которые он записал уже в конце путешествия. «Научные сотрудники, — писал путешественник в дневнике, — быстро собрали свои вещи и уехали вниз по реке Анюю на Амур. Собрались так быстро, что много своих вещей побросали на биваке. После них я подбирал книги, инструменты, части научного снаряжения и т. д. Когда лодка их скрылась за поворотом, я почувствовал невероятное облегчение. Словно тяжелая ноша, словно тяжелое бремя свалилось с моих плеч. Я облегченно и полной грудью вздохнул. Я почувствовал себя свободным человеком, словно тяжелые путы, какая-то скверная паутина сползли с меня. Наконец-то я принадлежу самому себе, могу двигаться и говорить свободно. В большом деле мелкие шороховатости всегда бывают. Их легко ликвидировать, когда спутники помогают исправлять шероховатости, но когда спутники караулят их, ловят каждое слово и делают превратное толкование, искажают смысл сказанного — работать невероятно тяжело. Теперь я могу говорить свободно, не опасаясь подобных искажений».

В самом начале октября В.К.Арсеньев вернулся в Хабаровск и засел за отчеты, работа над которыми продолжалась порой до утра. Помимо этого путешественник готовил к сдаче имущество экспедиции, поэтому свободного времени практически не оставалось. Хотя в этот период Арсеньев мало с кем встречался и разговаривал, он почувствовал что-то неладное в отношении к нему некоторых его знакомых. Косился непонятно почему начальник Дальневосточной экспедиции ученый — почвовед И. П. Прохоров. Другой знакомый, завидев Арсеньева на улице, перешел на другую сторогу. Кто-то распространял по Хабаровску нелепые слухи о нем.

26 октября 1926 г. неожиданно принесли повестку из ОГПУ. Арсеньева этот вызов не особенно удивил. До него доходили слухи, что то одного, то другого вызывают на ул. Корсаковскую давать объяснения по тому или иному поводу. Догадывался Владимир Клавдиевич и о том, что именно придется объяснять ему. Еще в походе он заметил, что молодые спутники не разделяют его убеждений. Вечерами у костра, когда заходил разговор о жизни, вчерашние студенты восторгались советской действительностью и очень горячились, когда Арсеньев пытался критиковать какие-то порядки, установленные новой властью. Только житейский опыт исследователя и уважительное отношение к чужому мнению гасили эти разногласия в самом начале, хотя Арсеньев нет-нет да и ловил едкие реплики в свой адрес, которыми обменивались между собой его коллеги.

Предвидя, о чем может пойти разговор в ОГПУ, на обратной стороне этой повестке Арсеньев тезисно набросал: «Масса энергии уходит зря. Без займов не обойтись. Нет широкого кругозора у людей. Чистота на улицах в Германии и грязь в Хабаровске.»

Следователь при встрече сообщил, что на В.К.Арсеньева поступило заявление о том, что он ведет враждебную пропаганду, и попросил подробно рассказать, с кем встречался в последнее время путешественник и о чем разговаривал. Арсеньев пробыл в кабинете у следователя долго. Вот что написал он в результате в своей объяснительной записке: «Должен сказать, что по прибытии в г. Хабаровск (1 окт.) и по вчерашний день я чрезвычайно был занят работами по отчетностям экспедиции, которые поглощали все мое время с утра до поздней ночи. Иногда работы эти были срочные и весьма нужные… По возвращению из путешествия все имущество было свезено на Переселенческий пункт. В течение 9 суток имущество это я проветривал, мыл, сушил, очищал от грязи, смазывал маслом и дегтем, укладывал в ящики и составлял описи… Только благодаря энергии и усиленной работе по 18 часов в сутки мне удалось кончить все это в 26 дней и потому я совершенно не имел времени на прогулы. Только четыре раза в самом начале я отлучался из дома […] Моя голова все эти дни была занята весьма напряженной работой, от которой я очень устал и потому помню только темы разговоров и теперь совершенно не могу восстановить деталей, тем более что я не старался их фиксировать в памяти.»

Разговор со следователем был откровенным. Можно только удивляться честной и бескопромиссной позиции подозреваемого, но время всеобщей подозрительности еще не наступило. «В Полномочное представительство объединенного государственного политического управления на Дальнем Востоке, — писал во второй объяснительной записке Арсеньев. — Согласно П.П. О.Г.П.У. ДВК за N 18, где мне было предложено несколько вопросов, на которые имею сообщить следующее: 13 сентября больным я прибыл в сел. Торгон на Амуре, где меня поместили в приемном покое в одной комнате с Александром Петровичем Петровским, который назвался студентом Московского университета по специальности антропогеографом — дисциплине, близко родственной к моей специальности — этнография. А. П. Петровского я встретил впервые и провел с ним в одной комнате четверо суток, из коих два дня он был в отлучке. Человек он образованный и, действительно, антропогеограф, весьма начитаннный, но нервный, выбитый революцией из колеи жизни и в этом отношении искалеченный. Для меня А. П. Петровский человек посторонний, случайный прохожий, с которым встречаешься, расходишься и друг друга забываешь. Разговор, который мы вели урывками между делом, не выходил из плоскости нашей общей профессии «народоведения». Антропогеография близко соприкасается с психологией, социологией и главным образом с влиянием окружающей обстановки на характер как отдельных индивидумов, так и целых народностей. Тема — общефилософская. Я не вел дневника нашему разговору. Большую часть времени я был занят своими работами по экспедиции и только время от времени беседовал с А. П. Петровским. Голова моя была занята другим делом, и я не придавал особого значения нашему разговору. Поэтому я не помню всех деталей этого разговора, помню лишь некоторые моменты, которые и излагаю ниже. Помню, один раз мы говорили, что все русские удивительно безалаберный народ, по природе своей анархисты, анархисты в серьезных делах и анархисты в мелочах. Это люди, которые всегда тяготятся порядком, планом, не знают что такое время, словом, не выносят никаких стеснений, и для того, чтобы втиснуть русского человека в рамки порядка, нужно насилие. Развал, который мы видим с 1917 года, не есть вина правительства. Это свойство русского народа, это явление постоянное при всяком флаге, при всяком правительстве, будь оно монархическое или коммунистическое. Другой раз мы говорили о том, что наблюдается во всех учреждениях,

заведениях, канцеляриях, у госслужащих и даже просто у частных лиц какая-то апатия, усталость, граничащая с абстракцией, потерей воли, энергии — явление, вызванное продолжительно войной и революцией. Фон этого безразличия напоминает усталость после 30-летней войны в Европе. Это явление общее и не зависит от цвета флага. Вспомню еще один разговор на тему о сварливости славянского характера. Поссорить русских людей очень не трудно. Не проверив сплетни, они сразу начинают ненавидить друг друга. Не только отдельные личности делаются врагами на всю жизнь, но даже семьи, роды, целые области и даже народы. Например, поляки и великороссы, сербы и болгары и т. д. Во время наводнений, землятресений, революций вражда вспыхивает как пожар не только среди простого народа, но и среди интеллигенции. Оклеветать соседа, столкнуть его, захватить его место, свести с ним личные счеты — все явления славянства, живущего не столько умом, сколько чувством, впечатлениями. Все это можно было наблюдать и в русской революции.

Еще был один разговор о еврейской национальности. Из антропологии известно, что евреи не один тип, а два: ливийский и месопотамский. Последний по сравнению с первым является более одухотворенным. Об этом с неоспоримой ясностью свидетельствует история. Месопотамский тип дал Б. Спинозу, Иисуса, Мендельсона, Антокольского, Ренана, Зюса, Эйнштейна и т. д. При царском правительстве евреи допускались в школы лишь в размере 5 %. И в то время когда отец-еврей говорил сыну: «Зубри хорошенько, иначе ты не войдешь в 5 %», русская мать говорила своему мальчику: «Ну, не плачь, ступай погулять — ничего, отец сходит, директора попросит!»

В.К.Арсеньев

С течением времени получился отбор людей настойчивых, энергичных, дельных, привыкших прокладывать себе дорогу среди бурелома. У евреев сильно развито чувство взаимной поддержки, внимания к интересам другого еврея — явление достойное уважения и подражания. Лично я как этнограф отношусь ко всем народностям с одинаковым вниманием и интересом. Издавна среди евреев я имею близких друзей (Лев Яковлевич Штернберг — старший этнограф Академии наук, Лев Семенович Берг — известный зоолог, Яков Самойлович Эдельштейн — видный геолог и петрограф Геологического комитета в Ленинграде, Соломон Абрамович Торн — инженерДэлектрик, находящийся сейчас в Берлине, и т. д. Нет надобности перечислять все имена.

Наконец, вспоминаю еще один разговор на тему об иностранцах. Всегда лучше переоценить, чем недооценить противника. Англичане — великие мастера создавать коалиции. Так, они создали их в свое время для борьбы с Францией (Наполеон), для борьбы с Россией (Николай II-й), для борьбы с Германией (1914Д1917 гг.). Из газет «Известия ВЦИК», «Правда», «Тихоокеанская звезда» видно, что и теперь англичане собирают коалицию против СССР. Англичане действуют всегда методически, планомерно, не торопясь, основательно. Это дельный народ. Но хорошего нам ждать от них нечего. Интервенция эта будет окончательной гибелью нашего государства — разделом, и мы все, русские, сойдем в положение туземцев, еще на более низкую ступень, чем индусы. Вот все разговоры были в том же духе. Вероятно, кто-нибудь и подслушал часть разговора или одну, две, три фразы из них, не понял их, исказил по неведению, а может быть и умышленно, в извращенном виде, в Г.П.У. Как образчик такого искажения приведу два примера. На берегу Гасинской протоки во время топографической съемки я подошел к почвоведу А. А. Амосову и, увидя его окутанного пылью с ног до головы, сказал ему: «Тяжелая Ваша работа — вот я не мог бы быть почвоведом». По существу, безобидная фраза, а между тем профессору Н. И. Прохорову было передано, будто я сказал: «Терпеть не могу почвоведов и почвоведение!» Другой пример: во время экспедиции сего года на меня была возложена маршрутная съемка и сбор сведений статистическо-экономического характера. Так как съемка р. Анюя произведена была раньше, я, узнав, что с верховьев все люди ушли вниз, сказал: «По существу, на верхнем Анюе мне делать нечего». Моя фраза была истолкована в следующем виде: Арсеньев — этнограф и, узнав, что на Анюе нет туземцев, не хочет туда идти. Вот яркая иллюстрация искажений.

В заключение могу сказать: коль скоро разговору на тему антропогеографическую придается окраска исключительно политическая, я вижу, что даже и таких разговоров вести не следует, и потому заявляю в самой категорической форме, что впредь нигде и не с кем совершенно не буду говорить на темы общефилосовские во избежание подобных недоразумений. Я твердо решил совершенно уйти от всякого общения с местной интеллигенцией и остаток дней посвятить исключительно обработке материалов, среди которых много ценных для человечества. Мне 54 года, года уходят и силы слабеют. Быть может, и жить-то мне осталось только несколько лет. И потому всю свою энергию я хочу уплотнить именно в этом направлении. Детальная обработка научных материалов, собранных мною в течение 27 лет, стала целью моей жизни — и я совершенно не хочу уклоняться от этого пути в сторону.»

Заявление на В. К. Арсеньева осталось без последствий. Кто же был автором — читатель догадается сам. Владимир Клавдиевич выполнил свое обещание. С этого времени разговоров на «общефилосовские темы» политического характера путешественник ни с кем не вел и всячески сторонился советской «местной интеллигенции». Остались только прежние знакомые, дружба с которыми была скреплена сотнями километров пути и десятками лет знакомства. Но и в переписке с ними В. К. Арсеньев остался верным себе: как можно меньше откровений и ни слова грусти, ни намека на уныния. Своему другу М. К. Азадовскому он писал 21 ноября 1926 г.: «Уведомляю Вас, что из Хабаровска я уехал, потому что негде жить. 14 месяцев я прожил в проходной комнате за занавеской, лишенный стола, своей библиотеки, карт, дневников, рукописей и т. д. Когда я узнал, что меня намереваются изъять из музея для административной работы, я убоялся этой премудрости и вышел в отставку. Музей на рельсах — дело я поставил на рельсы и дал ему ход и достал средства, выписал работников, проинструкторовал. Мне еще рано садиться в музей. Пока еще есть силы, хочу поработать в поле».

А вот, что он писал властям задолго до этого: «Если к 1-му сентября [1925] я не буду иметь приличную квартиру в три-четыре комнаты площадью в 12 квадратных сажен, я должен буду уехать из Хабаровска, и уехать с горьким чувством. Морально ответственность за то, что Музей останется в развале, я снимаю с себя. Несомненно, меня будут спрашивать о причине отъезда из Хабаровска, и я по совести расскажу все, как было. Несомненно этим вопросом заинтересуется и Академия наук в Ленинграде и Главнаука в городе Москве. Я сделал все, что от меня зависило. Десять месяцев я затрачивал энергию на никчемную переписку с общим отделом уисполкома. Мне жаль потеренное время. Из этой переписки видно, как общий отдел сознательно вводил меня в заблуждение и тем мешал работать. Ныне у меня осталось энергии настолько, чтобы дойти до железнодорожной кассы и купить билет на поезд». Угрозы не помогли и прошел еще год, когда Владимир Клавдиевич собрал вещи и окончательно вернулся во Владивосток.

Уже в самом начале 1927 г. Арсеньев получил два письма от своих друзей-орочей из селения Датта около Советской Гавани. «Письмо Ваше получили, сообщали они, — очень ему обрадовались. Мы уже потеряли надежду увидеться с Вами. И вот наша надежда оправдалась, хотя мы и не видим вас, но слышим… Мы всегда были благодарны и сейчас остались такими же, и по первому вашему зову все бросим, куда Вы прикажите. Только вы один человек, который нас не обманывал и всегда помогал и учил хорошему. Мы сейчас очень нуждаемся. Как, например, в продуктах, одежде и в оружии. Все обносились, многие из нас остались без оружия, а также и без провизии. Вы в письме подаете нам руку помощи. Мы с большой радостью примем от Вас помощь, но в будущее время постараемся отслужить эту помощь, если встретимся с Вами. Мы хотели послать к Вам человека, чтобы он рассказал Вам о нашей жизни, но на проезд не имеем средства, да и не знакомы с проездом, а потому пишем Вам письмо. Одним словом, наша жизнь незавидная, мы очень стеснены, потому что неразвиты, и нет человека, который мог нас научить, и потому всегда поддаемся обману. Нас это возмущает. Мы не знаем, правильно поступили с нами или нет, а потому обращаемся к Вам за советом как к другу и покровителю орочей. Желаем вам всего хорошего. Верные Вам орочи».

Конечно, В.К.Арсеньев помог друзьям, где деньгами, а где и связями. Только ему самому не к кому было обратиться за поддержкой, он так и оставался в одиночестве со своими сомнениями и тревогами.