ДЖОН СИЛЬВЕР, или ПИАСТРЫ СИНЕРОЖЕГО ФЛИНТА

ДЖОН СИЛЬВЕР, или ПИАСТРЫ СИНЕРОЖЕГО ФЛИНТА

Все началось с карты

Дом стоял прямо у дороги, отделенный от нее невысоким забором на каменном основании. На­против по горному склону громоздились заросли могучих буков и сосен, а ниже виднелись поросшие вереском холмы. Впрочем, разглядеть их удавалось лишь в погожие, ясные дни, когда дорога была за­лита солнцем, в лесу не смолкал птичий гомон, а горный воздух, чистый и прозрачный, волшебным нектаром проникал в кровь. Чаще, однако, в этих местах бушевала непогода. Тогда холмы внизу скры­вала пелена тумана или стена дождя.

Так случилось и в этот раз, когда в конце лета 1881 года Роберт Льюис Стивенсон, в то время уже известный писатель, поселился вместе с семьей вы­соко в горах в Бремере. Некогда места эти принад­лежали воинственному шотландскому клану Макгрегоров, историю которого Стивенсон хорошо знал.

Он любил рассказывать о подвигах Роба Роя – мятежника Горной страны, которого с гордостью причислял к своим предкам. Вот почему бремерский коттедж он зловеще называл не иначе как «дом покойной мисс Макгрегор». В четырех его стенах из-за случившегося ненастья ему приходилось теперь про­водить большую часть времени. Воздух родины, шутил Стивенсон, который он любил, увы – без взаимности, был для него, человека с больными лег­кими, злее неблагодарности людской.

Дни напролет моросил дождь, временами налетал порывистый ветер, гнул деревья, трепал их зеленый убор.

Повсюду дождь; он льет на сад,

На хмурый лес вдали,

На наши зонтики, а там —

В морях – на корабли…

Как спастись от этой проклятой непогоды, от этого нескончаемого дождя? Куда убежать от одно­образного пейзажа? В такие дни самое милое дело сидеть у камина и предаваться мечтаниям; напри­мер, глядя в окно, воображать, что стоишь на баке трехмачтового парусника, отважно противостоящего океанским валам и шквальному ветру. Это под его напором там, за окном, скрипят, словно мачты, шотландские корабельные сосны, будто грот-брамсели и фор-марсели, шелестят и хлопают стеньги и реи – ветви дубов и вереска.

Воображение унесло его в туманные дали, где в сером бескрайнем море плыли корабли, ревущий прибой с грохотом разбивался о черные скалы, тревожно вспыхивали рубиновые огни маяков и беспощадный ветер рвал флаг отваж­ных мореходов.

Привычка. к фантазированию, к тому, чтобы самому себе рассказывать необыкновенные истории, в которых сам же неизменно играл главную роль, родилась в дни детства.

Обычно его воображение разыгрывалось перед сном. В эти минуты, «объятый тьмой и тишиной», он оказывался в мире прочитанных книг. Ему ви­делся посреди морской синевы зеленый остров и его одинокий обитатель, словно следопыт-индеец вы­слеживающий дичь. Чудились топот скакуна таинст­венного всадника, исчезающего в ночной тьме, по­гоня, мелькающие огоньки, пиратская шхуна в бухте и исчезающий вдали парус бесприютно скользящего по волнам «Корабля-призрака», над которым в воз­духе, словно крест, распростерся белый альбатрос.

Неудивительно, что он засыпал тяжелым, тре­вожным сном. Но бывало, его душил кашель и не давал долго уснуть. В такие ночи добрая и ласковая Камми, его няня, утешала и развлекала мальчика, подносила, закутанного в одеяло, к окну и показы­вала синий купол, усеянный яркими звездами. Заво­роженный, он смотрел на луну и облака, странными тенями окружающие ее. А внизу, под окном, в не­проглядной тьме сада, таинственно шелестели лис­тья деревьев…

Широко открытыми глазами созерцал он мир, полный загадок и тайн. Его воображение, поражен­ное величественной картиной мироздания, рисовало удивительные фантастические картины. Когда же под утро удавалось вздремнуть, ему снились кошма­ры, будто он должен проглотить весь земной шар…

Наделенный недюжинной силой воображения, Льюис умел изумляться, казалось бы, обычному: виду, открывшемуся из чердачного окна; залитому солнцем, полному цветов саду, который он как-то увидел сверху, забравшись на боярышник; зарослям лавровых кустов, где, ему казалось, вот-вот возник­нет фигура индейца, а рядом, по лужайке, пронесет­ся стадо антилоп…

Но ничто и никогда так не поражало в детстве его воображение, по словам самого Льюиса, как рас­сказ об альбатросе, который он однажды услышал от своей тетки Джейн.

Впечатление было тем более сильное, что она не только показала своему любимцу Бог весть как ока­завшееся в ее доме огромное крыло могучей птицы, способной спать на лету над океаном, но и, сняв с полки томик Кольриджа, прочитала строки из «Поэмы о старом моряке».

…Снеговой туман, глыбы изумрудного льда, «и вдруг, чертя над нами круг, пронесся альбатрос».

Уже первые строки захватили его, увлекли в синие просторы, на корабль, который в сопровожде­нии парящего альбатроса – путеводной птицы, про­бивался сквозь шторм. Но недаром альбатроса счи­тали птицей добрых предзнаменований:

Попутный ветер с юга встал,

Был с нами альбатрос,

И птицу звал, и с ней играл,

Кормил ее матрос!

В этот момент, нарушая закон гостеприимства, старый моряк убивает посланца добрых духов – птицу, которая, согласно поверью, приносит счас­тье:

«Как странно смотришь ты, моряк,

Иль бес тебя мутит?

Господь с тобой?» – «Моей стрелой

Был альбатрос убит».

Разгневанные духи за совершенное кощунство проклинают моряка. Они мстят ему страшной мес­тью, обрекая, как и легендарного капитана Ван Страатена, «Летучего голландца», на скитания на корабле с командой из матросов-мертвецов.

Картины убийства альбатроса и того, как был на­казан за это моряк, словно живые возникали в со­знании. С тех пор мистический рассказ о судьбе ста­рого моряка станет любимым чтением Стивенсона.

Образ птицы добрых предзнаменований многие годы сопутствовал ему. И случалось, в мер­цающих вспышках маяка метнувшаяся чайка напо­минала об альбатросе, распластанные ветви лох­матой ели под окном казались огромными крылья­ми, причудливый узор на замерзшем стекле был словно гравюра с изображением парящего над вол­нами исполина. Льюис хранил верность альбатросу как самому романтическому из сказочных созданий, наделенному к тому же благороднейшим из имен.

Придет время, и он воочию увидит эту удиви­тельную птицу. Произойдет это при его плавании на яхте «Каско». И точно так же, как в поэме Кольриджа, когда яхта проходила близ антарктических широт, над ней воспарил огромный альбатрос.

Залюбовавшись величественной птицей, Стивен­сон невольно вспомнил строки из поэмы о том, что «проклят тот, кто птицу бьет, владычицу ветров». И еще ему тогда впервые показалось, что он, подобно старому матросу, обречен на бесконечное плавание. С той только разницей, что его это скорее радовало, а не угнетало и страшило, как героя поэмы.

В душе Стивенсон всегда чувствовал себя моряком и был счастлив скитаться по безбрежным далям. Ведь он знал, что обречен, что и у него за спиной, как и у моряка, «чьей злой стрелой загублен альбатрос», не­отступно стоит призрак смерти. А скитания, каза­лось ему, отдаляют роковой конец.

Здоровье постоянно подводило его, принуждало к перемене мест в поисках благотворного климата. С этой целью, собственно, он и перебрался в Бремер. Но, как назло, и здесь его настигло отвратительное ненастье. Вот и приходилось, по давней привычке, коротая время, фантазировать, глядя в окно…

Переживая непогоду, старались чем-нибудь за­нять себя и остальные домашние. Фенни, его жена, как обычно, занималась сразу несколькими делами: хлопотала по хозяйству, писала письма, давала ука­зания прислуге; мать, сидя в кресле, вязала; отец, сэр Томас, предавался чтению историй о разбойни­ках и пиратах, а юный пасынок Ллойд с помощью пера, чернил и коробки акварельных красок обратил одну из комнат в картинную галерею.

Порой рядом с художником принимался малевать картинки Стивенсон.

Однажды он начертил карту острова. Этот ше­девр картографии был старательно и, как ему пред­ставлялось, красиво раскрашен. Воображение пере­носило его на клочок земли, затерянной в океане. Оказавшись во власти вымысла, очарованный бух­точками, которые пленяли его, как сонеты, Стивенсон нанес на карту названия: холм Подзорная труба, Северная бухта, возвышенность Бизань-мачта, Белая скала. Одному из островков, для коло­рита, он дал имя Остров скелета.

Стоявший рядом Ллойд, замирая, следил за рож­дением этого поистине великолепного шедевра.

– А как будет называться весь остров? – нетер­пеливо поинтересовался он.

– Остров сокровищ, – изрек автор карты и тут же написал эти два слова в ее правом нижнем углу.

– А где они зарыты? – сгорая от любопытства, таинственным шепотом допытывался мальчик, пол­ностью включившийся в эту увлекательную игру.

– Здесь, – Стивенсон поставил большой крас­ный крест в центре карты. Любуясь ею, он вспом­нил, как в далеком детстве жил в призрачном мире придуманной им Страны энциклопедии. Ее конту­ры, запечатленные на листе бумаги, напоминали большую чурку для игры в чижика.

С тех пор он не мог себе представить, что быва­ют люди, для которых ничего не значат карты. Как говорил писатель-мореход Джозеф Конрад, сам с увлечением их чертивший, «это сумасбродные, но, в общем, интересные выдумки». У каждого, кто имеет хоть на грош воображения, при взгляде на карту всегда разыгрывается фантазия.

Соблазн дать волю воображению при взгляде на карту нарисованного им острова испытал и Стивен­сон. Бросив задумчивый взгляд на его очертания, которые напоминали вставшего на дыбы дракона, он представил, как средь придуманных лесов зашевели­лись герои его будущей книги.

У них были загорелые лица, их вооружение свер­кало на солнце, они появлялись внезапно, сража­лись и искали сокровище на нескольких квадратных дюймах плотной бумаги. Не успел Стивенсон опомниться, признавался он сам, как перед ним очутился чис­тый лист и он составил перечень глав.

Таким образом, карта породила фабулу будущего повествования, оно выросло на ее почве. Не часто, наверное, карте отводится такое знаменательное место в книге, и все-таки, по мнению Стивенсона, карта всегда важна, безразлич­но, существует ли она на бумаге или ее держат в уме.

Писатель должен знать свою округу, будь она на­стоящей или вымышленной, как свои пять пальцев. Конечно, лучше, чтобы все происходило в подлин­ной стране, которую вы прошли из края в край и знаете в ней каждый камешек. Даже когда речь идет о вымышленных местах, тоже не мешает сначала за­пастись картой.

Итак, карта придуманного Острова сокровищ побудила взяться за перо, породила минуты счастли­вого наития, когда слова сами собой идут на ум и складываются в предложения. Впрочем, поначалу Стивенсон и не помышлял о создании книги, рас­считанной, как сейчас говорят, на массового читате­ля.

Рукопись предназначалась исключительно для пасынка и рождалась как бы в процессе литератур­ной игры. Причем уже на следующий день, когда автор после второго завтрака в кругу семьи прочитал начальную главу, в игру включился третий участ­ник – старый сэр Томас Стивенсон. Взрослый ребенок и романтик в душе, он тотчас загорелся идеей отпра­виться к берегам далекого острова.

С этого момента, свидетельствовал сын, отец, учуяв нечто родственное по духу в его замыс­ле, стал рьяным помощником автора. И когда, на­пример, потребовалось определить, что находилось в матросском сундуке старого пирата Билли Бонса, он едва ли не целый день просидел, составляя опись его содержимого.

В сундуке оказались: квадрант, жестяная кружка, несколько плиток табаку, две пары пистолетов, ста­ринные часы, два компаса и старый лодочный чехол. Весь этот перечень предметов Стивенсон це­ликом включил в рукопись.

Но конечно, как никого другого, игра увлекла Ллойда. Он был вне себя от затеи отчима, решивше­го сочинить историю пиратов. Затаив дыхание, мальчик вслушивался в рассказ о путешествии к острову, карта которого лежала перед ним на столи­ке. Однако теперь эта карта, несколько дней назад рожденная фантазией отчима, выглядела немного по-иному. На ней были указания широты и долго­ты, обозначены промеры дна, еще четче прорисова­ны названия холмов, заливов и бухт.

Как и положено старинной карте, ее украшали изображения китов, пускающих фонтанчики, и ко­раблики с раздутыми парусами. Появилась и «под­линная» подпись зловещего капитана Флинта, мас­терски выполненная сэром Томасом. Словом, на карте возникли новые, скрупулезно выведенные то­пографические и прочие детали, придавшие ей еще большую достоверность. Теперь можно было сказать, что это самая что ни на есть настоящая пират­ская карта – такие встречались в описаниях плава­ний знаменитых королевских корсаров Рэли, Дампьера, Роджерса и других.

Ллойду казалось, что ему вместе с остальными героями повествования предстоит принять участие в невероятных приключениях на море и на суше, а пока что он с замиранием сердца слушает байки старого морского волка Билли Бонса о штормах и виселицах, о разбойничьих гнездах и пиратских под­вигах в Карибском, или, как он называет его, «Ис­панском море», о беспощадном и жестоком Флинте, о странах, где жарко, как в кипящей смоле, и где люди мрут будто мухи от «Желтого Джека» – тро­пической лихорадки, а от землетрясений на суше качка, словно на море.

Первые две главы имели огромный успех у маль­чика. Об этом автор сообщал в тогда же написанном письме своему другу У.-Э. Хенли. В нем он также писал: «Сейчас я занят одной работой, в основном благодаря Ллойду… пишу «Судовой повар, или Ост­ров сокровищ. Рассказ для мальчишек».

Вы, наверно, удивитесь, узнав, что это произве­дение о пиратах, что действие начинается в трактире «Адмирал Бенбоу» в Девоне, что оно про карту, сокровища, о бунте и покинутом корабле, о прекрасном старом сквайре Трелони и докторе и еще одном докторе, о поваре с одной ногой. В этом рассказе поют пиратскую песню «Йо-хо-хо, и бутылка рому» – это настоящая пиратская песня, известная только команде покойного капитана Флинта…»

По желанию самого активного участника игры – Ллойда в книге не должно было быть женщин, кроме матери Джима Хокинса. И вообще, по словам Стивенсона, мальчик, бывший у него под боком, служил ему пробным камнем. В следующем письме к Хенли автор, явно довольный своей работой, вы­ражал надежду, что и ему доставит удовольствие придуманная им «забавная история для мальчишек»

Тем временем игра продолжалась. Каждое утро, едва проснувшись, Ллойд с нетерпением ожидал часа, когда в гостиной соберутся все обитатели «дома покойной мисс Макгрегор» и Стивенсон на­чнет чтение написанных за ночь новых страниц.

С восторгом были встречены главы, где говори­лось о том, как старый морской волк, получив чер­ную метку, «отдал концы», после чего наконец в действие вступила нарисованная карта. Ее-то и пы­тались тщетно заполучить слепой Пью с дружками. К счастью, она оказалась в руках доктора Ливси и сквайра Трелони.

Познакомившись с картой таинственного остро­ва, они решили плыть на поиски клада. Ллойд, в душе отождествлявший себя с Джимом, бурно воз­ликовал, когда узнал, что мальчик пойдет на ко­рабль юнгой. Впрочем, иначе и быть не могло – ведь по просьбе участников приключения именно он и должен был рассказывать всю историю с само­го начала до конца, не скрывая никаких подробнос­тей, кроме географического положения острова.

И вот быстроходная и изящная «Эспаньола», по­кинув Бристоль, на всех парусах идет к Острову со­кровищ. Румпель лежит на полном ветре, соленые брызги бьют в лицо, матросы ставят бом-кливер и грот-брамсель, карабкаются, словно муравьи, по фок-мачте, натягивают шкоты. А сквозь ревущий ветер слышатся слова старой пиратской песни: «Йо-хо-хо, и бутылка рому…»

Так в атмосфере всеобщей заинтересованности будто сама собой рождалась рукопись будущего «Острова сокровищ». Не было мучительного процес­са сочинительства, признавался позже Стивенсон, приходилось лишь спешить записывать слова, чтобы продолжить начатую игру. Вот когда в полной мере проявилась давняя его страсть придумывать и свя­зывать воедино несуществующие события. Задача заключалась в том, чтобы суметь вымысел предста­вить в виде подлинного факта.

Подобных примеров, когда поводом рождения романа, рассказа или стихотворения служили самые, казалось бы, неожиданные причины, в том числе и игра, можно немало найти в истории литературы.

Однажды осенним дождливым вечером весь про­мокший Тютчев, вернувшись домой, бросился запи­сывать стихотворение «Слезы людские», рожденное под шум дождя. Или вот еще пример: Гёте в порыве вдохновения, охватившего его при виде горного пейзажа, записал углем прямо на двери охотничьего домика на горе Кикельхан в тюрингском лесу зна­менитые строки, переводимые Лермонтовым: «Гор­ные вершины спят во тьме ночной…»

Чтобы развлечь больную жену, Я. Потоцкий начал сочинять для нее историю, которая стала известна под названием «Рукопись, найденная в Сарагосе». В результате пари появились романы Д.-Ф. Купера «Шпион» и Р. Хаггарда «Копи царя Соломона».

Неожиданно во время прогулки родился рассказ о приключениях Алисы в Стране чудес. Его автор Льюис Кэрролл и не помышлял о создании книги. Просто в тот день ему захотелось развлечь удиви­тельной историей трех девочек, одну из которых, кстати, звали Алиса. Для этого он и придумал свое­образную литературную игру и сочинил сказку о ее путешествии под землю. Много лет спустя другой писатель, Юрий Олеша, также ради девочки, кото­рая жила в одном из московских переулков, приду­мал прелестную сказку «Три толстяка» и, так же как и Льюис Кэрролл, подарил этой девочке свой роман-сказку с посвящением.

Из литературной игры родилась и сказка Лимана Фрэнка Баума. Произошло это так. Обычно во время «семейного часа» писатель по просьбе своих детей выдумывал для них разные сказочные истории. Чаще всего их действие происходило в волшебной стране. На вопрос, как она называется, писатель ответил: «Оз». Это название он нашел на книжной полке, там, где в алфавитном порядке стояли переплетен­ные бумаги его архива с указанием на корешках: А—М, O—Z. Вскоре, в 1889 году, появилась книга «Мудрец из страны Оз», известная у нас под назва­нием «Волшебник Изумрудного города» в пересказе А. Волкова. С тех пор книга Л.-Ф. Баума стала одной из самых популярных у ребят всего мира.

Вернемся, однако, к словам Стивенсона о том, что его знаменитая повесть о поисках сокровищ рождалась как бы сама собой и что события, проис­ходящие на ее страницах, так же как и придуманная им карта, – лишь плод писательской фантазии.

Следует ли в этом случае доверять словам автора? Действительно ли «Остров сокровищ», как говорит­ся, чистая выдумка? В том, что это не так, можно убедиться, обратившись к самому роману.

Откуда прилетел попугай?

Какие же источники помогли Стивенсону в со­здании романа и как он сам ими воспользовался? На этот счет мы располагаем, как было сказано, личным признанием писателя.

В его творческой лаборатории были использова­ны и переработаны застрявшие в памяти места из многих книг о пиратах, бунтах на судах и корабле­крушениях, о загадочных кладах и таинственных «обветренных, как скалы» капитанах. Потому-то книга и рождалась «сама собой», при столь безмя­тежном расположении духа, что еще до того, как на­чался процесс сочинительства, был накоплен необ­ходимый «строительный материал», в данном случае преимущественно литературный, который засел в голове и как бы непроизвольно, в переосмысленном виде выплеснулся на бумагу.

Иначе говоря, когда Стивенсон в приливе вдох­новения набрасывал страницы будущего романа, он не догадывался о том, что невольно кое-что заимст­вует у других авторов. Все сочинение казалось ему тогда, говоря его же словами, первородным, как грех, «все принадлежало мне столь же неоспоримо, как мой правый глаз».

Он вправе был думать, что герои его повествова­ния давно уже независимо жили в его сознании и только в нужный час отыскались в кладовой памяти, выступили на сцену и зажили на ее подмостках, на­чали действовать.

А между тем оказалось, что, сам того не желая, писатель создавал свою книгу под влиянием предше­ственников. По этому поводу написано немало исследований. Не удовлетворившись его собственным признанием, литературоведы пытались уточнить, у кого из своих собратьев и что заимствовал Стивен­сон, куда тянутся следы от его «Острова» и под чьим влиянием в романе возникла эта пестрая толпа уди­вительно своеобразных и ярких персонажей.

Впрочем, для начала уточним, в чем же признал­ся сам автор.

Нисколько не скрывая, Стивенсон засвидетельст­вовал, что на него оказали влияние три писателя: Даниель Дефо, Эдгар По и Вашингтон Ирвинг. Не таясь, он открыто заявил, что попугай перелетел в его роман со страниц «Робинзона Крузо», а скелет-«указатель», несомненно, заимствован из рассказа Эдгара По «Золотой жук».

Но все это мелочи, ничтожные пустяки, мало беспокоившие писателя. В самом деле, никому не позволено присваивать себе исключительное право на скелеты или объявлять себя единовластным хозя­ином всех говорящих птиц. К тому же «краденое яб­лочко всегда слаще» – шутил в связи с этим Стивен­сон.

Если же говорить серьезно, то его совесть мучил лишь долг перед Вашингтоном Ирвингом. Но и его собственностью он воспользовался, сам того не ведая. Точнее говоря, на Стивенсона повлияли впечатления, полученные от когда-то прочитанных книг. В этом смысле и «Остров сокровищ» был на­веян литературными источниками, в частности но­веллами Ирвинга.

Однако что значит – «писатель воспользовался» или «автор заимствовал»? Примеров вольного или невольного заимствования можно привести сколько угодно. Еще Плавт заимствовал сюжеты, позже с таким же успехом их перенимали у него. Вспомните «Комедию ошибок» Шекспира – это не что иное, как искусная разработка сюжета плавтовских «Близ­нецов».

В подражании (что тоже иногда можно понять как заимствование) и в отсутствии собственного во­ображения обвиняли Вергилия за то, что в «Энеиде» находили «параллели» с Гомером. От этой, говоря словами Анатоля Франса, неприятности не были из­бавлены Вольтер и Гёте, Байрон и многие другие. Находились и такие, кто даже Пушкина пытался об­винить в плагиате.

Чтобы избежать подобных обвинений в заимст­вовании, А.-Р. Лесаж, например, прямо посвятил своего «Хромого беса» испанскому писателю Геваре (к тому времени умершему), взяв у него и заглавие и замысел, в чем всенародно и признался. Однако, ус­тупая честь этой выдумки, Лесаж намекал, что, воз­можно, найдется какой-нибудь греческий, латин­ский или итальянский писатель, оспаривавший авторство и у самого Гевары.

На востоке, в частности в Китае и Японии, сво­бодное заимствование сюжета было широко распро­страненным явлением и отнюдь не рассматривалось как плагиат. И многие посредственные сюжеты, как считал тот же Франс, проходя через руки гениев, можно сказать, только выигрывали от этого. Конеч­но, лишь в том случае, если, заимствуя, придавали новую ценность старому, пересказывая его на свой лад, что блестяще удавалось, скажем, Шекспиру и Бальзаку. Воображение последнего, пишет А. Моруа, начинало работать только тогда, когда другой автор, пусть даже второстепенный, давал ему толчок.

В непреднамеренном заимствовании признался однажды Байрон. Спеша отвести от себя обвинение в злостном плагиате, он пояснил, что его 12-я стро­фа из «Осады Коринфа», очень схожая с некоторы­ми строчками поэмы Кольриджа «Кристабель», кото­рую он слышал до того, как она была опубликова­на, – чисто непроизвольный плагиат.

Бывали случаи, когда один автор брал «имущест­во» у другого, не подозревая, в отличие от Лесажа, что тот, в свою очередь, занял его у коллеги. И каж­дый из этих авторов мог бы заявить вслед за Молье­ром: «Беру мое там, где его нахожу».

Одним словом, если говорить о заимствовании, то следует признать, что это – способность вдох­новляться чужими образами и создавать, а точнее, пересоздавать на этой основе произведения, часто превосходящие своими достоинствами первоисточ­ник. Справедливо сказано: все, что гений берет, тот­час же становится его собственностью, потому что он ставит на это свою печать.

Неповторимая стивенсоновская печать стоит и на «Острове сокровищ». Что бы ни говорил сам автор о том, что весь внутренний дух и изрядная доля существенных подробностей первых глав его книги на­веяны Ирвингом, произведение Стивенсона абсо­лютно оригинально и самостоятельно.

И не вернее ли будет сказать, что оба они, Ир­винг и Стивенсон, как, впрочем, и Эдгар По, поль­зовались в качестве источника старинными описа­ниями деяний пиратов – похождений и дерз­ких набегов, разбойничьих убежищ и флибустьерской вольницы, ее нравов и суровых законов.

К тому времени в числе подобных «Правдивых повествований» наиболее известными и популярны­ми были два сочинения: «Пираты Америки» А.-О. Эксквемелина – книга, написанная участни­ком пиратских набегов и очень скоро ставшая из­вестной во многих странах и не утратившая своей ценности до наших дней (мы о ней уже писали); и «Всемирная история грабежей и убийств, совершенных наиболее извест­ными пиратами», опубликованная в Лондоне в 1724 году неким капитаном Чарлзом Джонсоном, а на самом деле, как предполагают, скрывшимся под этим именем Даниелем Дефо, который выступил в роли компилятора известных ему подлинных историй о морских разбойниках.

В этих книгах рассказывалось о знаменитых пи­ратах Генри Моргане и Франсуа Олоне, об Эдварде Тиче по кличке Черная Борода и о Монбаре, про­званном Истребителем, – всех не перечислить. И не случайно к этим же надежным первоисточникам прибегали многие сочинители пиратских романов. В частности, А.-О. Эксквемелин натолкнул В.-Р. Паласио, этого «мексиканского Вальтера Скотта», на создание его знаменитой книги «Пираты Мексиканского залива», увидевшей свет за несколько лет до «Острова сокровищ».

По этим источникам корректировал свою книгу о приключениях флибустьера Бошена французский писатель Лесаж. Они, возможно, вдохновляли Байрона на создание образов романтических бунтарей. Купер пользовался ими, когда писал о Красном Корсаре в одноименном романе, а также при работе над своей последней книгой «Морские львы», где вывел жадного Пратта, отправившегося в опасное плавание на поиски пиратского клада. Конан Дойл использовал эти источники, сочиняя рассказ о кровожадном пирате Шарки, а Сабатини – повествуя об одиссее капитана Блада.

К свидетельству А.-О. Эксквемелина, как и к сочинению Ч. Джонсона, прибегали и другие прославленные авторы, писавшие в жанре морского романа, в том числе В. Скотт и ф. Марриет, Э. Сю и Г. Мелвилл, Майн Рид и К. Фаррер, Р. Хаггард и Д. Конрад. Со слов самого Стивенсона известно, что у него имелся экземпляр джонсоновских «Пиратов» – одно из наиболее поздних изданий.

В связи с этим справедливо писали о влиянии этой книги на создателя «Острова сокровищ». Известный в свое время профессор Ф. Херси не сомневался в этом и находил тому подтверждения, сопоставляя факты, о которых идет речь в обеих книгах.

Немало полезного Стивенсон нашел и у Даниеля Дефо в его «Короле пиратов» – описании похождений Джона Эйвери, послужившего к тому же прототипом дефовского капитана Сингльтона.

Что касается В. Ирвинга, то действительно некоторые его новеллы из сборника «Рассказы путешест­венника» повлияли на Стивенсона, особенно те, что вошли в раздел «Кладоискатели». Во всех новеллах этой части сборника речь идет о сокровищах капи­тана Кидда. Одна из них так и называется – «Пират Кидд», где говорится о захороненном кладе.

В другой – «Уолферт Веббер, или Золотые сны» – рассказывается о реальном историческом персонаже, который, наслушавшись сказок бывшего пирата Пичи Проу о золоте Кидда, решил отпра­виться на его поиски.

В этом смысле легенда о поисках сокровищ ка­питана Кидда направила фантазию Стивенсона на создание романа о зарытых на острове миллионах, как направила она воображение Эдгара По, автора новеллы «Золотой жук», использовавшего в ней «множество смутных преданий о кладах, зарытых Киддом и его сообщниками где-то на Атлантичес­ком побережье».

Долговязый Джон

Имя капитана Кидда вводит читателя в подлин­ную атмосферу пиратских подвигов и зарытых на острове таинственных сокровищ. Точно так же, как и рассказы Джона Сильвера – сподвижника Флинта – и других действительно существовавших джен­тльменов удачи привносят в повествование особую достоверность. Иными словами, историко-бытовому и географическому фону Стивенсон придавал не­малое значение, стремясь свой вымысел представить в виде подлинного события.

Какие же другие факты стоят за страницами книги Стивенсона? Что помогало ему сделать вымы­сел правдоподобным, укоренив его в реальности?

Помимо книг о пиратах, Стивенсон проявлял ин­терес к жизни знаменитых английских флотоводцев. Незадолго до того, как приступить к своему роману, он написал довольно большой очерк «Английские адмиралы», который был опубликован в 1878 году в журнале «Корнхилл мэгэзин», а спустя три года, в апреле 1881 года, частично в «Вирджинибус пьюериск».

В этом очерке речь шла о таких «морских львах», как Дрейк, Рук, Босковен, Родни. Упоминает Сти­венсон и адмирала Эдварда Хоука. Того самого «бессмертного Хоука», под началом которого якобы слу­жил одноногий Джон Сильвер – едва ли не самый колоритный и яркий из всех персонажей «Острова сокровищ».

По его словам, он лишился ноги в 1747 году в битве, которую выиграл Хоук. В этом же сражении другой пират, Пью, «потерял свои иллюминаторы», то есть глаза. Однако, как выясняется, все это сплошная неправда. Свои увечья и Долговязый Джон Сильвер, и Пью получили, совершая иные «подвиги», занимаясь разбойничьим промыслом под черным флагом знаменитых капитанов Флинта, Ингленда и Робертса.

Кстати сказать, имена пиратов, которые действу­ют в романе Стивенсона, в большинстве своем под­линные, они принадлежали реальным лицам. Так, второй боцман на «Эспаньоле» Израэль Хэндс в свое время был штурманом у пирата Черная Борода и участвовал в бунте против капитана, получив при этом ранение. Томас Тью или Дью, английский пират, превратился в Пью, который погиб у тракти­ра «Адмирал Бенбоу», был вызван к жизни и снова умер в пьесе «Адмирал Гвинеи», написанной У. Хенли, другом Стивенсона. Столь же реален и Дарби Макгроу, которого призывает голос «синерожего пьяницы» Флинта, – матрос, на чьих руках он умер, опившись рома.

Небезынтересно и такое совпадение: свою руко­пись Стивенсон вначале подписал «Джордж Норт» – именем подлинного капитана пиратов. На­чинал свою карьеру этот флибустьер корабельным коком на капере, потом был, как и Джон Сильвер, квартирмейстером, а затем уже главарем разбойни­ков. Когда его судно на пути к Мадагаскару пере­вернулось, погибли все, кроме него и негритянки, которую он спас, позже женившись на ней (жену-негритянку имел и Джон Сильвер). Впрочем, воз­можно, имя «Джордж Норт» под рукописью Стивен­сона – это всего лишь намек на его северное, шот­ландское происхождение.

Рассказывая историю своего попугая по кличке Капитан Флинт, Джон Сильвер, в сущности, пере­сказывает свою биографию: плавал с прославлен­ным Инглендом, бывал на Мадагаскаре, у Малабарского берега Индии, в Суринаме, бороздил воды «Испанского моря», высаживался на Провиденсе, в Пуэрто-Белло. Наконец, разбойничал в компании Флинта – самого кровожадного из пиратов.

Его корабль «Морж», говорит Долговязый Джон, был насквозь пропитан кровью, а золота на нем было столько, что он чуть не пошел ко дну. Почему Флинту так долго везло в пиратском промысле? По­тому что он ни при каких обстоятельствах не менял на­звания своего «Моржа». В этом, по мнению Долго­вязого Джона, главный залог успеха. Этому правилу твердо следовал и Ингленд, плававший на «Кассанд­ре».

Тот, кто изменял поверью, рано или поздно ста­новился добычей рыб. Именно поэтому погибли, как считал суеверный Джон Сильвер, Бартоломью Робертс и его люди (очерк о нем есть в этой книге). Долгое время этот, как его прозвали Благочестивый пират, отличался привычкой переименовывать свои корабли: «Жемчуг» в «Королевский Джемс», «Веселое Рожде­ство» в «Фантазию», «Питербороу» в «Победу».

В ожесточенном сражении с английским фрега­том, настигшим судно Робертса, пираты потерпели поражение. Не спасли их ни храбрость, с которой они сражались, ни мужество командира. Робертс был сражен осколком ядра, большинство его соратников попали в плен. Их всех до единого повесили на мысе Кост-Касл, на Золотом Береге.

Среди казненных оказался и ученый – хирург, который ампутировал ногу Джону Сильверу. (Не тот ли это второй доктор, о котором автор сообщал У. Хенли в письме, написанном в первые дни рабо­ты над рукописью? Видимо, этот второй доктор по первоначальному замыслу должен был бы играть в романе более заметную роль).

Правда, Стивенсон не назвал имени этого хирур­га, который «учился в колледже и знал всю латынь наизусть», но известно, что это был Питер Скадемор из Бристоля. Он плавал на судне «Мерси» и был за­хвачен Робертсом.

Обычно, попав в плен, доктор – личность необ­ходимая и уважаемая пиратами – не подписывал с ними никакого договора об оказании им помощи.

Доктор, отказавшийся подписать договор с пи­ратами, оставлял себе возможность избежать висе­лицы. Считалось, что помощь, которую он оказывал преступникам, – это его долг, так сказать, дело профессиональной этики. Собственно, так и посту­пает в романе Ливси, заявляя Джону Сильверу, что как доктор он должен лечить раненых мятежников, несмотря на то что его жизнь подвергается опаснос­ти.

Что касается Питера Скадемора, то он не только не отказался подписать договор с пиратами, но и хвастался тем, что первым из своих коллег пошел на это. В своем письме к судьям он, однако, пытался оправдаться, объясняя, что перешел к пиратам с целью образумить разбойников, и отнюдь «не желая быть повешенным и сушиться на солнышке». Слова эти повторяет и одноногий Джон Сильвер в конце своего рассказа о судьбе ученого-хирурга.

Откуда Стивенсон мог узнать о примкнувшем к пиратам враче Питере Скадеморе? Да все из той же книги Ч. Джонсона, где приводится его история. Естественно, возникает вопрос: а не отсюда ли перешел к Стивенсону и сам одноногий Джон Сильвер?

Исследователь творчества писателя Гарольд Ф. Уотсон не сомневается в этом. Он напоминает, что Джонсон в своем сочинении рассказывает о многих пиратах с одной ногой. В том числе о Джемсе Скирме, получившем увечье в последнем сражении Робертса (и отказавшемся покинуть судно, когда уже не осталось никаких шансов на победу), о голландце Корнелио и французе Жамба де Буа – оба по про­звищу Деревянная Нога – или о Джоне Уолдоне, также лишившемся ноги в бою. Стоит напомнить, что и адмирал Бенбоу, именем которого назван трактир, где начинается действие романа, был одно­ногим моряком.

Наконец, у Долговязого Джона имелся еще один прототип. На него указал сам автор. В письме, дати­рованном маем 1883 года, Стивенсон писал: «Я дол­жен признаться. На меня такое впечатление произ­вели ваша сила и уверенность, что именно они по­родили Джона Сильвера в «Острове сокровищ». «Конечно, – продолжал писатель, – он не обладает всеми теми достоинствами, которыми обладаете вы, но сама идея покалеченного человека была взята це­ликом у вас».

Кому было адресовано это письмо? Самому близ­кому другу писателя, одноногому Уолтеру Хенли, рыжебородому весельчаку и балагуру.

Не так просто было автору решиться вывести своего приятеля в образе опасного авантюриста. Ко­нечно, это могло доставить несколько забавных минут: отнять у своего друга, которого очень любил и уважал, его утонченность и все достоинства, не оставив ничего, кроме силы, храбрости, сметливости и неистребимой общительности.

Однако можно ли, продолжал спрашивать самого себя Стивенсон, ввести хорошо знакомого ему чело­века в книгу? Но подобного рода «психологическая хирургия», по его словам, – весьма распространен­ный способ «создания образа». И автор «Острова со­кровищ» не избежал искушения применить этот способ. Благодаря этой «слабости» писателя и по­явился на свет Долговязый Джон – самый сильный и сложный характер в книге.

Пинос или Рум

…Который день «Эспаньола» продолжала на всех парусах и при попутном ветре свое плавание.

…снасти были новы, и ткань крепка была,

и шхуна, как живая, навстречу ветру шла…

Стивенсон писал по выработанной привычке, лежа в постели, и, едва поднявшись с нее, продолжал писать, несмотря на вечное недомогание, страдая от кашля, когда голова кружилась от слабости. Это походило на поединок и на подвиг – творчеством преодоле­вать недуг. Тем горше было думать, что и в этот раз его ждет поражение и что новую книгу опять не за­метят. Неужто череда неудач так и будет преследо­вать его, ставшего уже главой семейства, успевшего лишиться здоровья, но не умеющего заработать и двухсот фунтов в год?

Эти горькие раздумья отражаются на фотогра­фии, сделанной Ллойдом. Писатель сидит за рабочим столом, плечи укрыты старым шотландским пледом – в доме сыро и зябко. На минуту, оторвав перо от листа бумаги, Стивенсон задумался. Может быть, он думает вовсе не о своей писательской судь­бе, а о лодочных прогулках в открытом море, о пла­вании на яхте в океане, о походах под парусами по бурному Ирландскому морю. В голубой дымке он видит очертания холмов солнечной Калифорнии, где не так давно побывал, золотистые, стройные, как свечи, сосны, буйную тропическую зелень и ро­зовые лагуны. Он любил странствовать и считал, что путешествия – один из величайших соблазнов мира. Увы, чаще ему приходилось совершать их в своем воображении.

Вот и сейчас вместе со своими героями он плы­вет к далекому острову, на котором, собственно, ни­когда и не был. Впрочем, так ли это? Верно ли, что и сам остров и его природа – лишь плод фантазии писателя?

Если говорить о ландшафте Острова сокровищ, то нетрудно заметить у него общее с калифорний­скими пейзажами. По крайней мере, такое сходство находит мисс Анна Р. Исслер. Она провела на этот счет целое исследование и пришла к выводу, что Стивенсон использовал знакомый ему пейзаж Кали­форнии при описании природы своего острова, при­внеся тем самым на страницы вымысла личные впе­чатления, накопленные во время скитаний. А сам остров? Существовал ли его географический прото­тип?

Когда автор в «доме покойной мисс Макгрегор» читал главы своей повести об отважных путешественниках и свирепых пиратах, направившихся в по­исках клада к неизвестной земле, вряд ли он точно мог определить координаты Острова сокровищ. Возможно, поэтому мы знаем об острове все, кроме его точного географического положения.

«Указывать, где лежит этот остров, – говорит Джим, от имени которого ведется рассказ, – в на­стоящее время еще невозможно, так как и теперь там хранятся сокровища, которые мы не вывезли оттуда». Эти слова как бы объясняли отсутствие точ­ного адреса, но отнюдь не убавили охоты некоторых особенно доверчивых читателей отыскать «засекре­ченный» писателем остров.

По описанию это тропический оазис среди бушу­ющих волн. Но где именно? В каком месте находил­ся экзотический остров – мечта старого морского волка Билли Бонса, одноногого Джона Сильвера, отважного Джима Хокинса и благородного доктора Ливси? Книга ответа на это не дает.

Однако, как утверждает молва, Стивенсон изо­бразил вполне реальную землю. Писатель якобы имел в виду небольшой остров Пинос. Расположен­ный южнее Кубы, он был открыт Колумбом в 1494 году в числе других клочков земли, разбросанных по Карибскому морю. Здешние острова с тех давних времен служили прибежищем пиратов: Тортуга, Санта-Каталина (Провиденс), Ямайка, Эспаньола (Гаити), Невис.

Не последнее место в числе этих опорных пират­ских баз занимал и Пинос. В его удобной и скрытой гавани можно было спокойно подлатать судно, зале­чить раны, полученные в абордажных схватках, запастись пресной водой и мясом одичавших коз и свиней. Тут же, вдали от посторонних глаз, обычно делили добычу. И нетрудно представить, что часть награбленных ценностей оседала в укромных угол­ках острова.

Отсюда чернознаменные корабли выходили на охоту за галиона ми испанского «золотого флота», перевозившего в Ев­ропу золото и серебро Америки. Флаг с изображе­нием черепа и костей господствовал на морских путях, пересекающих Карибское море, наводил ужас на торговых моряков, заставлял трепетать пассажи­ров.

Словно хищники, покинувшие свое логово, лег­кие и быстрые одномачтовые барки и двухмачтовые бригантины и корветы пиратов преследовали неповоротливые и тихоходные громадины галионов. Сто­ило одной из таких посудин с командой до четырех­сот человек отбиться от флотилии, как, казалось, неуязвимый для пушечных ядер корабль (их строили из очень прочного филиппинского тика и дерева молаве) легко доставался пиратам.

Трудно было противостоять отчаянным головоре­зам, идущим на абордаж. Добыча оправдывала такой риск. Не тогда ли и выучился попугай Джона Сильвера кричать «Пиастры! Пиастры!», когда на его гла­зах пиратам сразу достались, шутка сказать, триста пятьдесят тысяч золотых монет?! Со временем в руках пиратов, особенно главарей, скапливались огромные богатства. Положить их в банк они, естест­венно, не смели, возить с собой тоже было риско­ванно. Вот и приходилось прятать сокровища в земле острова Дуба, на Кокосе, в недрах Ротэна и Плама, Мона и Америи.

Вполне возможно, что зарыты они и на Пиносе, куда заходили самые знаменитые из рыцарей легкой наживы! Вот почему издавна остров этот, словно магнит, притягивает кладоискателей. Неизвестно о находках в его земле, зато из прибрежных вод под­няли немало золотых слитков и монет с затонувших здесь когда-то испанских галионов. Считается, что на дне около Пиноса все еще покоится примерно пятнадцать миллионов долларов.

Сегодня на Пиносе в устье небольшой речушки Маль-Паис можно увидеть, как уверяют, останки шхуны, будто бы весьма похожей на ту, которую описал Стивенсон. Корабельный остов, поросший тропическим кустарником, – это, можно сказать, один из экспонатов на открытом воздухе здешнего, причем единственного в мире, музея, посвященного истории пиратства.

Впрочем, слава Пиноса как географического про­тотипа стивенсоновского Острова сокровищ оспа­ривается другим островом. Это право утверждает за собой Рум – один из островков архипелага Лоос, по другую сторону Атлантики, у берегов Африки, около гвинейской столицы. В старину и здесь базирова­лись пираты, кренговали и смолили свои корабли, пережидали преследование, пополняли запасы про­вианта. Пираты, рассказывают гвинейцы, наведыва­лись сюда еще сравнительно недавно. В конце XIX века здесь повесили одного из последних знаменитых флибустьеров.

Сведения о Руме проникли в Европу и вдохнови­ли Стивенсона. Он-де довольно точно описал остров в своей книге, правда, перенес его в другое место океана, утверждают жители Рума.

Сокровища, спрятанные морскими разбойника­ми, искали безрезультатно. Но ценность острова Рум отнюдь не в сомнительных кладах. Его предпо­лагают превратить в туристский центр, место отдыха для гвинейцев и зарубежных гостей.

Вера в то, что Стивенсон описал подлинный остров (а значит, подлинно и все остальное), со временем породила легенду. Сразу же, едва были распроданы 5600 экземпляров первого издания «Острова сокровищ», прошел слух, что в книге рас­сказано о реальных событиях. Естественная досто­верность вымышленного сюжета действительно вы­глядит как реальность, ибо известно, что «никогда писатель не выдумывает ничего более прекрасного, чем правда».

Поверив в легенду, читатели, и прежде всего ис­катели приключений, начали буквально одолевать автора просьбами. Они умоляли, они требовали со­общить им истинные координаты острова – ведь там еще оставалась часть невывезенных сокровищ. О том, что и остров, и герои – плод воображения, не желали и слышать.

– Разве можно было все эти приключения выду­мать? – удивлялись одни.

– Откуда такая осведомленность? – вопрошали другие. И сами же отвечали: – Несомненно, автор являлся непосредственным участником поисков со­кровищ.

– Уж не был ли Стивенсон пиратом?

– Да что говорить, не иначе как лично причастен к морскому разбою.

Так «легенда о Стивенсоне» превратилась в «дело Стивенсона». Отголоски этой сенсации нет-нет да и дают о себе знать и сегодня.

В наши дни миф о «темном прошлом» Стивен­сона попытался возродить некий Роберт Чейзл. Этот «литературовед» заявил, что Стивенсон отнюдь не то лицо, за которое выдает себя в опубликован­ных письмах и дневниках, что он – «фигура зага­дочная, зловещая на небосклоне европейской лите­ратуры». Свое заявление автор подтверждает «фак­тами», якобы разоблачавшими «вторую жизнь» писателя.

На вопрос, почему Стивенсон так хорошо был осведомлен о пиратах, Чейзл, не задумываясь, отвеча­ет: из личного опыта. Свое первое знакомство с морскими разбойниками он свел году этак в 1876-м в Марселе. Здесь прошел первую школу на контра­бандном катере, научился владеть навигационными приборами. Здесь же принял посвящение, своеоб­разный обряд, который «навеки» соединил его с тайным и грязным миром.

Однако вопреки обещанию Чейзл не приводит ни одного документа, факта, подтверждающего из­мышления. Его рассуждения – плод чистой фанта­зии. В этом же духе продолжает он громоздить один вымысел на другой.

Еще в конце семидесятых годов восемнадцатого столетия Стивенсон будто бы оказался на пиратском бриге капитана Файланта, напоминающего «негодяя и знаменитого пирата по имени Тийч» из его рома­на «Владетель Баллантрэ». Как и в этом романе, на судне происходит бунт. Во главе мятежных матро­сов – Стивенсон. Захватив власть, он несколько ме­сяцев плавает в районе Антильских островов и Юкатана, занимаясь пиратским промыслом. Матросы беспрекословно подчиняются Джеффри Бонсу, как теперь себя называет Стивенсон.