Превращение

Превращение

В Вену из Ашерслебена мы уезжали вшестером. На разрешении на выезд было указано, что в определенный день мы должны явиться в определенное место для Umsiedlung, «релокации» на восток. Однако все дошедшие до нас слухи подсказывали, что делать этого не следует.

«Но как? – спросила, собирая вещи, Эрми Шварц. – Они увидят желтые звезды и арестуют нас, и дело с концом».

«Я свою носить не буду, – прошептала я. – Со звездой мне не дадут встретиться с двоюродной сестрой Юльчи, и я никогда не узнаю, как мама чувствовала себя перед отъездом. И Пепи я тоже не увижу, как и мою подругу Кристль». Я уже предвкушала радость и тепло встречи и предстоящие дни любви.

«Но без звезды мы не можем сесть на поезд», – сказала Эрми.

«Верно, – согласилась я, – зато мы можем без нее с него сойти».

Последние еврейские рабыни Ашерслебена собрались вместе в предрассветной тьме. Мы обнялись на прощание и решили ехать парами, по две девушки в купе, чтобы не привлекать лишнего внимания. Я поехала с Эрми. В поезде было много семей, уезжающих куда-то в отпуск. Для военного времени немцы казались удивительно беспечными. В Ашерслебене нас держали в полной изоляции. Я не знала, что Германия одерживала одну победу за другой и рассчитывала полностью подчинить себе Европу.

Примерно через час после отправления я отправилась в туалет. Бормоча извинения, я пробралась мимо полицейских. Звезда была прикрыта плащом и сумкой. В туалете я разорвала нитки и кинула нашивку в сумку. На обратном пути мне встретилась Эрми. Она как раз шла в туалет, чтобы сделать то же, что и я.

Наверное, вам интересно, как это мы не думали о Берте – ведь нашу подругу за этот самый проступок отправили в концлагерь. Так вот, Берта ни на секунду не выходила у нас из головы. Каждая униформа, мелькавшая за дверью купе, приводила нас в ужас. Мы старались держаться спокойно и мило общались с соседями. Одна из них сказала, что едет в Вену навестить дочь. Я пожелала ей приятной поездки и отвернулась, чтобы она не заметила моих слез: я думала о своей маме.

На вокзале мои подруги мгновенно исчезли в толпе австрийцев. Так живая плоть рассыпается прахом. Кто-нибудь их запомнил? Кто-нибудь их заметил?

Я стояла на одном месте. Меня мучила мысль, что дырочки от иглы, которой я сама нашивала на плащ звезду, безнадежно выдают во мне еврейку. Я думала, что меня сейчас же арестуют.

Пепи появился из ниоткуда, обнял меня и поцеловал. На короткий миг я забыла обо всем на свете, кроме нашей любви, и вновь поверила, что он спасет меня. А затем я заметила его мать – подрисованные брови, висящие брыли, двойной подбородок… Она бросилась ко мне, схватила за руку и потащила за собой, шипя прямо в ухо: «Господи, хорошо, что ты без звезды, Эдит, а то мы бы с тобой и поздороваться не могли. Сейчас иди к своей двоюродной сестре, отдохни, поешь, а завтра как можно раньше иди на Принц-Ойгенштрассе, тебя там ждут. Тебя, верно, ждет и твоя мать – она сейчас в Вартегау, в Польше. Наверняка ждет не дождется, когда ты приедешь».

«Так она вам написала! Моя мама!»

«Ну, не совсем, с тех пор, как уехала – не писала, но она точно там. И ты должна поехать к ней. Даже не думай не приходить в школу: тебя выследят и найдут, и твою мать накажут, как и всех остальных, кто тебя знает. Ты ведь не хочешь, чтобы твои близкие были в смертельной опасности, правильно? Господи, Эдит, ты такая худая! Пусть сестра тебя хорошенько накормит».

Наконец Пепи отцепил ее от меня. Он побелел от гнева. Мать попятилась, напуганная его яростью. Мы пошли рядом, держась за руки. Пепи нес мою сумку. Наши плечи соприкасались. Пепи Розенфельд был для меня самой идеальной парой. Анна торопилась за нами, разрываясь между желанием подслушать нашу беседу и отвращением к тому, чтобы идти по одной улице с еврейкой.

«А, заходите, фройляйн Ондрей, – вежливо сказала Юльчи, пожимая мне руку. – Рада снова вас видеть». По ступенькам спускалась соседка. «Это двоюродная сестра моего мужа, она приехала из Судетенланда», – объяснила ей Юльчи.

Соседка приветливо улыбнулась:

«Добро пожаловать в Вену. Хайль Гитлер!»

Я и раньше слышала эту фразу, но только теперь осознала, что она стала самым обыкновенным и распространенным приветствием.

«Завтра в пять у Бельведера, – прошептал Пепи. – Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить».

Мать увела его за собой.

Юльчи усадила меня на кухне и занялась чаем. Она тараторила точь-в-точь так же, как прежде – слова лились из ее рта водопадами. Я уснула прямо за столом.

Малыш Отто бегал по дому в неприятно пахнущем подгузнике, размахивая липкими ручками. Я подмыла его в раковине и стала играть с ним, притворяясь, что краду его носик. Отто заливался смехом. Он казался мне самым красивым и милым ребенком в мире. Юльчи шила. По ее словам, шум машины скрывал разговоры. Нельзя было забывать об осторожности. Люди подслушивали и доносили. Их соседи исчезали.

«Каждую неделю нацисты приносят мне куски деревянных коробок, которые я склеиваю. Думаю, в них держат медали или револьверы. Есть определенная норма. Я живу на пенсию Отто, ее вполне хватает. Но, разумеется, раз я еврейка, мой малыш Отти тоже считается евреем. В соответствии с Нюрнбергскими законами он тоже должен будет носить желтую звезду, но это после пяти лет, сейчас это его не касается. Пепи помог мне составить заявление на то, чтобы его признали Mischling – так официально называется ребенок от смешения рас. Если получится, ему выделят побольше еды и дадут ходить в школу. А я смогу и дальше жить вне гетто. Они оставили здесь немного евреев, чтобы соседи не слишком волновались насчет депортаций. Как думаешь, сколько ты здесь пробудешь? Два дня? Три?»

«Если честно, я думала остаться до конца войны», – сказала я, щекоча Отти пяточки.

Юльчи тихонько вскрикнула. Я рассмеялась.

«Не смешно, Эдит. Иногда шутки не к месту».

«Расскажи о маме. И этом господине Хауснере».

«Он очень приятный человек. Его первая жена умерла. Сначала его отправили в трудовой лагерь, потом выпустили, чтобы перевезти его в Польшу. В феврале мы узнали, что двенадцать тысяч евреев с фабрик отправляют на восток, потому что их можно легко заменить пленниками из завоеванных стран. Ах, Эдит, этот Блицкриг меня ужасно пугает, такое ощущение, что ни у кого, кроме Германии, вообще нет армии. Что будет, когда они завоюют Англию?»

«Они не завоюют Англию».

«Почему ты так думаешь?»

«Британская армия непобедима – наша Ханси вступила в Еврейскую бригаду».

Юльчи наконец засмеялась. Швейная машинка бешено взревела.

«Запомни вот что: о евреях говорить нельзя. О них теперь вообще не говорят. Не упоминай это слово. Никто не хочет его слышать».

За еврейским отделом продовольствия меня ждала Лизель. С обычной улыбкой она выдала мне карточки на хлеб, мясо, кофе и растительное масло.

«Но как ты будешь есть, если ты отдала мне свои карточки?»

«Здесь есть еда. Мне хватает. Отдай карточки своей сестре и Пепи. Пусть они покупают на них продукты. Заходи каждый день. У меня тут всегда есть чем подкрепиться. Но никогда не приходи несколько дней подряд в одно и то же время. И меняй внешность. Постоянно».

В свой родной район я идти боялась: кто-нибудь мог меня узнать. Я гуляла по Кольмаркт. Там был наш старый ресторан, и там я впервые услышала радио. А теперь с помощью радио уничтожали мой мир. Я искала ностальгии, однако Вена вызывала у меня только ярость. Я стала бесправной жертвой, беженкой – и где, в моем родном городе! Стоило кому-нибудь знакомому меня заметить, и на меня могли донести. Но если бы я не встречалась со знакомыми, я умерла бы с голоду.

На следующий день мы с Пепи встретились в парке. Он принес вещи, оставленные моей мамой: чемодан с шестью летними платьями и небольшой кожаный мешочек с украшениями, среди которых была папина цепочка для часов. Пепи отдал мне залоговую квитанцию, которую выдали маме, когда она заложила свою старую шубу.

«Почему мы встречаемся здесь? – спросила я. – Я думала, мы пойдем к тебе домой».

«Это невозможно, – сказал он, – мама всегда готовит мне обед, а после обеда я обязательно сплю, иначе ничего не соображаю. Мы будем встречаться здесь по вечерам и вместе ужинать».

Он потянулся ко мне. Я отодвинулась.

«Ты что, совсем ничего не понимаешь? – воскликнула я. – Ты прекрасно знал, что я думала остаться у тебя! Зачем, по-твоему, я не пошла в гестапо? Почему решилась быть вне закона? Чтобы ужинать с тобой в парке?»

Он начал что-то говорить. Я дала ему пощечину.

«Четырнадцать месяцев я была совсем одна, я только мыслями о тебе тогда и держалась! Почему ты не устроил так, чтобы мы были с тобой вдвоем? Ты влюбился в кого-то еще?»

«Нет! – хрипло прошептал он. – Нет».

Заразившись моей страстью, он притянул меня к себе. Приличные венские арийцы неодобрительно на нас смотрели. Публичные поцелуи не одобрялись.

«Я что-нибудь придумаю», – пообещал он.

Я отправилась во Второй квартал, на улицу Мальвенгассе, чтобы встретиться с владелицей доставочной компании «Ахтер» Марией Нидераль. Мое имя вспомнила секретарша по имени Кэте. «Фрау Доктор, это Эдит! – сказала она. – Подруга Мины!»

Откуда-то из глубины помещения ко мне вышла высокая, темноглазая женщина. Осмотрев меня с головы до ног, она широко улыбнулась. «Заходи, – пригласила она. – Кэте, принесите кофе и бутерброды».

Фрау Доктор не была красивой, но какой же она была стильной! Она одевалась с иголочки и была элегантна, как Марлен Дитрих. У нее были длинные ноги, длинные ногти и каштановые волосы, уложенные волнами. В ушах у нее были настоящие золотые серьги, а на груди – значок со свастикой, показывающий, что она вступила в нацистскую партию еще в начале 1930-х. Она вышла замуж за юриста с докторской степенью – которую могла бы иметь и я. Так что она была женой доктора, а значит – фрау Доктор. Она наблюдала за тем, как я ем. Я была очень худой, натруженные руки дрожали над тарелкой. «Мне кажется, тебе необходим хороший отдых», – сказала она.

«Я думала, что смогу провести несколько дней с моим молодым человеком. Но его мать не пускает меня на порог».

«И он ее слушается?»

«Всегда».

«Он мужчина?»

«Он ученый, юрист».

«Понятно. Это все объясняет. Ты с ним спала?»

«Да».

«Тогда он принадлежит тебе, а не матери. Кэте, принесите еще, пожалуйста, тех сладких пирожных».

Я съела все до последней крошки, а потом, облизнув мизинец, собрала с расписанной цветами фарфоровой тарелки почти невидимые следы глазури.

«У Кэте есть дядя в Хайнбурге. Он живет на ферме. Там прекрасный воздух и много еды. Я договорюсь, чтобы ты пожила у него неделю. Тебе нужно восстановить силы».

«Фрау Доктор, но как же я поеду? В поездах часто устраивают обыски – razzia. Меня найдут».

«Поедешь ночью. На случай, если будут проверки, у тебя будет партийный билет с твоей фотографией. Но я вполне уверена, что проверок не будет. Еще кофе?»

«Я надеялась, что Мина с вами связалась».

«Нет, – сказала фрау Доктор. Неожиданно в ее глазах заблестели слезы. Она быстро их смахнула. – А ведь я могла ей помочь. Она могла бы остаться в Австрии».

«Она хотела быть с родными, – объяснила я. – Я бы тоже уехала, если бы могла быть с мамой».

Она взяла меня за руки. «Твои руки нужно побаловать, – сказала она и аккуратно втерла в мои растресканные, мозолистые ладони сладко пахнущий крем. Само ощущение ее крепких пальцев на моих руках и этот аромат словно возвращали меня в цивилизацию и городскую жизнь. – Крем возьми себе. Каждый день дважды наноси его на руки, и скоро снова почувствуешь себя женщиной».

Следующим вечером, к великому облегчению Юльчи, я села на поезд до Хайнбурга. Этот город находится у чешской границы – вообще же вся та область знаменита удивительными птицами, тенистыми лесами и роскошными фермами. В сумке у меня лежали полученные от фрау Доктор документы. Я им не доверяла и сидела очень прямо, про себя репетируя то, что скажу гестапо.

Деньги на билет я накопила, откладывая еще с Остербурга. Партийный билет я украла у какого-то незнакомого человека по дороге из Ашерслебена и наклеила в него свою фотографию. В Вене у меня нет ни друзей, ни родных. Все уехали. Мне никто не помогал. Мне никто не помогал. Никто.

Все эти волнения привели меня в самую настоящую сказку братьев Гримм, залитую светом нежной летней луны. Шумный дядя Кэте ждал меня на станции вместе с лошадью, запряженной в двуколку. Он был толстый, волосатый и очень дружелюбный; тем же отличалась и его лошадь. Кэте сообщила дяде, что я страдала расстройством пищеварения, и для выздоровления мне требовался свежий воздух и хорошее питание. Пока лошадь цокала копытами через чудесный городок, дядя расписывал, какими яствами угостит меня его супруга. Меня ожидали свиные отбивные, куры на вертеле, вареники и sauerbraten, соленые огурчики и картофельный салат.

«Звучит прекрасно», – пробормотала я. Меня тошнило.

Ночь я провела в огромной кровати, под целым ворохом одеял. На туалетном столике уютно расположился домашний алтарь: портрет Адольфа Гитлера в окружении свежих цветов и миниатюрных нацистских флажков. Фюрер следил за моим сном.

За завтраком меня затошнило от запаха каши и вида яиц, хлеба и бекона. Я выбежала на улицу. Чуть позже наш радушный хозяин пригласил всех прокатиться на возке по цветущим окрестностям. Кроме меня, на ферме была еще семья из Линца – мужчина, женщина и два бледноглазых внука. Эту поездку для них спонсировала основанная Гитлером программа «Сила через радость»: фюрер предлагал гражданам рейха посещать различные достопримечательности страны. Хозяин приготовил для нас богатый пикник.

Глубоко вдыхая теплый воздух, я старалась понемногу есть и настраивала себя: «Восстанавливай силы. Лечись. Это ценная возможность».

Фермер между тем начал разговор о величии фюрера. Что он за человек! Покровитель искусств, друг детей! Какое прекрасное будущее ждало всех нас благодаря его вдохновенной работе! Lebensraum – жизненное пространство. Зеленые поля России, «пустоши» Польши. Все ли видели запись, как Гитлер с триумфом марширует по Парижу? Как счастлива Австрия наконец объединиться со своими немецкими братьями и вернуть себе право на мировую власть, коварно украденное у нее проклятыми евреями!

Он поднял свою кружку с пивом. «За здоровье фюрера! Хайль Гитлер!»

И его гости, довольные бурливыми ручьями, щебетом птиц, волшебным лесом и вкусной пищей, счастливые, как кошки, нализавшиеся сметаны, в один голос воскликнули: «Хайль Гитлер!»

Я сбежала к кустам. Меня нещадно рвало. Фермер сочувственно прошептал кому-то: «Бедняжка. Это подруга моей племянницы Кэте. Все время ее тошнит. Что-то с желудком, кажется».

Не прошло и нескольких дней, как я вернулась в Вену. Жена фермера уложила мне с собой хлеба, ветчины, сыра и несколько домашних пирогов-Stollen. Я поставила все это богатство на стол к Юльчи. Малыш Отти сосредоточенно грыз пирог своими крошечными зубками. Хоть это меня обрадовало.

С Кристль мы встретились в кафе. Она казалась как никогда красивой и сильной, но у рта пролегла напряженная морщинка. Ей все еще приходилось прятать Берчи. Многие ее бывшие поклонники, как и ухажеры ее сестры, погибли на войне.

«Помнишь Антона Ридера, он еще пошел учиться на дипломата?»

«Нет. Только не это. Не говори».

«Он умер во Франции».

Я его оплакивала. Возможно, мы с ним могли друг друга спасти.

Кристль очень волновалась за отца: он работал инженером вермахта на Русском фронте. «По радио русских высмеивают, – объяснила она. – Каждый день рассказывают, что они ничего не стоят, что из-за большевизма русские отупели и голодают. Но моя мама была русской. В болезни она терпела боль, как Афина. Думаю, с русскими у нас проблем будет куда больше, чем думает фюрер. – Кристль обняла меня за плечи. – Что будешь делать?»

«Не знаю. Наверное, все-таки придется ехать в Польшу».

«Лучше держись поближе к этой Нидераль, – сказала Кристль. – У нее большие связи. За раннее вступление в партию ей выдали магазин, раньше принадлежавший Ахтерам. Приятная семья, хорошо, что им хватило мозгов сразу отсюда уехать. В отличие от тебя, моя гениальная подруга».

Она легонько меня толкнула. Я не смеялась. Как верно сказала Юльчи, иногда шутки не к месту. Тогда они были совершенно не к месту.

Фрау Нидераль, сидя за отполированным столом, разливала из изящного фарфорового чайничка настоящий кофе.

«На днях ты так жадно ела… Я была уверена, что тебе понравится на ферме дяди Кэте. Однако мне сообщили, что ты едва притронулась к еде».

«Простите. Я не хочу выглядеть неблагодарной».

«Ты выглядишь больной. В обычных обстоятельствах я бы отправила тебя прямиком в больницу. Послушай, у тебя ведь был дядя по имени Игнац Хофман, терапевт из Флорицдорфа?»

«Был. Он совершил самоубийство».

«Я его знала, – сказала Мария. – Когда я была еще ребенком и жила в том же квартале, я тяжело заболела. Твой дядя спас мне жизнь. После его смерти его жене потребовалась помощь с вывозом вещей из Австрии».

«Так это вы…»

Я наклонилась к ней, сгорая от желания понять ее и узнать, почему она стала нацисткой.

«В юности я пошла работать на доктора Нидераля. В работе от меня пользы было немного, но у меня был выдающийся талант в другой области. Доктор снял мне квартиру. Там я и жила. Вот о чем мечтает большинство мужчин, Эдит – чтобы дома была теплая постель, чтобы ужин был наготове и чтобы их ждала женщина. Все знали о наших отношениях. Однако он не мог развестись с женой, хотя они друг друга горячо ненавидели: католические законы нашей богобоязненной родины развод запрещали.

Нацисты пообещали изменить законы о разводе. Поэтому я их и поддержала. И они хорошо мне отплатили. Наконец я стала фрау Доктор. К сожалению, детей заводить уже поздно, но с законным положением приходит особое достоинство, и порадоваться ему не поздно никогда».

Разве не удивительно, что такая замечательная женщина связалась с настоящими чудовищами только ради обручального кольца?

Кристль меня кормила. Спала я тоже у нее, в задней части магазина. По ночам мимо нередко проходил ночной сторож с фонариком. Я пряталась за коробками и боялась дышать. Было понятно, что если меня найдут, то Кристль отправится в концлагерь. «Нужно найти новое место!» – снова и снова думала я.

Я случайно встретила на улице дядю Феликса Ромера. Он прошел мимо. Я тоже некоторое время шла как раньше, а потом свернула и догнала его в переулке. Дядя рассказал, что к нему приходили из гестапо проверять документы, но он соврал, что планирует эмигрировать в Южную Африку и уже отправил туда все бумаги. И ему поверили. Как видите, далеко не все эсэсовцы были такими же хитрыми, как Эйхман.

У дяди Феликса я провела всего одну ночь. Оставаться дольше было слишком опасно. Соседи могли заинтересоваться, откуда у старика дома появилась молодая девушка. Я лежала, прислушиваясь к его хриплому дыханию, и думала: «Если нас поймают, его отправят в концлагерь. Он там не выживет. Нужно найти новое место».

Мама написала, что мою двоюродную сестру Зельму, дочь самого старшего брата отца Исидора, решили депортировать. Узнав об этом, ее жених сбежал из трудового лагеря в Штайре и вернулся в Вену, чтобы ей не пришлось ехать в Польшу одной.

Этот рассказ вдохновил меня. «Поехали в Польшу вдвоем, – предложила я Пепи. – По крайней мере, будем там вместе».

Он не согласился, но успешно угрожал этим своей матери. «Эдит нужно где-то жить, – возмущался он. – Если ты нам не поможешь, я уеду на восток вместе с ней».

Это встревожило Анну, и она отдала сыну ключ от квартиры в том же доме, хозяин которой был в отъезде. Несколько ночей я провела там. Там нельзя было ни мыться, ни ходить в туалет, ни включать свет: соседи могли подумать, что кто-то вломился в дом, и вызвали бы полицию. Кажется, я там даже ни разу не раздевалась. Анна заходила по утрам, оглядывалась, нет ли кого рядом, выпихивала меня на улицу и говорила: «Иди. Шевелись».

У меня не было сил.

Я была сущей развалиной. Я бродила по городу, сходя с ума от беспокойства. Где мне сегодня ночевать? Где моя мама? Найду ли я ее в Польше, если поеду туда? Где мне сегодня ночевать? Ничего вокруг не видя, я чуть не попала под велосипед какого-то парня. Он резко вывернул руль, чтобы меня не сбить.

«Эй, ты что, спишь?!»

«Извините».

Он улыбнулся. Помню, что он был в шортах, невысокий и жилистый. «Ну, обошлось и слава Богу, – пожал он плечами, – однако за спасение жизни ты мне должна небольшую прогулку». Я до смерти его боялась, хотя он этого не замечал, а спокойно болтал себе дальше: «Чертовы нацисты испортили Вену – понаставили контрольных пунктов, заграждений и так далее. Как по мне, лучше бы фон Шушниг остался, но если ты скажешь, что я это говорил, я буду все отрицать. Да ладно тебе, пойдем где-нибудь посидим, как ты на это смотришь?»

«Спасибо, мне нужно идти… Большое спасибо…»

«Да ладно, ну полчасика…»

«Нет, честно…»

У него был обиженный и немного возмущенный вид. Это очень меня напугало, и я согласилась с ним посидеть. Он все говорил и говорил, но через какое-то время все-таки отпустил меня на волю.

«Вот тебе кое-что, будешь меня вспоминать», – сказал он и дал мне маленькую медаль святого Антония.

Я чуть не заплакала. «Ну что ты, не надо так реагировать, я же не замуж тебя зову, это просто на память и на удачу…»

Эту медальку я сохранила. Она со мной и сейчас.

Чтобы помыться, я ходила в женский день в Амалиенбад, общественную баню в переулках у Фаворитенштрассе в Десятом районе. В этой части города жили в основном рабочие, так что узнать меня было некому. Бани были далеко от центра и выручали тех, у кого дома были туалеты, но не было ванн.

У дверей не было охраны. Не было даже табличек с предупреждением, что евреям вход воспрещен. Никто не требовал предъявить документы.

Я помылась, намылила и сполоснула волосы и решила посидеть в парилке. Я так расслабилась, что даже задремала.

Неожиданно кто-то взял меня за плечо. Я вскочила и закричала.

«Тс-с-с. Это я. Узнала?» – передо мной стояла, улыбаясь, высокая, крупная девушка в очках.

Это была Лили Крамер, главная интеллектуалка Ашерслебенского трудового лагеря. Я без конца ее обнимала. Лили рассказала, что ее отец уехал в Новую Зеландию, а она сама жила у гувернантки, которая когда-то ее воспитывала. Они обосновались в этом районе.

«Как ты все это выдерживаешь?» – спросила я.

Я ожидала от нее обычного цинизма, а получила цитату из Шиллера. «Вы слишком низко ставили людей, – продекламировала она слова маркиза Поза – когда-то она играла эту роль в Доне Карлосе, – они дремоты долгой свергнут узы, потребуют своих священных прав. Я в это верю, Эдит. Я верю, что весь мир восстанет против этого тирана Гитлера, и он отправится в ад».

Я до сих пор не знаю, пережила ли Лили войну. Однако должна признаться, что тогда я ее оптимизма не разделяла.

«Найди мне комнату», – потребовала я тем вечером у Пепи.

«Невозможно», – ответил он.

«У тебя прекрасные связи, к тебе идут все, кому нужно вести официальную переписку, – и ты неспособен найти комнату для своей девушки?»

«Почему ты не осталась в Хайнбурге? Жила бы у них, но надо было…»

«Я не могла слушать эти нацистские бредни! Моя мать голодает где-то в польском гетто! Мои друзья – я не знаю, где они, возможно, многие, не приведи Господь, уже мертвы! Мина, Труде, Берта, Люси, Аннелиза, фрау Крон, Кэте…»

«Тихо, тихо, мой мышонок, не плачь».

«Скажи матери, пусть переезжает к своему мужу Хоферу в Иббс! Я хочу жить с тобой!»

«Она боится, что, если она переедет, меня найдут! – сказал он. – Ты не знаешь, каково мне здесь было. Я не могу работать, потому что я еврей. Но стоит мне показаться на улице, как меня из-за того, что я не работаю, принимают за дезертира. Я работал трубочистом – думал, смогу прятаться в дымоходах, да и лицо будет в саже – но меня все равно узнали, и снова пришлось прятаться. Я учился переплетному делу, но все эти художественные штуки – совершенно не мое. Я боюсь выходить на улицу, потому что кто-нибудь может меня узнать и донести, что я все еще здесь, в Вене. Все боятся, Эдит. Ты не понимаешь, что значит быть связанным с такими, как ты – с теми, кого ищет Гестапо».

В лунном свете его лысеющая голова казалась бледной и какой-то нежной – он выглядел как ребенок, а не как мужчина. Мне было его жаль. Я совсем устала и отчаялась. Ради него я вернулась в Вену: сердце говорило мне, что, несмотря на письма, увидев меня, он снова меня полюбит, и мы будем вместе скрываться до конца войны. Как наивно было на это надеяться. Любовь Пепи Розенфельда была смыслом моей жизни, но нацисты ее разрушили. Пепи стал меня бояться.

Весь июль я бродила по Вене. Я заходила в кино, чтобы отдохнуть и посидеть в темноте. Как-то я ознакомилась с Wochenschau – видеозаписью – того, как евреев сгоняют в лагерь. «Эти люди – убийцы, – комментировал пленку звучный голос, – и убийцы наконец получают заслуженное наказание». Я выбежала из кинотеатра. Свет улицы ослепил меня. Я шла мимо трамвайных путей, когда кто-то удивленно окликнул меня: «Фройляйн Хан!»

«Нет, – сказала я. – Нет!»

Я даже не оглянулась, чтобы посмотреть, кто меня узнал. Я вскочила в трамвай и уехала неизвестно куда, безразлично куда, только подальше от знакомых людей.

Я постучалась к Юльчи. Она впустила меня, но расплакалась. «Эдит, здесь живет ребенок, – объясняла она. – Я подала на документы для него. А если к нам придут с проверкой и увидят, кто здесь живет? Прошу тебя, Эдит. Найди другое место».

Я снова ночевала в магазине Кристль. Несколько ночей я провела у господина Вайса, пожилого друга моей мамы. Я нашла отца Юльчи – когда-то этот франт посещал лучшие рестораны, жил весело и беспечно, хорошо зарабатывал. Теперь он отдавал огромные суммы за право ютиться в крохотной каморке. Он мне ничем помочь не мог.

Я постучалась в дверь к старой подруге, Эльфи Вестермайер. Открыла ее мать. Когда мы с Эльфи посещали социалистический кружок, она часто меня видела и хорошо знала.

«Здравствуйте, фрау Ве…»

«Марш отсюда».

«Я хотела поговорить с Эльфи».

«Уходи».

«Буквально несколько минут…»

«Если ты еще раз сюда придешь, я вызову полицию».

Она захлопнула дверь. Я убежала.

За отделом продовольствия, где Лизель Бруст выдавала людям карточки, я встретила Эрми Шварц – девушку, с которой мы вместе приехали из Ашерслебена.

«Я так больше не могу, – плакала она. – Я никому не нужна. Все боятся. Я сама боюсь кому-нибудь навредить. Завтра я пойду в школу. Может, в Польше будет лучше».

Я залезла в трамвай и села к окну. Меня охватило отчаяние. Я заплакала и не могла остановиться. Желая утешить, ко мне подсаживались добрые австрийцы. «Бедняжка. Наверное, ее жених погиб на войне», – сочувственно говорили они.

С момента, когда я ушла в подполье, прошло почти полтора месяца. Я истощила все доступные запасы чужой доброты. Нет, ее бы проявляли и дальше, но я не могла больше подставлять под удар своих благодетелей. Мне было негде жить, и у меня не было работы. Я чувствовала, что скоро сдамся, как сдалась Эрми. Я решила в последний раз выпить кофе вместе с фрау Доктор, поблагодарить ее за помощь, попрощаться – и ехать на восток.

«Я зашла попрощаться», – объяснила я.

Без лишних слов фрау Доктор подняла трубку телефона.

«Ханзль, – сказала она. – У меня тут девушка без документов. Сможешь ей помочь?»

Очевидно, ответ был утвердительный: она сказала мне сейчас же идти в Четвертый район, на Фляйшмангассе 9. «На месте, – напутствовала она меня, – рассказывай чистую правду». Я сразу отправилась туда.

Табличка на двери гласила: «ЙОХАНН ПЛАТТНЕР, SIPPEN-FORSCHER, УПРАВЛЕНИЕ ПО РАСОВЫМ ВОПРОСАМ».

В те дни, чтобы доказать, что все в семье на три поколения назад были арийцами, каждому требовался Sippenbuch, реестр, где указывалось полное генеалогическое древо с обеих сторон семьи. Для оформления этого документа нужно было обратиться к человеку, занимающемуся расовыми вопросами – тогда их называли Sippenforscher. Так вот куда меня послала фрау Доктор.

«Боже, меня предали», – пронеслось у меня в голове. Но меня ободрил голос Мины: «Иди к тетушке. Ей можно доверять».

Сыновья Платтнера проводили меня в кабинет. При виде этого человека в коричневой нацистской форме со свастикой на рукаве мое сердце сжалось.

«Вам повезло застать меня дома, – сказал он. – Завтра я возвращаюсь в Северную Африку. Что ж. Рассказывайте, что у вас случилось».

Обратного пути не было. Я рассказала ему абсолютно все.

«У вас есть надежные друзья-арийцы?»

«Да».

«Найдите женщину, похожую на вас, с тем же цветом глаз и волос и примерно того же возраста. Пусть она пойдет в отдел продовольствия и сообщит, что собирается поехать отдохнуть. Ей выдадут сертификат на получение карточек по месту поездки. После этого выждите несколько дней, а потом пусть она идет в полицию и расскажет, что, когда отдыхала на Дунае, уронила сумочку со всеми документами и сертификатом в воду на самой глубине. Пропажу бумаг объясните именно так. Не врите о пожаре или о том, что документы испортила собака: в таком случае полиция потребует предъявить остатки. Вашу тайну скроет только река. В полиции вашей подруге выдадут копию документов. Вы внимательно меня слушаете, Эдит?»

«Да».

«После этого пусть ваша подруга отдаст вам оригинал продовольственной карточки, свидетельство о рождении и о крещении. Забрав документы, вы должны будете сразу уехать из Вены и жить где-нибудь в другом городе под чужим именем.

Ни в коем случае – запомните, ни в коем случае – не подавайте заявление на Kleiderkarte, карточку, по которой немцев снабжают одеждой. Для них существует национальный регистр. Власти сразу узнают, что где-то в рейхе кто-то с тем же именем уже запрашивал эту карточку.

Купите Streckenkarte – сезонный железнодорожный билет. На нем будет ваша фотография. Используйте его как удостоверение личности.

Вместе с документами вашей подруги этого будет достаточно».

«Да, сэр, – выдохнула я. – Спасибо, сэр».

«Еще один момент, – добавил он. – Как вы могли заметить, рейху не хватает рабочей силы. Очень скоро все женщины обязаны будут зарегистрироваться на бирже труда. Это опасно, так как ваша подруга тоже должна зарегистрироваться. Поэтому вы должны будете работать на Красный крест. Это единственная организация, работники которой не обязаны будут регистрироваться».

Он отвернулся. Наша беседа закончилась. Я еще ни разу в жизни никого не слушала с таким всепоглощающим вниманием.

Я запомнила каждое слово.

Он не пожелал мне удачи и не потребовал денег. Он даже не попрощался. Больше мы не виделись.

Он спас мою жизнь.

Пепи договорился о встрече с Кристль и за меня передал ей слова Платтнера. Кристль не задумалась ни на секунду.

«Конечно, ты получишь мои документы, – сказала она. – Я завтра подам заявление на выходную карточку».

И все.

Вы хорошо себе представляете, что бы случилось с Кристль Деннер, если бы об этом кто-то узнал? Ее бы отправили в концлагерь, а возможно, и убили бы. Запомните это. И запомните, как легко она согласилась. Она не сомневалась и ничего не боялась.

Фрау Нидераль пригласила меня на ужин в компании нескольких учителей и нацистских чиновников – в основном тех, кто занимался распределением продовольственных карточек. Она перевела тему разговора на карточки, чтобы я из первых уст услышала о том, как работает вся эта система, и поняла все ее особенности.

Кристль немного загорела на террасе дома, чтобы в ее поездку на реку можно было поверить. По ее носу рассыпались точечки веснушек. 30 июля 1942 года она сообщила в полицию об утере документов во время лодочной прогулки. Ей тут же выдали копии. Конечно, офицер пригласил ее на кофе, а она согласилась, и, конечно, он хотел встретиться снова, но Кристль наврала ему о смелом моряке, о смелом докторе, уехавшем спасать Африку от эпидемий, или о каком-нибудь новом героическом женихе.

Кристль отдала мне оригиналы документов – свидетельство о рождении и о крещении и продовольственную карточку. Потом они с Эльзой уехали к отцу в Оснабрюк. Я должна была как можно скорее покинуть Вену, но я не знала, куда отправиться. Я мало знала о Германии: я успела побывать только в маленьких городках вроде Ашерслебена и Остербурга. Я так боялась, что ровно ничего не могла решить.

Я пошла в кино, чтобы немного подумать.

В тот день показывали запись, где Геббельс открывал мюнхенскую «Великую выставку немецкого искусства». Открытие проходило в совершенно новом, грузном, приземистом и невыносимо уродливом здании, которое очень нравилось Гитлеру. Здание называлось «Дом Немецкого Искусства», Das Haus der Deutschen Kunst. Картины сопровождались громкой военной музыкой. Среди прочих я помню жуткую картину, изображающую Русский фронт: немецкие солдаты ползли по бескрайним степям прямо в пламя и ужас битвы. Помню бюст Гитлера, созданный Пагельсом в стиле, так любимом нацистами: мягкость человеческого лица в такой скульптуре замещалась жестокостью и яростной целеустремленностью. Помню созданный Эрнстом Краузе групповой портрет роты «Ляйбштандарте Адольф Гитлер»: на нем самые ненавидимые люди Европы, держатели почетных нацистских наград, были красивы, как киноактеры. Художник сделал из них славных героев и борцов за правое дело. Помню «Судью» – один из страшных рельефов Арно Брекера. Брекер вылепил грозного немца-мстителя, готового вытащить меч.

А еще… а еще там были две мраморные статуи: «Мать и Дитя» Йозефа Торака – женщина, кормящая грудью ребенка – и Die Woge, «Волна» Фрица Климша. Последняя изображала лежащую женщину. Опираясь на одну руку, другую женщина положила на согнутое колено.

Когда я увидела эту статую, во мне что-то переменилось. Как описать случившееся? Это было какое-то прозрение. Волна накрыла меня. Статуя заговорила. «Komm, Edith, komm zu mir». Волна говорила голосом моей матери, и в голосе ее была любовь, доброта, безопасность и благословение. Конечно, это была иллюзия, но, честное слово, так оно и было – и это случилось в самые страшные и темные для меня времена, в момент, когда я вот-вот должна была стать другим человеком. Эта белая мраморная статуя обещала мне мир, свободу и жизнь. Мне казалось, что она вот-вот, обернувшись теплой и живой плотью, сойдет с экрана, обнимет меня и скажет, что все будет хорошо.

«Я поеду в Мюнхен», – объявила я фрау Доктор.

Я еще никогда и ни в чем не была так уверена.

Я купила мюнхенскую газету, «Mnchner Nachrichten». В разделе аренды я нашла объявление, в котором какая-то женщина предлагала комнату под Мюнхеном, в Дайзенхофене, за услуги швеи. «Это идеально, – подумала я. – Это знак, что я все решила правильно».

Фрау Доктор продала мамину мутоновую шубу и передала мне деньги. Я оставила у нее все украшения – конечно, это была не попытка отплатить за ее услуги (никому из нас это и в голову бы не пришло) – просто я надеялась, что фрау Доктор сумеет их сохранить. Я крепко обняла ее и от всего сердца благословила.

Зайдя к Юльчи, я забрала чемодан с шестью платьями, обувью и ночными рубашками, которые оставила для меня мама. Я поцеловала свою бедную сестру. Она жалела меня, а я – ее. Я расцеловала и малыша Отти.

Я пошла к Пепи. Дома была только Анна. Она очень обрадовалась тому, что я наконец уезжаю, и долго рассказывала о том, как ее племянница буквально утром уехала отдыхать по программе «Сила через радость» и как она, Анна, уложила ей с собой сосисок и пирогов. Пепи все не приходил. Мне Анна не предложила даже бутерброда.

Наконец он пришел с подарком. Это был собственноручно переплетенный сборник стихов Гете. Пепи приладил к книге не совсем аккуратную синюю обложку. Где-то в глубине переплета он спрятал мои настоящие документы, подтверждающие, что я Эдит Хан, еврейка и жительница Вены. Туда же он положил мои бумаги с последнего экзамена и справку об академической успеваемости.

«Может, когда-нибудь они тебе пригодятся, – прошептал он. – Сможешь всем доказать, что в прошлой жизни была замечательным юристом».

Он проводил меня на вокзал и усадил в нужный поезд. Пепи не стал целовать меня на прощание. Время поцелуев прошло.

В эту поездку тоже обошлось без полицейской проверки документов – их называли razzia. Мне просто повезло: по пути из трудового лагеря меня могли арестовать за отсутствие звезды, по пути в Хайнбург – за сам факт нахождения в поезде, но мне повезло, и поезд не обыскивали. Не было обыска и в тот первый раз, когда при мне были документы с именем Кристины Марии Маргарете Деннер, двадцатилетней христианки и арийки. Всю ночь я ехала в купе с другими людьми, сгорбившись и прикрываясь плащом, чтобы меня, кем бы я тогда ни была, никто не заметил.

В ту ужасную поездку я наконец проглотила горькую, отравленную пилюлю нелюбви Пепи. Я убила ту личность, с которой родилась, и из бабочки вновь превратилась в гусеницу. Той ночью я научилась молчать и скрываться в тени.

Утром на вокзале меня окружила толпа здоровых, сытых, розовощеких немцев. Повсюду были портреты Гитлера и нашивки со свастиками. На крышах реяли красно-черно-белые флаги, играли марши. Вокруг было много смеющихся женщин и уверенных, гордых мужчин. В Мюнхене можно было купить любые цветы, любые вина, любые деликатесы. Там жили счастливые, довольные люди.

«Теперь я как Данте, – подумалось мне. – Я иду сквозь Ад, но не горю в огне».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.