Марк Гроссман СЕСТРА НАША — СИБИРЬ

Марк Гроссман

СЕСТРА НАША — СИБИРЬ

Рис. Н. Кудричева

Под вертолетом плывут реки, короткие, малые реки, и я с трудом запоминаю их названия. Туртас, Носка, Мангем-Ега, Лайма, Алымка, Кеум, Куть-Ях… С высоты кажется, что земля под нами гладка и спокойна, но речки крутятся и мечутся по ней, будто длиннотелые соболи, за которыми вплотную идет погоня.

Век живи — век учись. Мне думалось, что я вполне прилично знаю нашу землю и за ее пределами тоже кое-что повидал. Но вот, оказывается, под боком у себя, в тысяче верст от Урала, распростерты тайга и равнины, похожие на иные миры, на небыль отдаленных планет.

Представьте себе их: до горизонта — болота, тайга, реки, болота. И еще какие-то странные осколки воды, отбивающие поток солнца прямо в иллюминаторы, в наши глаза.

Но позвольте мне вернуться к началу событий, ибо, стараясь привлечь ваше внимание, забежал я вперед и начал с середины. Наш писательский союз и еще союзы пяти стран Европы прислали сюда, на запад Сибири, своих людей, чтоб шел по земле Тюменщины веселый и дружелюбный праздник доброго слова.

В Тюмени, едва выбравшись из поездов, из лайнеров, из машин, поспешили мы на проспекты столицы этого огромного, удивительного и трудного края.

Я впервые приехал сюда, и хотелось сравнить облик Тюмени, придуманный загодя, с реальной жизнью ее улиц и людей. Она родилась 29 июля 1586 года там, где в Туру падают воды мутноватой Тюменки, на так называемом «Тюменском волоке», кусочке длинного торгового пути из Азии в Европу.

Здесь, на стрелке высокого мыса между обеими реками, где время погребло в своем потоке стены и караульные башни былой крепости, положили мы цветы к подножию монументов Владимиру Ильичу и защитникам Отечества в минувшей Великой войне.

Отсюда начали гости свой путь по улице Республики, бывшей Царской, где в обычное многоэтажие домов вкраплены старинные купеческие жилища.

Когда-то, много лет назад, по этой улице, по Царской улице жандармской России, шли на север и восток люди, ненавидевшие деспотизм и поднявшие на него руку. За полвека с небольшим, с 1823 по 1889 год, прошло через первый русский город Сибири — только через один город! — восемьсот тысяч арестантов, ссыльных политических и членов их семей. Воистину, нескончаемый поток благородства и самопожертвования!

Изрядно устав на долгих улицах, мы пришли наконец в областной комитет партии.

Нас познакомили с жизнью древней земли, открытой заново, рассказали об океане нефти и газа там, в тайге и болотах, об удивительных делах ее людей.

Мы привыкли в своей стране к огромным масштабам и цифрам. Но Западная Сибирь потрясает даже по нашим меркам. Тюменщина без малого полтора миллиона квадратных километров, самая большая область страны. На ее просторах можно уместить половину Западной Европы — Англию, Францию, Италию и еще многие государства поменьше.

Здесь все огромно — тундра и болота, расстояния и тучи гнуса. Служебная командировка из центра области до окружного Салехарда — 1 200 с лишним верст. И это отнюдь не самое большое расстояние в краю, что раскинулся от Ледовитого океана до степей Казахстана и от восточных склонов Урала до Приенисейской тайги. Но возьмите в расчет и то, что это не просто километры, а Сибирское Заполярье, вечная мерзлота и полярные ночи, гиблое бездорожье болот. Это 25 000 больших и малых рек, десятки тысяч безымянных озер, 40 000 000 гектаров тайги, торфяники и переувлажненные земли. И оттого был этот край приговорен царями для ссылок и каторги, и змеились меж болот и урманов бесконечные дороги опальных, «виноватых» людей. Полководец России и любимец Петра Александр Данилович Меншиков, беспощадный писатель и революционер Александр Николаевич Радищев, великий писатель «маленьких людей» Федор Михайлович Достоевский, украинский поэт и бунтарь Павел Арсеньевич Грабовский, декабристы, писатели, большевики — сколько их прошло по этому тяжелому пути гнева и горя!

Губернаторы и кнутобойцы, презренные холопы царей правили без пощады, гноили людей, оставляя им голод и молчаливую дрожь прозябания. Жадные безмерно чиновники ухмылялись: «Жить в Сибири холодно, да служить тепло», — и выколачивали свои рубли и полтины из тощих кошельков нищеты. Однажды сам тобольский губернатор отважился доложить царю о всеобщей, повальной безграмотности обывателей губернии. Александр III начертал на том донесении злобно и ядовито: «И слава богу!».

Прошли годы, и отшумели здесь революции. Вместе со всем Отечеством переделывали свою землю и обустраивали ее сибиряки от Тюмени до развалин «златокипящей» Мангазеи, отвоевывали помалу пространство у торфяников и болот. Но понадобилась еще треть века, чтобы запестрели газеты всего мира статьями с великим множеством восклицательных знаков о неслыханно богатой, невиданной земле Севера — «Стране Тюмении».

Нет, нефть и газ не были здесь счастливой случайностью, легкой находкой. Железная воля партии, тяжкий труд землепроходцев, могучее вдохновение масс родили «Феномен века», или «Открытие века», или «Энергетический гигант № 1».

Проваливаясь в топях, отбиваясь чуть ли не кулаками от несметных туч гнуса и слепней, вгрызаясь в твердь и пучину лопатами и буровыми, снося порой насмешки тех, кто кричал: «Бросьте, ничего там нет!» — шла разведка великой страны по былым дорогам каторги и ссылки. Шла, веря в сказочные богатства за горизонтом. Веровал в эту землю Михайло Васильевич Ломоносов: «Российское могущество прирастать будет Сибирью».

Изнывая в Илимском остроге, в 1791 году Радищев писал: «Что за богатый край сия Сибирь, что за мощный край!» Эти слова общеизвестные, равно как и сведения об ученых, утверждавших: на севере Тюмени должны быть нефть и газ, только не следует пожалеть усилий для поиска. Но кроме тех ученых были еще академики и профессора, кандидаты разных наук, печатно и устно уверявшие: «Полноте! В этой гнилой земле нет ничего, и зря швыряете вы народные деньги и силы людские, и предаетесь надеждам, пустота которых очевидна, как божий день! Бросьте!»

И была великая сшибка мнений, война теорий и прогнозов. Стояли на своем академик Иван Михайлович Губкин, чье «Учение о нефти» было как маяк для разведки, и верили его верой в свою землю легендарные геологи Эрвье, Ровнин, Урусов и сотни людей еще, которым при жизни надо бы поставить памятники.

Иван Павлович Бардин, вице-президент Академии наук СССР, решительнейше настаивал на геологоразведочных работах в Западной Сибири и всем своим авторитетом ученого утверждал: там нефть!

…Пока я записывал в кабинете секретаря обкома партии цифры и выкладки, поднялся с места суровый на вид человек, не утративший юношеской стройности в своем далеко не молодом возрасте, Юрий Георгиевич Эрвье, и стал говорить суховато, без жестов, излагая факты и выводы из них.

Мы откровенно и с чрезвычайной симпатией разглядывали его, ибо это был неистовый Эрвье, человек, которого сейчас отлично знает всякий, кто хоть краем уха слышал что-нибудь о поразительном «феномене века». Награжденный высшими наградами Советского Союза, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, он много лет назад начинал с «нулевой отметки», и его судьба — прекрасная иллюстрация к тому, что такое упорство, помноженное на знания.

Неделю назад, собираясь в Тюмень, я попросил в библиотеке всю наличную литературу о крае, в который собирался ехать. Чуть не в каждой книге говорилось об Эрвье — и из этих кусочков можно было составить себе представление о знаменитом геологе. Сто лет, назад семья Эрвье покинула Францию и перебралась в Россию. За этот век она не заработала ни орденов, ни денег — и юноша начинал грузчиком на хлопкоочистительном заводе. Он делал всякую работу, пока судьба не свела его счастливо с геологами. Потом были годы кочевок, долгие годы учения, диплом инженера, война.

Я особо отметил: Эрвье три года искал нефть в окрестностях Челябинска. И нашел ее — представьте себе! — впрочем, маленькую, не оправдавшую надежд и затрат на поиски.

Семнадцать лет назад он перебрался в Тюмень и вскоре возглавил геологическое управление, которому было суждено потрясти мир масштабами и характером открытий.

Я уже поминал: это была не гладкая дорога. Были неверие и скепсис иных авторитетов, был гнус — страшное бедствие болот, были годы тягот впустую. Но наступил в конце концов день, когда, будто громовой салют победы, ударил в небо Сибири самый первый, самый счастливый фонтан природного газа! Это случилось 23 сентября 1953 года, в районе поселка Березово, того самого селения, где закончил свои дни в ссылке соратник Петра Великого Александр Данилович Меншиков.

А еще через семь лет на берегах реки Мулымья, близ таежного сельца Шаим зафонтанировала нефтью скважина № 6, и мастер Семен Никитич Урусов поначалу онемел от радости, а потом были и смех, и «ура», и невольные слезы счастья…

Мы вышли из обкома в приподнятом настроении, немного, пожалуй, уставшие от обилия цифр и выкладок.

Вечером в концертном зале областной филармонии были открыты торжественно Десять дней советской литературы на Тюменщине. Писатели 11 союзных и 8 автономных республик, литераторы пяти социалистических стран Европы поднялись на сцену.

Читал свои знаменитые песни Илья Френкель; знакомили слушателей с новыми стихами московский поэт Виктор Боков и поэтесса-фронтовичка Юлия Друнина; сменяли друг друга на трибуне рижанин Петр Петерсон, ленинградец Вячеслав Кузнецов, Михаил Квливидзе, Раиса Ахматова, Григорий Виеру, зарубежные гости.

Было множество записок, были песни под гитару, — представьте себе! — и были шутки, дружелюбные очень в дружеском нашем многоязыком кругу.

В древней столице Сибири

Вскоре после начала праздника с тюменского аэродрома поднялись три вместительных самолета и взяли курс на северо-восток. Через тридцать пять минут машины одна за другой опустились на летное поле тобольского аэропорта. И была радость встреч с горожанами, с белокаменным Кремлем, с Иртышом и Тоболом.

У этих берегов четыре века назад стоял с дружиной Ермак, отсюда атаман пошел на Кучума и разбил его. Неподалеку от этих высот он попал в засаду и утонул в Иртыше. Не оттого ли герб Тобольска, основанного в 1587 году, нес на себе золотую пирамиду, украшенную знаменами, барабанами и алебардами. А синий фон герба — это Иртыш, Тобол и, может быть, синее небо над ними.

Здесь, в Тобольской губернии, с 1829 по 1856 год томились в ссылке тридцать шесть декабристов, до того погребенные заживо на каторжных рудниках Забайкалья.

В первый же день в Тобольске мы бродили по Завальному кладбищу, где похоронены Вильгельм Кюхельбекер, мятежный поэт и лицейский друг Александра Сергеевича Пушкина, где последний покой декабристов Вольфа, Муравьева, Баратынского, где бережно охраняется могила славного сына Украины поэта-революционера Павла Грабовского, завещавшего похоронить себя рядом с вечным приютом героев Сенатской площади.

Потом мы поспешили к памятнику, под которым прах великого тоболяка, автора бессмертной сказки «Конек-Горбунок» Петра Павловича Ершова. Стоя у скромного монумента, вспоминали трудную и горькую жизнь поэта, умершего в тягостной нищете. «Конек-Горбунок» — книга, от которой были в восторге Пушкин и Жуковский, произведение, которое от мала до велика знала вся читающая Россия, сказка, переведенная на десятки языков, от японского до английского и испанского включительно, — так и не смогла вывезти своего создателя из бедности.

Вечером весь город переместился к стенам Тобольского Кремля, где над деревянным возвышением для гостей задумчиво и чуть удивленно смотрел с портрета на колокольню Софийского собора и на Прямской взвоз, и на Шведскую арку все тот же автор «Конька-Горбунка».

Три часа звучали здесь стихи о тоболяках и Сибири, о высокой дружбе людей, занятых трудом во имя всех, во имя детей своих и потомков. Превосходные стихи читали об этой земле Марк Лисянский, Илья Фоняков, Раиса Ахматова. Как всегда, живо и энергично выступал Виктор Боков, трогали душу талантливые строки Марка Соболя, Юлии Друниной, зарубежных наших гостей Милослава Стингла, Анны Бедэ.

На многих языках звучали в тот вечер слова «Сибирь», «Тобольск», «Конек-Горбунок», «Конче-Вихрогонче».

О счастливой судьбе «Конька-Горбунка» в Польше говорил на русском языке варшавянин Игорь Сикирицкий. Двадцать лет назад издательство «Ксенжка и Ведза» напечатало полный перевод сказки огромным для этой страны 100-тысячным тиражом. Тираж раскупили в две недели. С тех пор детище Ершова появлялось на книжных прилавках еще пять раз. Сейчас готовится седьмое издание. Польские дети неоднократно радовались «Коньку-Горбунку» в кукольных театрах, вместе со своими детьми миллионы поляков видели сказку по телевидению. «Коник-Горбусек» отлично переведен (мы слышали его в Тобольске в чтении автора и оцепили точность и музыку братского стиха) и снабжен мастерскими рисунками известного польского художника Яна Шанцера.

Пока выступали поэты и прозаики, драматурги и переводчики, дети, пользуясь преимуществами своего возраста, пробирались на эстраду. У каждого мальчишки, у каждой девчонки были великие кипы книг. Требовались автографы и дарственные надписи, и мы не выпускали из пальцев ручек и карандашей в продолжение всего вечера.

На Север!

Утром писатели были разделены на шесть бригад, у каждой — свой маршрут и свои задачи.

Наш маршрут был назван «Трассой мужества», ибо его путь лежал в глубь болот и тайги, к строителям железной дороги Тюмень — Сургут.

Разрешите мне познакомить вас с писателями, которые стали мне товарищами на длинном пути по тайге и болотам Севера.

Бригадиром у нас был выбран совсем молодой на вид, ленинградский поэт Вячеслав Николаевич Кузнецов. Он многое успел повидать в жизни, завершил учение в военно-воздушной академии, служил на Крайнем Севере, издал несколько книг стихов, стал лауреатом литературной премии имени Александра Фадеева. Что бы ни случилось в пути, Вячеслав Николаевич постоянно был ровен, вежлив, общителен.

Старше всех в группе был Алесь Евгеньевич Кучар, драматург из Минска. Выступая перед читателями, он быстро устанавливал с ними контакт. Сибиряки отлично знали его фильмы «Часы остановились в полночь», «Красные листья» и некоторые другие.

С Яковом Терентьевичем Вохменцевым и Венедиктом Тимофеевичем Станцевым я, полагаю, могу вас не знакомить: они уральцы, авторы многих книг — и земляки должны их знать.

Замыкали бригаду, по праву хозяев, тюменцы — два Николая — Кожевников и Смирнов, являвшие собой полную противоположность. Николай Павлович Кожевников, автор романов «Дороге нет конца», «Гибель дракона», «Веселая улица», был неистощим на выдумки, умел оглушительно смеяться чужим и своим шуткам, и совершенно не терпел тишины. Николай Смирнов, молодой человек богатырского роста, не в пример своему тезке, постоянно хранил молчание, то и дело что-то заносил в записную книжку и на все попытки запечатлеть его на снимках отвечал одной и той же фразой: «Я фотографироваться не люблю». Смирнов отлично знал трассу, так как работал лесорубом и путейцем в Мазурове, монтажником в пятнадцатом мостоотряде и на Салыме. Раиса Ивановна Лыкосова, как мне кажется, только начинала свой литературный путь, была сдержанна и неохотно вступала в разговоры.

Но прежде чем отправиться в аэропорт, мы дважды встретились со строителями этой дороги неподалеку от Тобольска.

Сначала это был Горем-38, головной ремонтно-восстановительный поезд. Тридцать восьмой перебазировался сюда из Челябинска, и мне вдвойне было приятно встретиться с его людьми. Он строил знаменитые пути Абакан — Тайшет.

Я подошел к бригадиру отделочников Ивану Семеновичу Мариненкову. Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета РСФСР Мариненков был общителен и прост и с удовольствием рассказал о самых последних событиях на сдаточном участке железной дороги Тюмень — Тобольск.

Потом автобус повез нас в ближнюю тайгу, где стоял в четыре линии палаточный городок харьковских студентов. В походной столовке под навесом шла наша встреча.

Строительный отряд «Авангард» оделил нас дорогим подарком: здоровенный парнище, весь мускулы, бодрость, загар, поднес нашему бригадиру большую тетрадь в берестяной обложке и под гул одобрения сказал следующее:

— Самое дорогое у студента — зачетная книжка, ежели она, конечно, без двоек и троек. Мы дарим вам зачетку, и пусть отныне всякий ваш экзамен, всякий зачет на трассе будут отмечены здесь.

И было действительно так, скажу, забегая вперед. Писали нам на том ватмане и оценки, и пожелания, и требования — в прозе и даже, представьте себе, в стихах.

Первую отметку в нашем табеле поставили летчики. Ибо на следующий день утром мы поплыли по Иртышу в тобольский аэропорт и, выйдя из катера, увидели на летном поле не очень молодой уже вертолет «МИ-8» № 22164, а возле него четверку экипажа — сказочные молодцы, один к одному.

Мы летели на небольшой для аэроплана высоте. И это позволяло нам разглядывать тайгу, немеряные версты болот, утыканных стволами мертвых берез.

Миновав реку Туртас и подлетев к Демьянке, там, где она впадает в Иртыш, вертолет описал широкую дугу — и вдруг пошло на нас, снизу верх, домами, машинами, трубами, людьми древнее таежное село Демьянское. Здесь — мы, разумеется, это знали, — обосновался центр строительного участка, или, иначе говоря, потока стройки Самотлор — Альметьевск, нефтепровода, длиной в две тысячи с лишним верст.

…Прекрасное впечатление произвел на нас начальник потока Анатолий Давыдович Горн. Ему сорок с небольшим, но выглядел он совсем молодо в своей белоснежной рубашке. Красив, скромен и, по всему видать, любим суровым таежным народом. В пятьдесят втором году окончил он Московский политехнический институт и двенадцать лет без двух месяцев преподавал в Стерлитамакском педагогическом институте, в Башкирии.

В 1964 году потянуло 33-летнего педагога, только что вступившего в партию, поглядеть на казахстанскую целину. А уже через год увез он сводный студенческий отряд Стерлитамака на строительство газопровода Бухара — Урал. Двухмесячное задание его ребята выполнили… за восемь суток, чем немало удивили видавших виды целинников. Так была обретена вера в свои силы и в жизненный путь, где нет ни дорог, ни городов, ни особых развлечений, где все — дело твоих рук.

Затем были в жизни Горна Каракумы, Самотлор, и вот теперь — Демьянка, Черный Сор, Тугуньям, Вах…

В самом центре Демьянского я увидел трубы, огромные трубы, и могучие приспособления, с помощью которых их сгибали в нужных случаях. Я не мог отказать себе в радости похлопать их по крутым черным бокам и сказал: «Здравствуйте, земляки!» — ибо это была знаменитая работа моего Челябинского завода.

Потом до самого Сургута я встречал эти могучие стволы мирного наступления на Север, и мне было приятно и радостно оттого.

…Третье строительное управление, сооружавшее здесь нитку нефтепровода, разместилось неподалеку от села, в аккуратных походных домиках на колесах. Нас встречали молодые люди, могучие ребята и красивые девушки, еще более прекрасные потому, что в руках у них были хлеб-соль и кедровые шишки — знаки внимания к советским литераторам.

На домиках красовались яркие лозунги, добрые и трогательные: «Дни советской литературы — это праздник и писателя, и читателя», «Строители нефтепровода приветствуют советских писателей и поэтов» и еще что-то в том же духе гостеприимства матушки Сибири.

Вскоре хозяева уселись прямо на траву, закрылись кто чем мог от лучей палящего солнца и приготовились слушать гостей.

Мы читали стихи, рассказывали о своих краях, отвечали на вопросы час и еще полчаса, и еще столько же…

В конце концов поднялся с земли добрый молодец с лесенкой значков на лацкане форменного костюма (каждый год — новый значок: название ССО — студенческого строительного отряда и дата работы) и сказал, посмеиваясь в закрученные усишки:

— Братцы, писатели тоже не одним воздухом питаются! Пора им и перекусить что-нибудь, братцы!

И они потащили нас в вагон-столовую, где, кроме обычных блюд, стояли внушительные миски с вареной, жареной и заливной рыбой, и еще уха из нельмы, и еще какое-то блюдо, бог знает, как оно называется.

Здесь тоже пришлось читать стихи, главным образом о любви, разлуках и встречах, о природе, — так хотели хозяева.

В тот день мы облетели трассу стройки, пытались где-то сесть, но пилоты покачали головами: «Завязнем, недавно дожди прошли». Вскоре машина снова приземлилась в Демьянском, и мы отправились на нефтеперекачивающую станцию, чистенькую и тихую, хотя она и делает могучую работу. Сопровождал нас там главный инженер, временно начальствующий на станции, Владимир Александрович Пономарев, и мы все обратили внимание на его руки в белых шрамах ожогов.

— Нефть горела, пожар тушил, — ответил он неохотно на вопрос, и мы подумали, что минувшую беду этому совсем молоденькому человеку тяжко вспоминать.

На исходе дня наш «МИ-8», куда-то улетавший заправляться горючим, опустился рядом с вагончиками, пилот прицепил к дверям лесенку, и мы сердечно простились с молодежью стройки.

Машина тотчас стала набирать высоту, снова развернулась носом на север и пошла к Салыму.

«Салым» — в переводе значит «Медвежий угол», и нам казалось, что вот сейчас увидим мы с высоты крошечное походное поселение — вагончики, палатки, а то и дымки землянок, стиснутых тайгой и зыбунами болот.

Но пока не было видно никакого жилья, только медленно плыли под вертолетом ярко-зеленые с воздуха топи, кудрявились сплошные кроны деревьев да кое-где мелькал бельник — более или менее чистый березняк с примесью осины, пихты и кедра. Еще изредка попадали в поле зрения болики, как их тут называют, — переходной тип местности между лесами и болотами.

И совсем можно было бы поверить, что и впрямь эта земля — глушь, медвежий угол, трясина, если бы не рассекали ее с юга на север прямые, точно по линейке, просеки — трассы железной дороги и нефтепровода. Да и в небе мы были совсем не одиноки: в иллюминаторах то и дело мелькали самолеты разных очертаний и размеров, проплывали «МИ-8» и «МИ-6», тащившие на стальных тросах свою ежедневную поклажу.

Но вот авиатехник, сидевший вблизи пилотов на откидной скамеечке, ткнул пальцем вниз, и мы, по движению его губ, поняли: под нами Салым.

Сверху это был совсем обычный городок, похожий на десятки других поселений — ровные квадраты домов, улицы, по которым медленно ползли грузовики, два вертолета, приткнувшиеся к высокому берегу реки.

Однако, сойдя на землю, мы без труда убедились, что это все-таки не Демьянское, обжитое многими поколениями сибиряков. Дороги пучились огромными наростами грязи, успевшими подсохнуть после недавних дождей; вместо тротуаров шли вдоль бараков высокие скрипучие настилы; низины пахли болотом, и над ними на одной безостановочной, унылой ноте пел гнус.

Добродушные сибирские лайки, хвост калачиком, попадавшиеся на пути, деликатно обнюхивали нас и тут же равнодушно отворачивались; они давно привыкли к гостям.

В Салыме, как и везде, мы беседовали с людьми, прежде чем выступить самим. Неразговорчивые, в большинстве своем обросшие бородами строители подтверждали:

— Да, тайга — не продерешься, да случается, ступишь на галью, она вроде чистенького зеленого лужка, да и провалишься в ту обманную красоту, дай-то бог, если только по плечи. Да, и гнус, будь он проклят, тут прямо-таки нечеловеческий, комары, право слово, с добрую ворону!

Но при всем том было ясное понимание: надо же кому-то строить железку, как без нее, на одних самолетах да вертолетах тоже не очень накатаешься и влетят такие рейсы в немыслимо большие деньги!

Здесь был всякий народ — и серединная Русь, и уральцы, и харьковчане, и множество людей других областей и краев Союза, прибывших сюда во имя великой цели, ибо есть в нашем человеке ненасытная страсть оставить свой след на земле.

Перезнакомившись со многими из них, обменявшись с иными «адреском на всякий случай», отправились мы в клуб на крутом берегу небольшой извилистой речки. А потом хозяева потащили нас в тайгу, объясняли всякие приметы живого лесного мира, читали следы на земле и травах.

Небо нахмурилось, потемнело, опустилось на Салым, и пошел сеять дождичек-бусенец, а уже через минуту повалил с небес ливень неслыханной силы, и мы промокли и вымазались в грязи до последней степени. Экие тут дождищи непомерные! И с тревогой подумалось о людях, которые кладут насыпь и опускают рельсовые пакеты.

В Усть-Югане, куда мы на следующее утро прилетели, было чистое небо и сухо, будто на другом краю земли. Здесь тоже увидели дощатые тротуары на уровне пояса, а то и груди, тоже прогуливались по обшарпанным доскам беззвучные сибирские лайки, но сильно замечалась и разница: усть-юганцы не желали мириться с грязью улиц, были дороги посыпаны песочком; в магазинах торговали полушубками и шведскими свитерами, мясом и рыбой.

В столовой, куда нас пригласили, переливалось багровыми, голубыми, зелеными цветами невиданное сияние. Я полагаю, ресторан любого класса мог позавидовать убранству этой рабочей столовой. Все стены были украшены деревом редких пород, чеканкой, лесными русалками и зверьем, собственной местной работы. Чеканные толстяки, отдуваясь после обильных блюд, вызывали желание последовать их примеру, и мы не заставили хозяев долго себя уговаривать…

Тотчас после обеда руководители строительно-монтажного поезда № 384 предложили нам поглядеть на их труды, и бригада отправилась на Большой Балык, облетела обе Оби.

Между Усть-Юганом и Сургутом река делится на коренную Обь и ее притоку — Юганскую Обь. Сверху хорошо видна огромная панорама строительства. Обь, кое-где достигающая трехкилометровой ширины, течет медленно и величаво. В разливы она затопляет под собой пойму на 30—40 верст, и даже непосвященные могут догадаться, как сложно здесь строить мосты и мостики.

Под нами проплыли две гигантские стройки — мосты через коренную реку и ее протоку, и еще сорок семь мостиков через речушки и озера.

Вечером того же дня в клуб Усть-Югана набился весь свободный народ поселка и люди с трассы, и мы три часа честно отрабатывали хлеб, которым нас угостили хозяева. Записки получали дружелюбные, вполне приятные — всех нас просили, даже требовали написать что-нибудь дельное о о «Трассе мужества».

А еще позже, уже в начале ночи, были новые встречи, без столов, накрытых красным бархатом, без полевых букетов и подарков на память, но тем не менее шумные, дружеские, где звучали наизусть и Шолохов, и Твардовский, и думал нелегкую думу Ермак, и были песни о Стране Тюмени, о ее славном настоящем и прекрасном будущем…

* * *

Из Усть-Югана в Юганскую Обь мы добирались на грузовой дрезине. Весь путь, по которому ехали, был песок, намытый из соседних озер и речек. Рядом с трассой змеились трубы, и наносы качали пульпу, засыпая песком ближайшие болотца и низинки.

Это была удивительная поездка: кряквы спокойно кормились на мелкой воде, и лоси стояли у опушек, задумчиво смотря нам вслед и покачивая горбатыми мордами.

Станция Юганская Обь тоже вся покоилась на белом намытом песке, и казалось, что даже дома поселка хозяйски потерты песком — такие они были симпатичные и чистенькие на вид…

Я пришел в спортивный зал, где намечалась встреча, раньше товарищей и застал здесь многих строителей.

Они хотели знать все — и как пишутся книги, и какой у нас заработок, и отчего проиграл Спасский, и какие у меня есть книги, кроме «Птицы-радости», которую они приобрели в местном магазине.

Потом подоспели мои товарищи, и Вячеслав Кузнецов, весело улыбаясь, взял бразды правления в свои руки.

— Дорогие друзья! — сказал бригадир. — На все вопросы будут ответы, и давайте, пожалуйста, по порядку…

И мы снова читали стихи, кусочки из прозы, рассказывали о трубном заводе и партизанах Белоруссии, и отвечали, отвечали на вопросы.

Потом нас проводили к вертолету, нагрузили цветами, и наш безотказный «МИ» поднял последний раз бригаду в воздух…

Нам предстояло лететь в Сургут, последний пункт трассы, откуда в Тюмень мы уже должны будем вернуться самолетом.

В городе „Рыбное место“

На языке народа ханты Сургут — «Рыбное место». Но уже давно не осетр сибирский и не трехпудовая нельма, не щука и не язь составляют великую славу городка. Сургут — столица нефти, центр огромного нефтеносного района.

Здесь хорошо видны пласты веков, город будет скоро отмечать свое четырехсотлетие. Старинные рубленые дома и садочки при них, гроздья рыбацких лодок, от которых сладко пахнет смолой, и не зачерствевшие еще рыбки на куканах мальчишек, и рядом — дома, взметенные в небо, кафе, каждое на свой лад, клубы, обилие магазинов, бетонное шоссе.

На добрую сотню верст по тайге и болотам простерлась гладкая, как взлетная полоса, бетонка, и мелькали за окнами веселые вывески и указатели: «Поселок Лунный», кафе «Три карася», клуб «Романтик», «Улица Надежды» и еще одно кафе «Комарик»… Поклон тебе, безбрежный оптимизм молодости!

На небольшом том пути вспоминал я стройки, где доводилось мне работать в юности, и стройки, на ухабах которых я трясся в зрелом возрасте, добираясь до котлованов, мостовых опор и доменных фундаментов. Нет, не было там таких дорог! Впрочем, что ж удивляться, по нашей земле идет иной технический век, и могущество страны нашей возросло многократно. Но я не жалел о своем раннем времени — гордился им. Ибо не было бы ни Самотлора, ни Нефтеюганска, ни Сургута без моей Магнитки, без Уралмаша Венедикта Станцева, без Минского автомобильного Алеся Кучара!

…Станция Сургут, которую возводил строительно-монтажный поезд № 330, тоже мало походила на то, что раньше приходилось видеть. Ее сооружали в тайге, и над каждой постройкой шумели сосны и гудел окаянный комар. Дома и службы строились на долгий век, это было видно, никаких времянок, никаких ссылок на объективные трудности…

Я по старой журналистской привычке то и дело заглядывал в записную книжку. Была там, в числе других, и такая выписка из «Тюменской правды» за 20 апреля 1965 года:

«СУРГУТСКОЕ СТАЛЬНОЕ ПОЛОТНО.

Москва, 17 (корр. ТАСС). Сегодня Государственная экспертная комиссия Госплана СССР одобрила проектное задание на строительство железной магистрали Тюмень — Тобольск — Сургут…

Сургут — одна из богатейших нефтегазовых кладовых Тюменской области. Здесь намечается добывать в перспективе 130 миллионов тонн «черного золота» в год. Именно сюда и устремится стальная магистраль. Ее длина — 710 километров. Она пересечет тайгу, болота, реку Обь. По этой трассе в район Сургутской залежи будут доставляться строительные материалы, продовольственные товары.

Новая дорога примкнет к действующей линии Свердловск — Тюмень — Омск. На большом протяжении она совпадает с трассой нефтепровода из Усть-Балыка».

И была еще другая выписка, где говорилось: проектировщики давно уже думают о будущем, и, если исполнится их план, станет эта дорога частью Северо-Сибирской трассы. Тогда, взяв начало в Тюмени, устремится она к Ангаре, обогнет север Байкала и через Комсомольск-на-Амуре выйдет к Тихоокеанскому побережью. На тысячу километров станет короче путь от Урала до Дальнего Востока…

„Теркин“ шагает по Оби

Вечером следующих суток, закончив все дела, очутились мы где-то у берегов Оби и Тромъегана, тоже весьма мощного, ибо вобрал он в себя воды Агана, Ватьегана, Ингуягуна, Энтль-Имиягуна и еще многих других рек. Спрыгнули со сходней в катерок, принадлежащий одному из строителей, и покатили куда-то вслед за багровым солнцем, припавшим к горизонту. Однако солнце тут же ушло с неба, наступили сумерки, и суденышко наше, тарахтя и содрогаясь, резво поспешило уже на другой огонь — на багровое пламя костра, что билось посреди островка.

— Милости просим, — сказали хозяева, — делу — время, потехе — час. Одним словом, отведайте нашей ухи, выпейте маленько — и споем песни.

Они пособили женщинам сойти, предложили гостям рассаживаться вокруг огня, заботливо поглядели — всем ли удобно.

И стали опускать в котел, коим можно напитать добрую роту, множество всякой рыбы. Нельма соседствовала со щукой и язь снова с нельмой — вот такая была уха.

Мы, горожане, взирали на ту стряпню, как глядят дети на ожившую сказку где-нибудь в театре Образцова.

Потом брали опасливо по кусочку, тщательно обгладывали косточки, складывали их аккуратненько на листья лопуха. Шуточное ли дело — настоящая рыба, не в жестяной банке, не в томатном соусе и называется не «ставрида» и не «скумбрия»…

Сибиряки смеялись:

— А что вы, ребята, деликатно так едите, як панский цуцька! — И выуживали из котла куски покрупнее.

— Ешьте, сколько влезет. Ну же, ребята!

И «ребята», утирая пот с чела, двигали челюстями, не забывая отбиваться от комаров, презиравших огонь. И сильно отяжелев от еды, вдруг увидели днище котла, слава тебе, господи!

И пошли тогда кружиться над островком песни всякие, и снова билась казачья дружина возле тобольских круч, и шел по всей стране, от Москвы до самых до окраин, великий человек Отечества, хозяин и труженик своей земли.

А после того сказали хозяева:

— Поели, попели — и поработать пора! Почитайте нам стихи, граждане!

И мы читали стихи о земле своей, о войне, о городах домен и прокатных станов, о любви и расставаниях, кратко сказать — обо всем, что есть наша жизнь — трудная, конечно! — интересная, само собой разумеется, жизнь каждого для всех и всех для каждого.

А к полночи хозяева разохотились сами и стали декламировать «Теркина» на память, да не главу одну какую-нибудь, не две, не три, а всю книгу про бойца, от первой до последней страницы.

Это поражало и веселило душу. Только-только до того в Усть-Югане главный инженер управления «Тюменьстройпуть», того самого, что сооружает всю эту таежную дорогу, Алексей Михайлович Борзенков тоже вот так, не заглядывая ни в какие бумажки, почти профессионально, читал народную поэму Твардовского о великой четырехлетней войне.

И пока все слушали живой разговорный стих книги, теснились в моей голове воспоминания…

Вот первые месяцы сорокового, военного года, и в темень погружен Карельский перешеек, только стужа потрескивает соснами, лишь снаряды воют над головами, свои или чужие — не поймешь.

Вблизи от передовой, прикрытый со всех сторон палатками, горит несильно походный костерок и обогреваются вокруг него разные военные люди, кто в шинелях, кто в ватниках, а кто и в дубленых полушубках, перекрещенных скрипучей кожей ремней.

Один из бойцов — на нем прожженная там и сям шинель, лицо в жесткой рыжеватой щетине — читает вполголоса, однако душевно газету «На страже Родины», в которой о Теркине. Нет, это еще не тот «Теркин», что станет потом книгой нашей любви, книгой народа. Это — его предшественник, отец или старший брат, лихой боец Карельского перешейка, о подвигах и приключениях которого — короткие и хлесткие стихи.

И не ведает солдат, читающий газету, что автор стихов сидит тут же рядом, греет, как все, ладони над костром и с удовольствием слушает чтение.

Я не знал тогда, разумеется, что пройдет совсем немного времени и станет складываться в душе поэта замысел будущей книги. Мне и позже казалось, что для всеобъятного «Василия Теркина» нужна была Великая война и великие потрясения народа. Только десятилетия спустя нашел я, листая пятый том Собрания сочинений Александра Трифоновича Твардовского, заметки о том, как начиналась поэма. 20 апреля 1940 года поэт записал себе в тетрадку:

«Вчера вечером или сегодня утром герой нашелся, и сейчас я вижу, что только он мне и нужен, именно он. Вася Теркин!.. Нет, это просто счастье — вспоминать о Васе. И в голову никому не придет из тех, кто подписывал картинки про Васю Теркина, что к нему можно обратиться и всерьез. Моральное же мое право на Теркина в том, что я его начинал…»

В ту пору, в сороковом году, Твардовский работал в газете Ленинградского военного округа «На страже Родины», которую мы, журналисты армейской печати, вероятно, вполне справедливо считали фронтовой.

Мне повезло, я добирался до передовой вместе с поэтом на попутном грузовичке, он сидел нахохлившись и грел, как все, наган за пазухой полушубка. Тогда, на страшном морозе, оружие часто отказывало, и его держали у груди для тепла, коли придется пускать в дело.

У Твардовского была отменная память, он несколько раз мельком поглядел на меня красными от усталости глазами и сказал:

— Мы где-то виделись с тобой. Где?

Мне показалось неловким напоминать ему о случайной встрече, и я неопределенно пожал плечами.

Мы продолжали слушать чтение солдата, пряча в ладонях огоньки папирос, — рядом противник, и снайперы у него тоже есть! Пальнут в огонь — и плати кровью, а то и жизнью за собственное легкомыслие и неосмотрительность. Это было 11 февраля 1940 года. Наша армия готовилась к наступлению по всему фронту. Мы высадились неподалеку от леса, где накапливались полки 43-й дивизии: шли последние сборы к атаке Кирки-Муолы, высоты, увенчанной могучей церковью, которую оборонял противник.

Войдя в лес, поспешили к его северной опушке. За ней простерлась огромная чаша поля, на той стороне которого темнела глыба церкви.

Мы присоединились к небольшому кружку бойцов, Александр Трифонович раздал газеты, привезенные с собой, и вот тогда я услышал строки о подвигах находчивого, никогда не унывающего трудяги — солдата по имени Вася.

Фронтовик кончил чтение, и все стали говорить о стихах и о герое, и были возгласы: «Во дает!», «Этому палец в рот не клади!..»

Твардовский, который с явным удовлетворением слушал собственные стихи, теперь, когда все заговорили, стал почему-то невесел. Он хмурился, даже вздохнул и потом сказал мне потихоньку:

— А стихи-то никуда не годные. Польза, может, и есть, а все же — негодные.

Он был беспощаден и к своим, и к чужим стихам и совершенно не терпел недоработанных строк.

И мне припомнился конец 30-х годов. Нежданно-негаданно, я очутился на заседании Президиума Союза писателей СССР. Готовились слушать главы из поэмы о Маяковском. Автора стихов обидели в печати, и президиум писательского союза, как мне думалось, хотел поддержать своего уважаемого товарища.

Поэт прочитал две или три главы (поэма была напечатана значительно позднее). Все искренне хвалили стихи, и я в душе был совершенно согласен с писателями.

Но вот поднялся молодой человек, красивый, совсем неловкий, у него были прекрасные голубые глаза — так мне тогда казалось — и стал говорить. Это была вовсе нескладная речь — два слова — пауза, еще два слова — пауза, будто человек рубил впервые толстое, прочное дерево.

Однако меня потрясло не то, как он говорил, а что говорил. Он был недоволен стихами, изъяснялся прямо и уверенно, приводил доводы.

Все повернулись к нему: одни с удивлением, другие с досадой, третьи, кажется, с сочувствием.

Рядом со мной сидел Алексей Николаевич Толстой. Он откровенно дремал, подняв на лоб очки. Но тут вернул очки на место и с явным любопытством взглянул на выступающего.

В эту минуту к Толстому подошел Фадеев.

— Кто это? — спросил Толстой.

— Это? Твардовский.

— Г-м… Кто же он?

Меня это удивило. «Страна Муравия» была напечатана год назад, о ней много говорили и писали. (Замечу, что даже у нас, на Урале, «Челябинский рабочий» опубликовал восторженную рецензию Якова Вохменцева, того самого, с которым мы теперь сидели у обского костра).

Фадеев ответил Толстому:

— Молодой поэт. Чрезвычайно талантлив.

Толстой кивнул головой.

А Твардовский продолжал говорить, и мне показалось, что этот человек, которому едва перевалило за 25 лет, уже беспощаден к слову, даже к самому ладному слову, с общей точки зрения.

Не потому ли сейчас здесь, на небольшом островке у слияния Тремъегана с Обью, от которого до Байдарской губы Карского моря ближе, чем до Москвы, звучат неумирающие строки великого поэта. Звучат из самой души благодарных ему людей.

До свиданья, Сибирь!

Мы только что поднялись с бетонных плит Сургутского аэродрома, и снова солнце, отраженное множеством озер, болот и речек, бьет в иллюминаторы самолета, слепя и обжигая.

Я вспоминаю читанную где-то фразу: «Если все реки Тюменщины вытянуть в одну линию, то получится река длиной в сто восемьдесят тысяч километров». А ведь их надо когда-нибудь пройти, эти версты, чтобы пробиться к нефти и газу, которых еще нет на карте! И кто знает, что подарит нам завтра и послезавтра потайная земля Севера.

Алесь Кучар, воевавший треть века назад в болотах Белоруссии, пристально глядит на жижу под крылом и качает седой головой: он отменно знает, что такое топь, вспухающая от дождей и гудящая голодным, озлобленным комарьем. Да и мне довелось изведать эту гадость в окопах Северо-Запада и на кочках уральских ржавцов.

Но как бы ни был тяжек путь в глубины таежных трясин, он будет пройден, ибо сделаны самые тяжелые — будь они благословенны! — первые шаги. Не по дням, а по часам растет богатырь-страна, и люди ее образованны, а упорства и терпения им от века не занимать.

…Тюмень встретила нас тихой погодой. Но не успели мы выйти из «АНа», как небо обрушило на головы свистящий ливень, и «Волга» наша буквально плыла по улицам древнего города.

Но у нас не было времени на размышления по этому поводу, нас ждали в книжном магазине, на телевидении, на заводах, в пионерских лагерях. К тому же, завтра — теоретическая конференция писателей: «Рабочий класс в литературе народов СССР», — и затем Тюмень простится с Днями советской литературы в одном из своих лучших залов.

В гостинице, куда съехались все шесть писательских групп, царит веселое возбуждение. Нам особенно приятны радость и торжество на лицах наших болгарских, чешских, польских, немецких, венгерских товарищей.

Возвращаясь из центрального магазина, я встретил на улице Республики Милослава Стингла. Писатель, ученый, этнограф, автор двадцати книг, многие из которых переведены на русский язык, он не утратил юношеской непосредственности, чрезвычайно доброжелателен, общителен… Недавно вернулся из путешествия на острова Океании, гостил у эскимосов канадской Арктики, и здесь, на Тюменщине, его безгранично интересовали ханты, ненцы, манси. Он успел уже перезнакомиться с поэтами Севера — Леонидом Лапцуем и Микулем Шульгиным, сокрушался, что в Днях не сумел принять участие широко известный поэт-манси Юван Шесталов.

Я читал книгу Стингла «Индейцы без томагавков», знаю, что он объехал сто стран без малого и жил два года — в наш-то век! — среди людоедов.

Заметив, что я его хочу о чем-то спросить, Стингл усмехнулся:

— По поводу людоедов? Почему они меня не съели? — И, протирая очки, сам же ответил: — Вероятно, невкусен.

Затем мы вернулись на нашу землю.

— Я несколько иначе представлял Тюмень, — сказал Стингл. — Полагал, что — деревянные дома, жестяные петушки на крышах, булыжные мостовые. Но такого нет даже, кажется, в Сургуте. Во всяком случае, мне чаще, чем дерево, встречались бетон, цемент, сталь…

Стингл говорил еще о сибирской нефти, которая со временем придет в Прагу и Братиславу, о характере советских людей, склонных поминать свои недостатки, а не воистину фантастические достижения.

На прощание он выудил из кармана горсть монеток, собранных во время своих бесконечных путешествий, и мы обменялись мелочью…

На студии телевидения, куда я приехал вечером вместе с Алесем Кучаром и Вячеславом Кузнецовым, похаживали по коридору, хозяйски оглядывая окружающих и нещадно дымя табаком, могучие бородачи.

Это оказались геологи, буровики, путейцы. У нас было в запасе немного времени, и мы побеседовали о том, о сем и пришли к заключению, что терпение и упорство одинаково нужны и землепроходцам, и писателям.

Медвежеватый мужчина в дорогом костюме и при галстуке, который его явно стеснял, поинтересовался:

— И сколько же вы наездили по нашим дорогам?

— Полторы тысячи верст, — сказал Кучар.

— Ну, ничего. Какое-никакое представление имеете. Приезжайте еще.

— Спасибо, — поблагодарил Кучар. — Приедем. Однако и у нас есть хлеб-соль. Запишите адреса: Ленинград, Минск, Челябинск…

Я не удержался:

— В Челябинске — никаких гостиниц. С вокзала — прямо ко мне. Я покажу вам, как рождаются трубы — ваши трубы, и как сходят с конвейера трактора?, те самые, что бороздят Сибирь.

…В самолете, поднявшемся над Тюменью, я записал в блокноте, чтоб не забыть: один Пунгинский промысел дает заводам Урала двенадцать миллионов кубометров газа в сутки. Только один!

До встречи, Тюменщина! До свиданья, сестра наша Сибирь!

Урал — Сибирь — Урал.