ГЕРМАНИЯ (АМЕРИКАНСКАЯ ЗОНА)

ГЕРМАНИЯ (АМЕРИКАНСКАЯ ЗОНА)

Тысячи и тысячи людей стали «невозвращенцами». Невозвращенцы — это те, кто по каким-либо причинам не хочет возвращаться домой, в свои родные места, в районы под властью Советов.

Нас зовут «ДИ-ПИ» (D.P.) — по английскому сокращению термина «displaced persons» — перемещённые лица. Живём мы, по сравнению с условиями плена или принудительных работ как «унтерменши» под наблюдением иногда очень жестоких хозяев — просто прекрасно!

Люди разных национальностей, за исключением русских, почти все быстро устроились на работу в американской армии в качестве шофёров, поваров, уборщиков и даже заведующих подсобными хозяйствами (если они владели английским языком).

Русские же, вначале, чувствовали себя просто хозяевами положения как соратники по борьбе против нацистов, фашистов, Гитлера и т. п.

Американцы души в нас не чаяли!

Такиким я был в послевоенной Германии

Снабжали сигаретами, пивом, одеждой, обувью и жильем в свободных казармах. Мы же друзья! вместе победили фашистского гада! «Папаша Джо» (то есть Сталин) — наш друг!»

Так продолжалось до того дня, когда по договору, подписанному в Ялте во время встречи Черчилля, Рузвельта и Сталина в 1945 г., началась РЕПАТРИАЦИЯ бывших советских граждан. Не мне, кому судьба помогла избежать репатриации, описывать её ужасы. Скажу лишь одно — многим русским пришлось поступиться своей национальной гордостью и превратиться с помощью друзей — кому в поляков, кому в украинцев — польских подданных, а кому и вовсе в «старых эмигрантов-нансенцев» (т. е. в лиц без гражданства).

Все мы ждали чего-то! Образовывались разные группировки, с разными идеями. Мне кажется, что сумевшие уцелеть офицеры и солдаты РОА всё ещё не теряли надежду на возможность примкнуть к американцам, как только они убедятся, что им с Советами не по пути!

В 1947 или 1948 году группа бывших власовских офицеров организовала «Союз Андреевского Флага» («САФ»), и я вступил в Союз. (Мое членское удостоверение под номером 00077, сохранилось у меня до сих пор!)

Мое удостоверение члена «Союза Андреевского Флага»

Мы собирались у одного из активистов САФ на его квартире в предместье города Эрлангена, обсуждая наше возможное будущее. С помощью его супруги, переводившей с английского на русский язык радиопередачи для американской армии, мы знакомились с новостями мира. Увы, в них не было ничего утешительного для нас. Мы уже давно были заклеймены нашей Родиной как предатели. На Родине нас ждали только для суровой расправы.

Для того чтобы отметить годовщину «Союза Андреевского Флага», мне поручили найти подходящее помещение, где могли бы собраться более двухсот человек.

Вспомнил я, что в Эрлангене была гостиница «Золотое сердце». Там я познакомился с очень миловидной девушкой восемнадцати лет. Знакомство с ней произошло при интересных обстоятельствах. Одной из моих обязанностей у американцев была доставка всевозможного продовольствия для базы из армейского склада в городе Нюрнберг.

На шеститонной машине раз в неделю, а то и чаще, отправлялся я с заказами на склад. Там работали русские или украинцы, говорившие по-русски. Они нагружали мой грузовик всяким добром. Я за него расписывался и вёз на базу.

Надо упомянуть, что у американцев было всё, что можно только себе вообразить, кроме свежих яиц. Их было слишком канительно привозить из Америки! В столовой жарили замечательную яичницу из порошка, но для солдат это было «не то». И вот одной из моих хозяйственных функций стал обмен сигарет и шоколада на свежие яйца. Получив несколько блоков сигарет «Лаки Страйк» или «Кэмел» и коробку или две шоколада, я отправлялся в близлежащие деревушки и обменивал всё (или почти всё — ведь у меня тоже были знакомые и подруги!), на коробки с яйцами — их заранее готовили к моему прибытию. И вот, в один из визитов на склад, намекнул я ребятам, погружавшим товар, что парочка цилиндров из нержавеющей стали, наполненных сливочным мороженым, могут быть мне полезны. При проверке груза заметил я, что не пара, а целых шесть таких цилиндрических посудин, по двадцать литров каждая, не упомянутых в накладной, приютились в углу кузова грузовика.

Что с ними делать?! Растают же!!!

Вёл я грузовик домой и перебирал в уме возможные варианты, как отделаться от этого мороженого, чтобы не «засыпаться».

Посещая часто Эрланген, заходил я в ресторан «Золотое сердце» поиграть в шахматы с местными любителями этой игры. Очень милая, но абсолютно не доступная официантка (дочь владельцев ресторана), привлекла мое внимание. Вот и созрел у меня коварный план — как повысить мои шансы в этом знакомстве. Остановив грузовик

прямо в воротах, ведущих во двор ресторана, без лишних объяснений я выгрузил четыре цилиндра с мороженым и уехал. Оставшихся два были отгружены у знакомого фермера, а то, что положено, — на базе.

Дня через два я посетил «Золотое Сердце» снова. Жена владельца ресторана сразу же обратилась ко мне с вопросом, что делать с мороженым — оно стоит на льду в подвале. После моего объяснения, что это просто подарок, она пришла в недоумение — с какой стати такой подарок? Пришлось уверять, что мой дар бескорыстен. «Ну, спасибо, — проговорила, наконец, рестораторша. — Это будет как раз кстати. Мы отмечаем день рождения нашей дочери на следующей неделе. Просим Вас в гости».

А, вот это-то мне и надо было!

В столовой, на базе, работал немец-кондитер. С разрешения шефа столовой для меня был приготовлен торт, какого я в жизни не видел! Что-то совершенно неописуемое по величине, красоте и содержанию!

На празднование дня рождения я не попал. В тот день мне пришлось везти команду американцев-футболистов в город Нюрнберг. Когда через несколько дней забежав в тот дом, куда меня давно уже тянуло (по причине, мне самому не совсем понятной), меня угостили ломтиком торта, сохранённого специально для меня на льду вместе с мороженым. Тогда я понял — случилось то, чего я и добивался! Устоять перед таким лакомством не смогла бы ни одна девушка. Труда (то есть Гертруда) — так звали девушку, взаимности которой я добивался — стала смотреть на меня более благосклонно!

Несколько месяцев ухаживания были мне очень непривычны, но, каждый раз, когда моё самолюбие говорило мне: «Бросай, найдёшь себе другую!», что-то заставляло меня опять встречаться с этой милой девушкой, совершенной недотрогой.

Однажды, потеряв терпение и набравшись решимости, я сделал отчаянный шаг. За чашкой чая, так, словно между прочим, я спросил Труду, согласна ли она стать моей «Hausfrau», то есть женой? После двухминутного раздумья она хладнокровно ответила: «Да!»

Этот лаконичный обмен словами связал меня и Труду на всю жизнь. Кажется, только после брачной ночи сказали мы друг другу: «Я люблю тебя!..» Хотя и до этого мы и так знали об этом.

Труда в юности

Вот только как быть с её родителями? Согласятся ли они?

Тут я пошёл в обход! Отец Труды был сильным шахматистом и играл в шахматы регулярно, как принято у немцев, по пятницам, когда местные игроки собирались померятся силами в этой благородной игре за кружкой пива.

В одну из таких пятниц, глядя через его плечо, заметил я подвох со стороны его противника и (игра была неофициальная) посоветовал ему ход, который защитил бы его позицию. Гордо отказавшись от помощи, он потерял партию. После очередной кружки пива мне было предложено сыграть с ним. Бой был нелёгким, но я выиграл. По правилам игры проигравший ставил пиво. Его подала Труда, она сверкала глазами от гордости, что я победил.

Это придало мне решимости и я, неожиданно, попросил у отца руки его дочери. Опешив, он спросил, что на это скажет Труда? Когда я его заверил, что она уже согласилась стать моей женой, ему не оставалось ничего другого, как сказать, что он готов обдумать эту ситуацию.

Теперь я поставил мое условие: «Жена должна принести в семью столько, сколько принесу я». «Ну, этого я не могу обещать, не зная Вашего состояния», — с облегчением сказал отец Труды. «Папаша! — серьёзно объявил я, — у меня нет ничего!»

Несмотря на протесты родителей против моего условия и на категорический запрет выходить замуж за русского её очень богатой тетки, проживавшей в Швейцарии (после нашей свадьбы она вычеркнула Труду из завещания), была назначена свадьба — на 22 июня 1948 года. Это роковая для меня дата: день смерти матери, день начала войны и… день потери мной «самостоятельности».

Всего за две недели до свадьбы, как снег на голову, на всех нас в оккупированной Германии свалился закон о денежной реформе. Все деньги, накопленные мной с помощью моей коммерции (обмен сигарет, кофе, шоколада и т. п.), превратились в кучу бумажек, на которые купить чего-либо к свадьбе уже было нельзя! Всеми правдами и неправдами удалось организовать стол на несколько гостей, пусть и довольно-таки скромный. У нас у всех было по сорок «новых» немецких марок. За церковную церемонию заплатил отец невесты из своих сорока марок (сумма, которую получил каждый взрослый или ребёнок после реформы), а обручальные кольца были подарены нам моим другом Эрнстом Штреземаном, который стал моим шафером.

Эрнст отказался носить оружие во время войны по своим убеждениям. При этом он был санитаром на фронте в 1944-45 годах и бесстрашно выносил раненых из-под огня.

Он вообще принимал участие во многих моих отчаянных предприятиях. Мы подружились с ним у американцев. Он, будучи студентом-медиком, работая библиотекарем в армейской библиотеке, развивая, по мере возможности, умы американских солдат.

Не подумайте, что солдаты стояли в очереди за книгами, у них превалировали другие интересы. Бар, бильярд, кино и кафе с уймой белокурых женщин, готовых на всё ради того, чтобы заработать на еду для своих голодных детей (это было до денежной реформы)…

Имея много свободного время, Эрнст буквально «закапывался» в свои учебники, готовясь к экзаменам. Зайдя однажды в библиотеку, увидел я его, бледного как смерть, распростёртого на столике, за которым он всегда сидел… Как я потом убедился, несмотря на его уверения, что он только задремал, молодой студент просто изголодался до такой степени, что у него не хватало сил высидеть положенное время в библиотеке. Раньше это мне и в голову не приходило — права пословица: «Сытый голодного не разумеет!»

Понемногу я начал подкармливать этого молодого человека, спасшего мне жизнь лет через двадцать. Но об этом позже! Став приятелями, мы часто беседовали у него в библиотеке. В одной из бесед, рассказывая о мотоциклах, на которых я ездил до и во время войны, я высказал надежду достать такую машину. Оказалось, что у Эрнста было много влиятельных знакомых, его дядя Густав Штреземан был рейхсканцлером и министром иностранных дел в период Веймарской республики. Один из родственников Эрнста был владельцем завода в Нюрнберге, выпускавшего для германской армии мотоциклы марки «Цундап». Созрел план! Хотя завод и был временно закрыт американцами, но на нём оставалось ещё довольно много запчастей, из них можно было собрать мотоцикл с коляской.

В те дни настоящий кофе был на вес золота. У моих американцев его было — хоть отбавляй. Но как его вывезти с базы, чтобы не быть пойманным и уволенным?

Голь на выдумки хитра! Мне помогла моя русская смекалка! Мой план операции «Кофе за мотоцикл» был обдуман тщательнее, чем все знаменитые ограбления пирамид египетских фараонов.

Эрнст приезжал на работу на маленьком мопеде — велосипеде с маленьким мотором. Проезжая через КПП, он приветствовал дежурного солдата на английском языке, иногда обменивался с ним шутками. При выезде — то же самое. Солдаты пропускали его без проверки, только махнув рукой.

Утром, в обед и после ужина, под моим руководством заваривался свежий кофе для солдат. Огромная полевая кухня-котел вмещала около пятисот литров. В этот котёл я закладывал положенное число мешочков из марли с перемолотым кофе. Вынимая 3–4 мешочка пораньше, я сохранял их для следующей заварки, таким образом, я мог сэкономить кофе для моего плана. Он был прост и надёжен! Вынув из пуленепробиваемого жилета наполнитель и заполнив образовавшееся пространство свежим кофе в мешочках, жилет можно было одеть на худенького Эрнста, вывозившего «товар» с базы под носом дежурных солдат без препятствий.

Только в самый последний раз, когда мы уже вывезли кофе уже даже больше обговоренного количества, солдат на вахте дружески приблизился к Эрнсту и, шутя, начал хлопать его по спине ладонью. Марлевый мешок внутри жилета не выдержал такого обращения и лопнул!

Запах кофе ударил постового по ноздрям, и он начал вертеть головой, стараясь понять, откуда так хорошо пахнет. Эрнст сообразил, что дело дрянь, газанул и выехал с базы. Солдат долго ещё стоял, нюхая воздух со смешанным ароматом кофе и вони бензина с маслом.

Через пару дней новенький «Цундап» с коляской был зарегистрирован (с помощью того же кофе), и он служил мне верой и правдой до тех пор, пока не пришлось его продать.

Это тот самый «Цундап», купленный на ворованное кофе

Так крепла наша дружба с Эрнстом. Узнав о моей свадьбе, он сам предложил позаботиться об обручальных кольцах. Только потом узнал я, что для этого он пожертвовал своей последней ценностью — золотой цепочкой, подаренной ему матерью.

Подарок этот является высшим символом Христианского Прощения.

Его мать, врач по профессии, как и сын, пацифист по убеждению, ухаживала за ранеными — как немцами, так и русскими — в дни взятия Берлина. На второй день после водружения красного флага над Бранденбургскими воротами в подвал с тяжело ранеными зашла группа красноармейцев (не могу сказать, что они были русскими, но это были советские солдаты). Увидев ещё не старую ещё женщину-немку, красивую и стройную, они, не задавая каких-либо вопросов, в течение нескольких часов насиловали её по очереди, превратив почти в труп.

Она выжила, чтобы рассказать сыну о случившемся, но вскоре после того случая умерла. Я иногда смотрю на мое кольцо и чувствую себя как бы виноватым!

Приближался день свадьбы! В тот «роковой» день, отгладив мой чёрный костюм, сшитый местным портным за (ну, конечно!) американский кофе, покатил я на велосипеде в Эрланген.

Ехал я не один. Красивая девушка-венгерка, тоже «D.P.», из деревушки по соседству с базой, которую я часто посещал в свободное время, ехала рядом со мной, и её глаза были полны слёз! Она уговаривала меня вернуться в деревню и повенчаться с ней, а не с «какой-то» немкой.

Да, читатель, поверить этому трудно, но я объясню. Тогда я был ещё молод и не так безобразен, как теперь. Флиртовал с девчонками, как полагается по возрасту, и был знаком с двумя сёстрами, венгерками. Я флиртовал с ними обеими и чуть ли не влюбился в одну из девушек. Но когда я познакомился с Трудой, то забыл о них.

Мне и в шахматы надо было играть, и мороженое развозить. Сердце мое, как компас, показывало кратчайший путь к «Золотому сердцу», и мне было не до заезда в какие-то ещё деревни.

Но слух дошёл до моей бывшей симпатии, а терять меня насовсем ей, видимо, не хотелось. Вот и решилась она на последнюю попытку вырвать меня у соперницы. Ну, просто роман!

Не помню, что я ей говорил, но подъехал я к дому моей невесты уже один, хоть и со смешанными чувствами.

Обряд в лютеранской церкви (поскольку я был воспитан вне религии, мне это было всё равно) прошел очень прилично, кроме громкого всхлипывания под конец церемонии — в заднем ряду плакала моя венгерка!

Мы с Трудой после венчания

После свадьбы дела пошли по-другому!

Появилось чувство ответственности. Надо было подрабатывать для того, чтобы жить вдвоем и не просить помощи от родителей жены. Сколько раз, чуть не умирая от желания покурить, я запрещал Труде идти вниз (у нас была комната в доме её родителей на втором этаже) и просить папиросы для меня. Нет, так нет! Унижаться не надо!

Удалось устроить жену на работу в столовой, где я работал. Я заправлял заваркой кофе и складом, она мыла чашки.

На работе можно было поесть вдоволь, благодаря тому, что блюда готовились для солдат, которые часто не приходили на обед. Но взять что-либо домой было нельзя. Всё выбрасывалось во избежание воровства (не проверять же на вахте каждую сумку и мешочек — остатки еды там или что запрятано между ними). Только с помощью поляков, служивших охранниками базы, удавалось мне иногда перекинуть через забор то банку с тушёнкой, то мешок сахара или муки. Добыча обменивалась в деревнях на более разнообразные продукты, вот таким образом и поддерживалось наше существование. Оставалось и для её родителей, сестёр и братьев. Жили мы дружно!

Мои друзья-американцы нам с Грудой в день нашей свадьбы подарили дружеский шарж

В соседней к базе деревне я снимал маленькую комнату. У окна стояла огромная глиняная посудина, которая была наполнена «законсервированными» яйцами. Да, Труда достала какой-то порошок, мы разводили его в воде и заливали заложенные в этот горшок яйца. Чуть ли не целый год у нас был запас «свежих» яиц. По выходным мы забирались в мою комнатушку, поджаривали дюжину яиц, пекли лепешки, запивая всё это американским кофе! Потом… мы забывали обо всём, что происходило за стенами нашей каморки.

Однажды, ко дню первой годовщины нашей свадьбы, собрались мы провести вечер в нашей уютной комнатке, полный романтики. Как и полагается, запасся я для этого дня такими яствами, как шоколад, пряники, конфеты, сливки к кофе и подарок для жены — зеркальце и гребешок в очень красивой коробочке. Всё это достал для меня знакомый американец, которому я чуть не сломал шею, обучая его приёмам борьбы без оружия.

Пришли мы в наш уголок, помыли руки, накрыли столик чистой скатертью, и я полез в сундук, стоявший в коридоре, за угощением.

Ага! Коробочка! Подаю её жене и слежу за её выражением лица. Понравится ли подарок?

Вижу, её физиономия выражает недоумение! Подхожу ближе, чтобы объяснить, что это прислали из Америки, новая мода, такого она ещё не видела. Смотрю — коробка пустая! С чувством растерянности лезу опять в сундук и нахожу только пустые упаковки от спрятанных туда яств!

После расспросов у хозяйки дома нашлась одна только гребёнка. Зеркальце и все яства как в воду канули! Она привела мальчишку-сына, смотревшего на нас, как собачонка, которую вот-вот прихлопнут. Ну, все стало понятным. Я загрузил сундук, а он «разгрузил» его. Каждому хочется хорошенького и сладенького, а тем более — десятилетнему пацану! Вот тут-то наш яичный запас и выручил нас. После обильной яичницы, вдоволь насмеявшись над случившимся, мы заснули.

Как фотограф-любитель начал я заниматься фотоснимками во время «фашингов» — немецкого праздника вроде русской масленицы. Большой зал, наполненный немцами, наполненными пивом. Они поют, танцуют, обнимаются и целуются. Каждому и каждой хочется сохранить эти весёлые моменты на память. Нужен фотограф! Нужны фотоаппарат, фотобумага, освещение для съёмки в полутемном зале. Где это найти?

Вот тут то и сработала моя жилка частника-предпринимателя, которую я развил, общаясь с американцами.

Обсудив с женой возникшую идею, мы отправились на нашем «Цундапе» в последний рейс к её знакомым за только что поспевшими вишнями. Вернувшись домой и, отполировав нашу машину до блеска, чуть ли не со слезами на глазах позвонил я знакомому немцу, давно уже умолявшему нас продать ему наш мотоцикл.

На вырученную сумму закупили мы всё необходимое для маленькой фотостудии. В одном углу родительского дома была тёмная каморка. Её я превратил в тёмную комнату для проявления фотопленки и печатания фотографий. После того, как были выставлены в окне ресторана портреты всей семьи, пошли заказы, Пришло предложение фотографировать на танцах, свадьбах, фашингах. Дело пошло в гору!

Но не суждено было мне стать знаменитым фотографом в Германии. Причин к тому было несколько. Мой друг Станислав давно уже уехал в Англию работать на шахте. Бывший мой командир, Феофанов, как-то узнал мой адрес и объявился одним днём в доме родителей жены. После того как ознакомился с моими условиями жизни, им было мне предложено… фотографировать и печатать порнографические сюжеты для продажи солдатам Красной Армии в Берлине (это, якобы, было нужно для установки контактов с целью шпионажа). Другой «случайный» знакомый начал просить у меня дать ему список всех членов «Союза Андреевского Флага» и других знакомых, бывших в Армии Власова — за хорошее вознаграждение, разумеется! Запахло «жареным»!

Всё это так сгущало обстоятельства, уже обострённые охлаждением «дружбы» между Советами и Америкой, что мне стало ясно — надо уезжать из Германии!

Об этом я часто говорил с женой и объяснял ей, что жить с немцами мне не по нраву. Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, был случай во время снимков на танцах, приносивших мне хороший заработок.

Подвыпивший верзила-немец подзывал меня сфотографировать его стол и сидевших за ним его друзей. Выполняя заказы предыдущих клиентов, танцевавших вблизи, я задержался.

Пинок в левое бедро чуть не свалил меня с ног. Обернувшись, я увидел перед собой нахальную харю немца, избалованного привычкой командовать. Забыв себя от гнева, я ударил его в челюсть своим «блицем» — лампой магниевой вспышки. Этот «блиц» я сконструировал сам, купить такое было невозможно. Он был сделан из куска тяжёлого углового железа и весил около двух килограммов. Ударивший меня лежал ничком с окровавленным лицом, и только вмешательство нескольких знакомых мне американцев с базы, бывших на этих танцах, спасло меня от расправы его приятелей.

Придя домой, я сказал жене, что мы уезжаем, куда глаза глядят. Посмотрев на меня ласковым взглядом, она, без лишних вопросов, сказала просто: «Я согласна».

Возможностей было хоть отбавляй! Англия, Австралия, Аргентина, Бельгия, Бразилия, Франция и Канада — все они нуждались в рабочей силе. Вопросами трудовой эмиграции занималась UNRRA — Администрация Объединённых Наций по вопросам помощи и восстановления. Надо было пройти медосмотр (никто не хотел набирать туберкулёзников или больных венерическими болезнями), проверку национального статуса (хотя на это теперь уже смотрели сквозь пальцы) и регистрацию по профессии.

Я уговорил жену ехать в Канаду — просторы, снега, леса!.. Фальшивые документы были оформлены друзьями-поляками. Будучи молодыми и здоровыми, мы спокойно ждали ответа на нашу анкету, поданную в местное бюро UNRRA.

Пришло приглашение на собеседование, пришло даже чересчур быстро.

Дело в том, что я посещал вечерние курсы университетского уровня и надеялся получить диплом инженера-строителя, с которым, казалось, моя жизнь будет обеспечена. Эти курсы, преподавателями которых были изголодавшиеся, но очень умные немцы (дооккупационная профессура, педагоги институтов, разрушенных бомбёжкой, академики и мастера архитектуры), были созданы как частное предприятие группой людей, не сдававшихся перед голодом, холодом и нищетой, господствующими тогда в послевоенной Германии. Нужно сказать, что и большинство студентов (человек тридцать) были тоже такими же. Мы не только учились, а и подкармливали наших учителей, кто чем мог. В наши сумки с тетрадями мы упаковывали всё, что могли достать или на черном рынке или просто «организовать» у американцев. При входе в классное помещение стоял ящик из фанеры, в который мы «разгружали» наши сумки. Колбаса, изготовленная под страхом штрафа знакомым фермером, свежий хлеб, сигареты, шоколадки и пончики, сахар и кофе, мыло или просто связка американских оккупационных купюр — всё это делилось между собой самими педагогами, и никто из них не знал, от кого пришла эта помощь. Кроме кофе! Это было зимой. Холодно и темно. Через КПП выезжает знакомый «Цундап» (тогда он у меня ещё был). На машине сидит знакомый парень из кухни при столовой. Ну, чего там проверять… Вахтёр машет рукой, и я, одетый в огромную шубу из овечьей шкуры, с воротником, как труба, просто задыхаюсь от кофейного аромата, исходящего из того же (бывшего) пуленепробиваемого жилета, с помощью которой мой друг Эрнст заплатил за мой мотоцикл. Сидя за партой в классе, я продолжал издавать этот дурманящий аромат, от которого у немцев кружилась голова. Все знали — если кофе, то это я постарался. Но, должен сказать, никто не предложил мне диплом досрочно в обмен на эту роскошь. Жаль! Пригодился бы!

Учиться было трудно. Нетопленное помещение, все сидят в шубах или в пальто и шалях. Поздно уже! Половина студентов дремлет, другая — что-то записывает, копируя с доски непонятные формулы и вычисления и со страхом думая об обратном пути домой. Некоторым, как и мне, приходилось преодолевать десятки километров до места их жительства. На моей машине я мог подвезти двоих (женщина в коляске, мужчина позади меня на седле). Другим приходилось добираться до дома в снегу по колено, в снежную бурю, ветер и слякоть, опасаясь и насилия бродяг, и ареста военной полицией за блуждание по ночам.

Было трудно! Но… учились!

И вот эту мою попытку сделаться «интеллигентом», получить высшее образование, пришлось прервать.

Мы с женой зашли в здание, где проходили собеседования с подавшими заявления на выезд. Читая надписи на незнакомом для нас языке, переступили мы через порог комнаты, где сидел клерк — представитель страны, приглашавшей нас к себе на работу.

Повертев наши бумаги (а на моей было написано: «…посещал Высшие курсы по строительству подземных и наземных сооружений») и усмехнувшись, клерк стал говорить о том, как хорошо жить в его стране: тепло, пальмы, всего довольно, суровых зим не бывает!

Переспросив его насчёт отсутствия зимы, мы поняли, что ошиблись адресом. Это не Канада, вход в представительство которой был на другой стороне коридора, а Австралия. Ухватив меня за рукав, уговорила меня жена поменять снежные склоны канадских гор на «бананово-лимонную» утопию Австралии. Спасибо ей за это! Нам повезло!

Через пару месяцев мать и отец Труды стояли в воротах «Золотого сердца» и махали платочком вслед исчезающей за поворотом телеги с двумя будущими австралийцами и их скудным скарбом, состоявшим из нескольких смен постельного белья, оставленного мне американцами и шести серебряных ложек с монограммами семьи жены. Кроме скудного запаса сигарет и сэкономленных двух английских фунтов стерлингов у нас не было ничего.

После всяких проверок, размещения в бараках на несколько суток и прививок, нас погрузили на поезд и повезли в итальянский порт Неаполь. В ожидании погрузки на один из зафрахтованных UNRRA теплоходов, мы были размещены в городке Капуа. В нашей палатке была ещё одна пара, молодожёны Владимир и Мария Богачёвы.

Уроки английского языка занимали утреннее время, а вот после очень скромного обеда в столовой лагеря, с какой-то «злобой» в желудке, Мария и я оставляли Труду и Володю зубрить английский и австралийскую Конституцию, а сами отправлялись на добычу любого съестного.

Мы обменивали на продукты разные вещи из нашего скудного скарба, в том числе обменяли мой старый серый шерстяной костюм (в Австралии ведь тепло!). Особенно хорошо шли «бриллианты» из брошки, купленной на барахолке за бесценок, их мы продавали или обменивали лишь

по одному в день, чтобы не «обесценивать» их, предлагая сразу дюжину. Эти блестящие камешки так охотно обменивались итальянцами на продукты или вино, что, продав их так легко, мы стали раздумывать — а не были ли они и вправду настоящими бриллиантами? Спекулянты-итальянцы понимали в этом деле больше нас, не видавших много бриллиантов в нашей скромной жизни. Ну, теперь жалеть нечего, а тогда, наша четвёрка попивала кисловатое вино и закусывала простой, но вкусной ерундой. По тем временам это что-то значило!

Пришёл день погрузки! Вот и теперь вспоминаю, с каким чувством веры в наше будущее разгуливали мы по палубе. Золотая наша молодость! Любое облачко на горизонте представлялось не более чем пустяком — по сравнению с тем, что нами уже было пережито.

А облака на нашем южном небосклоне появились скоро! Женщин и мужчин поместили в разные трюмы. У немногих счастливчиков, которым достались двухместные каюты, была возможность как-то встретиться со своей «половиной» в продолжение тридцатидневного плавания. У спавших в раздельных трюмах парах появилась бессонница, и они подтверждали свою верность друг другу ночами под открытым небом — в спасательных лодках или между надстройками и трубами.

Завтрак был простым, но вкусным: каша, свежий хлеб, повидло и масло. Обед и ужин были обильными. Пока не испортился холодильник, и весь запас мяса не стал попахивать. Жалобы не помогали. Неисправность была серьёзной. Из-за нескольких необузданных «элементов», дело чуть не дошло до бунта. Спасла положение буря!

Она швыряла наш корабль несколько дней с одного борта на другой. Почти все взрослые лежали плашмя в трюмах, не думая о пище. Почти все — кроме одного поляка, профессора литературы, и меня, «опытного мореплавателя». Детей эта качка не очень беспокоила, им было даже интересно ходить чуть ли не по стенам, когда волны накреняли корабль. Дети не так страдали от морской болезни, как взрослые. Я выполнял обязанности помощника в детской столовой, и мне приходилось бегать по корабельным трапам, как обезьяна, забирая ребят от обессиленных родителей. А после столовой я возвращал детей назад по палубам или кабинам. Однажды меня так покачнуло, что я потерял равновесие и покатился по крутой стальной лестнице вниз, в трюм. Если кто из вас так падал — объяснять Вам не надо. Сами знаете. А вот тем, у кого такого опыта нет, объяснить нельзя. Просто не поймут, как чувствует себя человек, у которого всё его тело покрыто сплошным синяком.

Столы в столовой накрывались регулярно, несмотря на погоду. И то, что оставалось не тронутым, всё выбрасывалось. Мой напарник по столовой и я выбирали самое лучшее и медленно, но уверенно, уплетали по несколько порций каждый. Не всё было плохо на пути к тому месту, куда нас влекла надежда!

При входе из Средиземного моря в Суэцкий канал, в Порт-Саиде, наш теплоход облепили сотни маленьких лодок, нагруженных коврами, египетскими фесками и тапочками, изделиями из листовой меди. Торговля велась не совсем обыкновенным способом. От палубы до воды было метров тридцать, по-арабски или по-английски говорили из нас немногие, товар было плохо видно, а покупать «кота в мешке» не хотелось. Появились бесконечные верёвки, которыми мы поднимали на палубу предложенный товар. После отчаянной торговли с обеих сторон с помощью знаков пальцами, руками и головой мы или отсылали товар назад или вкладывали деньги в укреплённые для этого на верёвке мешочки. Вся эта ярмарка происходила на фоне бесконечных знойных песков со стороны пустыни и такого галдежа со стороны лодок с арабами, что у нас болела голова до самого перехода экватора. Если к тому прибавить рёв загружаемого скота (для пополнения испорченных запасов мяса), то всем будет понятно, что истерика рок-н-ролла по сравнению с тем «музыкальным» сопровождением звучала бы как колыбельная.

Мы подходили к экватору! Теперь, после многочисленных перелётов этой воображаемой линии, этот момент не вызывает у меня особых эмоций. Тогда же для всех пассажиров парохода момент казался интересным.

Через палубные леера перевешивались, чуть не падая за борт, те, которые надеялись увидеть какую-то полосу на воде, переход которой будет означать, что мы начинаем ходить «вверх ногами». На верхней палубе проходила церемония, посвящённая этому переходу, и каждый из нас получил на листке блокнота свидетельство о переходе экватора. — «тогда-то и в такое время».

Подули холодные ветры (был ноябрь), но солнце всё ещё просвечивало через проходившие над нами тучи. Опять те, кто не очень страдал от качки, вдыхали солёную влагу и всматривались в даль, дабы не пропустить берега Австралии. Мы были как в трансе: дельфины, какой-то вид китов, летающие рыбы и по ночам серебряный блеск светящегося планктона! Не хватало только морских русалок, но нам их обещала, добродушно подсмеиваясь, команда судна. «Вот доплывём до Австралии — тогда увидите такие вещи, что и во сне не снилось!» — говорили они нам.

Понимаете ли Вы, читатель, с каким нетерпением ждали мы высадки на берегу нашей судьбы?!

Пришвартовались мы к причалу Фримантла (аванпорт г. Перт) в полдень. Особенного восторга от серых построек-складов мы не ощутили. Сойти на берег было нельзя. Набрав свежей воды, фруктов и продовольствия, в тот же вечер мы пошли курсом на Сидней. Опять несколько дней морского ландшафта, дельфины, качка — и мы подходим к гавани Сиднея. Вот тут-то и забились наши сердца быстрее!