Пятница, 30 марта 1906 года

Пятница, 30 марта 1906 года

Интервью мистера Клеменса с Чайковским и взгляды мистера Клеменса на русскую революцию. – Мистер Клеменс председательствует на собрании ассоциации, образованной в интересах взрослых слепых. – Его первая встреча с Хелен Келлер. – Письмо от Хелен Келлер, которое мистер Клеменс зачитал на этом собрании

Я на время оставлю Ориона и вернусь к нему позднее. На данный момент меня больше интересуют дела сегодняшние, чем наши с Орионом похождения сорокапятилетней давности.

Три дня назад один из соседей привел ко мне в дом знаменитого русского революционера Чайковского[182]. Внешне уже немолодой, седой человек, он проявил себя настоящим Везувием, который и по сию пору является мощным действующим вулканом. Человек этот так полон веры в окончательное и почти немедленное торжество революции и разрушение злодейского самодержавия, что я сам почти уверовал вместе с ним. Он приехал сюда в надежде разжечь пожар благородного сочувствия в нашей обширной восьмидесятимиллионной нации счастливых и полных энтузиазма свободных людей. Но честность обязала меня влить в его кратер немного холодной воды. Я сказал ему о том, что считаю верным: что всевозможные Маккинли, Рузвельты и мультимиллионеры – последователи Джея Гулда[183], человека, который за свою короткую жизнь разложил коммерческие моральные принципы нации и оставил их смердеть после своей смерти, – целиком и полностью превратили наш народ из нации с весьма высокими и почтенными идеалами в ее полную противоположность; что у наших людей больше нет идеалов, достойных обсуждения; что наше христианство, которым мы всегда так гордились – не сказать кичились, – ныне всего лишь оболочка, подлог, лицемерие; что мы утратили наше старинное сочувствие к притесняемым, борющимся за жизнь и свободу; что когда мы не холодно-безразличны к таким вещам, то глумимся над ними и это глумление – почти единственная реакция газет и нации в отношении подобных вещей; что его массовые митинги не найдут отклика у людей, называющих себя типичными американцами, если они вообще могут называть себя американцами; что его публика будет состоять из иностранцев, которые так настрадались за последнее время, что у них еще не было возможности американизироваться, а у их сердец – превратиться в камень; что эта публика будет состоять из бедняков, а не из богачей; что они будут отдавать и отдавать щедро, но они будут отдавать от своей бедности и в денежном выражении результат окажется невелик. Я сказал, что, когда нашего ветреного и эпатажного президента год назад осенило разрекламировать себя по свету как нового ангела мира, когда он поставил задачу добиться мира между Россией и Японией и имел несчастье достичь своей непродуманной цели, никто в нашей нации, кроме доктора Симена и меня, не выразил общественного протеста против этого безрассудства из безрассудств. Что в то время я был уверен: этот пагубный мир на неопределенное время отодвинул неминуемо надвигавшееся освобождение русского народа от его вековых цепей – отодвинул, возможно, на века; что я был уверен: Рузвельт нанес в то время русской революции смертельный удар, и я до сих пор придерживаюсь этого мнения.

Замечу здесь в скобках, что вчера вечером я впервые в жизни столкнулся с доктором Сименом и обнаружил, что его мнение остается сегодня таким же, как в то время, когда этот бесславный мир был заключен.

Чайковский сказал, что мои слова привели его в глубокое уныние и он надеется, что я ошибаюсь.

Я сказал, что тоже на это надеюсь.

Он сказал:

– Как же так, от вашего народа только два или три месяца назад поступило мощное пожертвование, и это обрадовало нас всех в России. Вы собрали два миллиона долларов единым духом, фактически в один момент, и послали этот весьма благородный и великодушный вклад страдающей России. Разве это не меняет ваше мнение?

– Нет, – ответил я, – не меняет. Эти деньги поступили не от американцев, они поступили от евреев; значительная часть – от богатых евреев, но наибольшая их часть – от русских и польских евреев Ист-Сайда, то есть они поступили от очень бедных. Евреи всегда были склонны к благотворительности. Страдание всегда может тронуть сердце еврея и максимально обложить данью его карман. Он придет на ваш митинг. Но если вы найдете там каких-нибудь американцев, поместите их под стекло и выставьте для обозрения публики. Это зрелище потянет на пятьдесят центов за голову, и постарайтесь в это поверить.

Он попросил меня прийти на вчерашний вечерний митинг и выступить, но я был связан другой договоренностью и не мог согласиться. Тогда он попросил меня написать строчку-другую, которые можно было бы зачитать на митинге, и я с готовностью это сделал.

«Нью-Йорк таймс»

ОРУЖИЕ, ЧТОБЫ ОСВОБОДИТЬ РОССИЮ, ВОЗЗВАНИЕ ЧАЙКОВСКОГО

Революционер выступает перед аплодирующей аудиторией в 3000 человек.

ГОВОРИТ, ЧТО БИТВА БЛИЗКО

Марк Твен надеется, что цари и великие князья скоро станут редкостью.

Товарищи!

Когда Николай Чайковский, провозглашенный здесь его соотечественниками отцом революционного движения в России, произнес это слово вчера вечером в Гранд-Сентрал-пэлас, три тысячи мужчин и женщин вскочили со своих мест, замахали шляпами и бешено аплодировали в течение трех минут. Это слово – девиз революционеров. Революционный дух овладел массовым митингом, созванным, чтобы приветствовать русского патриота, ныне приехавшего в Нью-Йорк.

Вооруженная борьба – вот чего он взыщет. А также – оружия, чтобы вести эту борьбу. Вчера вечером он так и сказал собравшимся, и, судя по их аплодисментам, они обещали внести свою лепту в материальные средства, необходимые для ведения борьбы.

Марк Твен не мог присутствовать, потому что уже принял приглашение на другое собрание, но прислал вот это письмо:

«Дорогой мистер Чайковский, я благодарю Вас за честь быть приглашенным. Однако я не в состоянии принять приглашение, потому что вечером в четверг буду председательствовать на собрании, чья цель найти хорошо оплачиваемую работу для определенных категорий наших слепых, которые были бы рады поддерживать себя, если бы представилась такая возможность.

Мои симпатии, конечно, на стороне русской революции. Это само собой разумеется. Надеюсь, она будет успешной, и теперь, когда я поговорил с Вами, смею верить, что так оно и будет. Тамошнее правительство с помощью фальшивых обещаний, лжи, предательства и мясницкого ножа, думаю, слишком долго властвует в России ради возвеличивания одной-единственной семьи тунеядцев и ее праздных и порочных родичей. И хочется надеяться, что пробужденная нация, ныне набирающая силу, вскоре положит этому конец и на месте этого правительства установит республику. Некоторые из нас, даже седоголовые, могут дожить до того благословенного дня, когда цари и великие князья станут там так же редки, как, я уверен, они редки на небесах. Искренне Ваш, МАРК ТВЕН».

Мистер Чайковский выступил со страстным призывом помочь положить начало настоящей революции и скинуть царя и всех его пособников.

Той более ранней договоренностью, о которой я говорил Чайковскому, было приглашение выступить в роли председателя на первом собрании ассоциации, которая была основана пять месяцев назад в интересах взрослых слепых. Мы с Джозефом Х. Чоутом очень хорошо провели там время, и я ушел убежденный, что это превосходное начинание будет процветать и принесет обильные плоды. Оно сделает для взрослых слепых то, что конгресс и несколько законодательных органов делают так преданно и энергично для наших бандитских железнодорожных корпораций, наших прогнивших говяжьих трестов, наших обширных воровских притонов страховых магнатов – словом, для всех без разбора мультимиллионеров и сфер их деятельности, а именно: покровительствуют им, бдительно заботятся о них, оберегают их от бед на манер Провидения, обеспечивают и повышают их процветание. В штате Нью-Йорк проживает шесть тысяч зарегистрированных слепых, а также примерно тысяча таких, которые не были выявлены и зарегистрированы. Имеется от трех до четырех сотен слепых детей. Штат ограничивает свою филантропию только ими. Он учит их читать и писать, кормит их и дает им приют. И, конечно же, он их люмпенизирует, потому что не доставляет им возможностей самим зарабатывать себе на жизнь. Поведение же штата в отношении взрослых слепых – а этому поведению подражают власти большинства других штатов – просто позорно. За пределами приютов для слепых взрослому слепому приходится туго. Он живет только за счет благотворительности сочувствующих, если не имеет родственников, способных его поддержать, и время от времени, в качестве благодеяния, штат протягивает свою милостивую руку и переносит его на остров Блэкуэлл, где скрывает среди тамошнего многочисленного населения, состоящего из воров и проституток.

Но в Массачусетсе, Пенсильвании и двух-трех других штатах уже некоторое время работают ассоциации, подобные этой, новой, образованной нами, которые поддерживаются исключительно частными жертвователями, и выполняемая ими работа и приносимая польза настолько прекрасны и значительны, что официальные отчеты этих организаций читаются как сказка. Представляется почти доказанным, что существует не так много вещей, выполняемых людьми зрячими, которых не мог бы освоить человек слепой и не мог бы выполнять их так же хорошо.

Вчера вечером на этом собрании должна была присутствовать Хелен Келлер, но она последние несколько недель больна и лежит в постели оттого, что переутомилась, трудясь на благо слепых, глухих и немых. Мне нет нужды подробно описывать, кто такая Хелен Келлер. Она сотоварищ Цезаря, Александра, Наполеона, Гомера, Шекспира и других бессмертных. Она и через тысячу лет будет так же известна, как сейчас.

Я помню, как мне впервые посчастливилось с ней встретиться. Ей тогда было четырнадцать лет. В один из воскресных дней, ближе к вечеру, она должна была присутствовать в доме Лоренса Хаттона, и туда же были приглашены двенадцать – пятнадцать мужчин и женщин, чтобы на нее посмотреть. Мы с Генри Роджерсом пошли вместе. Все гости собрались и некоторое время ждали. Вскоре приехала эта замечательная девочка со своей не менее замечательной учительницей мисс Салливан. Отрывистая речь Хелен полнилась радостными восклицаниями. Ни до чего не дотрагиваясь, ничего не видя и ничего не слыша, она, похоже, прекрасно ориентировалась в том, что ее окружает. Она сказала: «О книги, книги, так много, много книг. Как прекрасно!»

Гостей по одному подводили к ней и знакомили. Обмениваясь рукопожатиями с каждым, она протягивала руку и прикасалась пальцами к губам мисс Салливан, которая выговаривала имя этого человека. Когда имя было трудным, мисс Салливан не только произносила его, но и писала своими пальцами на ладони Хелен – видимо, стенографически, ибо стремительность действия наводила на такую мысль.

Мистер Хоуэллс сел подле Хелен на диване, и она приложила пальцы к его губам, а он рассказал ей довольно длинную историю, и можно было видеть, как каждая деталь повествования проникает в ее сознание, находит там отклик и отражается на ее лице. Затем я рассказал ей длинную историю, которую она то и дело прерывала, причем в нужных местах, смешками, хихиканьем и взрывами беззаботного смеха. Затем мисс Салливан приложила руку Хелен к своим губам и задала вопрос: «Чем знаменит мистер Клеменс?» Хелен ответила: «Знаменит своим юмором». Я скромно прибавил: «И своей мудростью». Хелен немедленно произнесла те же самые слова: «И своей мудростью». Я предполагаю, что это был случай мысленной телеграфии, поскольку она никак не могла знать, что я сказал.

Через пару часов, проведенных очень приятно, кто-то спросил, вспомнит ли Хелен прикосновение рук присутствующих после столь значительного промежутка времени и сможет ли отождествить руки с именами их владельцев. Мисс Салливан сказала: «О, с этим у нее не будет затруднений». Поэтому гости стали по одному подходить и поочередно обмениваться с девочкой рукопожатиями, и с каждым рукопожатием Хелен мило приветствовала обладателя руки и без колебаний называла его имя, пока в конце этой процессии не столкнулась с мистером Роджерсом. Она пожала ему руку, затем помедлила, и на лице ее появилось задумчивое выражение. Затем она сказала: «Я рада с вами познакомиться, мы прежде не встречались». Мисс Салливан сказала ей, что она ошиблась, что этого джентльмена ей представляли, когда она вошла в комнату. Но на Хелен это не произвело впечатления. Она сказала, нет, она не встречала прежде этого джентльмена. Тогда мистер Роджерс сказал, что, возможно, ошибка может быть объяснена тем, что в первый раз, представляясь Хелен, он был в перчатках. Конечно же, это объясняло дело.

Это было не после полудня, как я ошибочно упомянул. Это было в предполуденное время, и вскоре собравшиеся потянулись в столовую и уселись за ленчем. Мне пришлось уйти до его окончания, и, проходя мимо Хелен, я легонько погладил ее по голове и пошел дальше. Мисс Салливан окликнула меня и сказала: «Постойте, мистер Клеменс. Хелен расстроена, потому что не узнала вашу руку. Не могли бы вы вернуться и сделать это еще раз?» Я вернулся и погладил ее легонько по голове, и она сразу же сказала: «О, это мистер Клеменс».

Быть может, кто-то сумеет объяснить это чудо, но я никогда не мог этого сделать. Почувствовала ли она сквозь волосы складки на моей руке? Кто-то, вероятно, на это ответит. Я не в состоянии.

Как я уже сказал, вчера Хелен была больна и не могла встать с постели, но написала письмо, день или два назад, для того чтобы его зачитали на собрании, и мисс Холт, секретарь, переслала его мне с курьером вчера в середине дня. Мне повезло, что она не прислала его вечером прямо на сцену, ибо в этом случае я не смог бы его прочитать. Я зачитал его перед залом, и голос мой не прерывался, не было заметно, вероятно, даже дрожи в голосе. Это потому, что я уже знал все опасные места и был к ним готов. Но первоначально дрожь все же была – это когда я предварительно зачитал письмо вслух мисс Лайон. Собравшимся в зале я сказал, что у меня есть это письмо и что я зачитаю его в конце вечера. Когда конец вечера приблизился и уже выступил мистер Чоут, я в нескольких словах предварил это письмо. Я сказал, что если что-то понимаю в литературе, то перед нами великий и благородный ее образчик, что это письмо простое, прямодушное, без прикрас, лишенное аффектации, безыскусное и в то же время трогательное, прекрасное и выразительное. Что ничего подобного не слетало никогда с девичьих уст со времен Жанны д’Арк, когда пять веков назад бессмертная девушка семнадцати лет, одна, без друзей, стояла в цепях перед лицом своих судей и защищалась от них – воплощенная ученость и интеллект Франции! – неделя за неделей, день за днем, отвечая им из глубины своего великого сердца и своего необразованного, но удивительного ума, и всегда их побеждая. Я сказал, что верю: письмо это, написанное молодой женщиной, абсолютно глухой и слепой с полуторагодовалого возраста, но одной из самых широко и всесторонне образованных женщин в мире, войдет в нашу литературу в качестве классического произведения и там останется. Я приведу здесь это письмо:

«Рентам, Массачусетс, 27 марта 1906 года.

Глубокоуважаемый мистер Клеменс!

Для меня великое огорчение не быть с Вами и другими друзьями, прилагающими усилия, чтобы преобразить слепых. Встреча в Нью-Йорке будет величайшим событием в том общественном движении, которое так долго занимает мое сердце, и я остро сожалею, что не могу присутствовать и чувствовать вдохновение от живого контакта с таким собранием ума, мудрости и филантропии. Я была бы счастлива, если бы могла почувствовать на своей руке слова, слетающие с Ваших уст, и воспринять речь нашего нового посла, обращенную к слепым, в самый момент ее произнесения. Прежде у нас не было таких заступников. Мое огорчение смягчается мыслью, что никогда ни на одном собрании не было сказано таких нужных слов, какие, уверена, будут сказаны здесь. Но какими бы избыточными ни казались все остальные призывы после выступлений Вас и мистера Чоута, тем не менее, будучи женщиной, я не могу промолчать и прошу Вас прочесть это письмо, зная, что Ваш добрый голос увеличит его выразительность.

Чтобы понять, что требуется слепому человеку, Вы, зрячие, должны представить, что это такое – не видеть. И Вы можете представить это еще более живо, если вспомните, что к концу Вашего путешествия Вам, возможно, самим придется прийти в темноте. Постарайтесь же осознать, что означает слепота для тех, чья счастливая деятельность невозможна.

Это означает долгие, долгие дни жить в заточении, в тупике, бессильным, отрезанным от всего божьего мира. Это означает сидеть беспомощным и сбитым с толку, пока Ваш дух напрягается и бьется в оковах, а ваши плечи страстно жаждут бремени, которого лишены, – законного бремени труда.

Зрячий человек занимается своим делом, уверенный и независимый. Он делает свою долю нужной миру работы в шахте, на руднике, на фабрике, в конторе, не прося у других никаких благодеяний, кроме возможности выполнять свое дело и получать вознаграждение. Мгновенный несчастный случай лишает его зрения. Свет дня гаснет. Весь видимый мир окутывает ночь. Ноги, которые когда-то твердо и уверенно несли его к его работе, спотыкаются, запинаются и боятся следующего шага. Он вынужден усвоить новую привычку праздности, которая, как червоточина, разъедает ум и разрушает его прекрасные способности. Посреди осязаемых руин былой жизни он ощупью бредет своей жалкой дорогой. Вы встречали его на ваших оживленных улицах, с запинающимися ногами и вытянутыми вперед руками, терпеливо бредущего сквозь повсеместную тьму, старающегося продать вразнос какую-нибудь мелочовку, а ведь это был Человек, со своими честолюбивыми замыслами и способностями.

Именно потому, что мы знаем: эти честолюбивые замыслы и способности могут быть реализованы, – мы и работаем, дабы улучшить условия незрячих взрослых. Вы не можете вернуть свет в опустевшие глаза, но вы можете протянуть незрячим руку помощи в их темном странствии. Вы можете обучить их новым навыкам. Работу, которую они когда-то выполняли при помощи глаз, вы можете заменить работой, которую они могут выполнять руками. Они просят только о возможности, а возможность – это факел во тьме. Они не просят ни подаяния, ни пенсии, но лишь удовлетворения, которое происходит от оплачиваемого усердного труда, а это удовлетворение – право каждого человеческого существа.

На вашей встрече Нью-Йорк скажет свое слово в пользу слепых, а когда Нью-Йорк говорит, мир слушает. Подлинное послание Нью-Йорка – это не суетливое отстукивание телеграфных аппаратов, а более могущественное высказывание таких собраний, как ваше. В последнее время наши периодические издания наполнены удручающими откровениями о крупных социальных язвах. Брюзгливые критики указывают на каждый порок в нашей общественной структуре. Мы достаточно долго выслушивали пессимистов. Однажды Вы сказали мне, что Вы пессимист, мистер Клеменс, но великие люди обычно ошибаются в отношении себя. Вы оптимист. Если бы Вы не были таким, Вы бы не председательствовали на этом собрании. Ибо оно есть ответ пессимизму. Оно провозглашает, что сердце и мудрость большого города посвящены добру в человечестве, что в этом оживленнейшем в мире городе ни один вопль страдания не пропадает даром, но получает сочувственный и великодушный ответ. Возрадуйтесь, что голос слепых услышан в Нью-Йорке, ибо через день он будет услышан по всему миру.

Искренне Ваша

Хелен Келлер».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.