Глава седьмая. Утраченные иллюзии

Глава седьмая. Утраченные иллюзии

Я заблуждался на свой счет; больше того, я заблуждался во всем, что касается моей жизни. Я стану тешить себя воспоминаниями, иллюзиями, мечтами, стану жить воображаемой жизнью; впрочем, отчасти я уж давно так живу.

Из письма Бальзака Лоре де Берни

А еще Бальзаку очень хотелось печатать свою собственную газету, чтобы иметь возможность, не унижаясь перед капризными издателями, писать о том, что казалось важным ему самому. Писать так, как ему того хотелось, а не так, как требовал пресловутый «формат» того или иного печатного органа, напрямую связанный с интересами тех, кто вкладывал в него деньги.

Всем известно, что создавать газету «с нуля» крайне сложно. Гораздо проще ее у кого-либо перекупить.

Как раз в это время в Париже продавалась газета «Кроник де Пари», небольшой печатный листок, почти не имевший читателей. Газета эта принадлежала человеку сомнительной репутации, Уильяму Дьюкетту (парижанину ирландского происхождения), печатали ее типографы Максимилиан Бетюн и Анри Плон.

24 декабря 1835 года Бальзак вместе с Бетюном и Дьюкеттом образовал акционерное общество по изданию «Кроник де Пари». Дьюкетту принадлежала восьмая часть акций, Бетюну — столько же, шесть восьмых оставил за собой Бальзак.

А. Моруа по этому поводу просто недоумевает:

«Надо сказать, что газета была приобретена всего за сто двадцать франков, ибо, не имея ни подписчиков, ни материальных ценностей, она, по существу, ничего не стоила. Но Бальзак принял на себя обязательство предоставить оборотный капитал в размере 45 000 франков для издания газеты: нечего и говорить, что такой огромной суммой он не располагал».

Судя по всему, эта затея была делом совершенно безнадежным, но в мечтах Бальзака она тотчас же превратилась в самое блестящее из начинаний. Во-первых, он каждый месяц собирался давать в газету свой рассказ, что не может не привлечь подписчиков. Во-вторых, в новом печатном органе станет сотрудничать такой же начинающий и не менее талантливый Виктор Гюго, с которым Бальзак познакомился в 1829 году в одном из салонов, где тот читал свою новую пьесу «Марион Делорм».

Бальзак вполне серьезно отнесся к «Кроник де Пари». Своя газета! Возможность для никем не ограничиваемого и направляемого самовыражения! Но главное состояло в том, что теперь-то уж золото точно потечет к нему рекой, и он будет иметь по крайней мере 20 000 франков в год, ибо Бальзак-директор станет по-королевски расплачиваться с Бальзаком-редактором, а Бальзак-автор станет получать, кроме того, приличные гонорары, суммы которых определит Бальзак-редактор. Таким образом, все его финансовые проблемы будут разрешены.

Оставалось только одно препятствие: как всегда, нужны были наличные деньги. Добрый ангел семьи Бальзак мадам Делануа в очередной раз ссудила Оноре крупную сумму, на этот раз 15 000 франков.

Она написала ему:

«Я чувствую, что ум Ваш не знает усталости и что обычные занятия не принесут Вам успеха. Я люблю Ваш талант и Вас самого и не хотела бы, чтобы что-то стояло на пути Вашего таланта, а сами Вы мучились, когда я могу прийти на выручку. Помогла счастливая случайность: мне только что вернули деньги, я не успела их никуда поместить. С их помощью Вы сумеете заплатить долги…»

Как всегда, зараженный новой идеей, Бальзак и не задумывался над тем, как все это серьезно. А следовало бы, ведь ему уже было тридцать шесть лет. На самом деле на конец декабря 1835 года пассив его баланса составил уже более ста тысяч франков. Даже если исключить из них 45 000 франков, которые Бальзак был должен собственной матери, то все равно оставалось 60 000 франков долга посторонним лицам. Сумма невероятная! Для того чтобы заработать такую сумму, нужно было бы написать два-три десятка романов и при этом ничего не есть и не пить, ничего не покупать и не планировать. А это было невозможно…

Бальзак жаловался Зюльме Карро:

«Доходы растут медленно, а долги неуклонно увеличиваются. Правда, ныне я уверен, что у меня будет большое состояние, но надо набраться терпения и работать еще года три… Какой неблагодарный, ни для кого не заметный труд, к тому же без ощутимых результатов».

В таких условиях продолжать занимать было не намного лучше, чем нищенствовать. Новый знакомый Бальзака Виктор Гюго по этому поводу писал:

«Долг — начало рабства, даже хуже рабства, потому что кредитор неумолимее рабовладельца; он владеет не только вашим телом, но и вашим достоинством и может при случае нанести ему тяжкие оскорбления».

Вся надежда была на собственную газету, и первый номер его «Кроник де Пари» появился 1 января 1836 года. Писатели Виктор Гюго и Теофиль Готье, критик Гюстав Планш вошли в состав новой редакции. Анри Монье и Ипполит Домье обещали делать для газеты едкие карикатуры.

* * *

В январе — феврале 1836 года Бальзак работал как заведенный. В эти месяцы он опубликовал несколько новелл — одни были написаны специально для газеты, другие уже давно лежали в ящиках его письменного стола.

Сам Бальзак описывал свое состояние так:

«Никогда еще уносящий меня поток не был столь стремительным; никогда еще столь чудовищно величественное произведение не овладевало человеческим мозгом. Я сажусь за работу, как игрок — за игорный стол».

А. Моруа продолжает недоумевать:

«Казалось, газету ждал гарантированный успех. Поначалу число подписчиков росло „с чудесной быстротой“, утверждал Бальзак, всегда тяготевший к превосходной степени. Но слово „чудесный“ на поверку оказывалось только поэтическим вымыслом. В январе прибавилось сто шестьдесят подписчиков, в феврале — сорок, в марте — только девятнадцать, а в июле — всего лишь семь. Но Бальзак все еще не пробуждался от грез».

П. Сиприо делает окончательный подсчет:

«В июле у выходящей дважды в неделю „Кроник де Пари“ насчитывалось всего 288 подписчиков».

Реально же, для того чтобы газета стала рентабельной, их требовалось не менее двух тысяч. Но Бальзак ничего этого, казалось, не замечал. В полном восторге от своей предприимчивости он писал Эвелине Ганской:

«Я вложил в это предприятие 32 000 франков, и, если число подписчиков превысит две тысячи, вложенный мною капитал будет приносить 20 000 франков годового дохода, не считая гонорара за статьи, которые оплачиваются очень хорошо, и жалованья редактора. Не правда ли, какое грандиозное начинание? Я стою во главе газеты три месяца, и с каждым днем ее влияние и авторитет возрастают».

Однако, несмотря ни на что, Бальзак вскоре вынужден был признать, что, хотя теоретически он был уже просто настоящим богачом, практически ему вновь никак не удавалось сводить концы с концами и он не мог даже выкупить из ломбарда заложенное туда столовое серебро.

Рекламодателей ему найти не удалось, да он особенно этим и не занимался, думая, что одних литературных достоинств его газеты для успеха будет достаточно.

Он писал:

«Я должен заплатить 3000 франков, а у меня их нет. 31-го мне нужно иметь 8400 франков. До сих пор, чтобы с честью выходить из положения и расплачиваться со всеми, я пускал в ход последние свои ресурсы, но теперь они исчерпаны. Я — как Наполеон во время битвы при Маренго. Надо, чтобы подоспел Дезэ, чтобы Келлерманн бросился в атаку, и все разрешится».

Знание истории похвально: генерал Дезэ действительно подоспел вовремя и превратил в великую победу проигранное уже было Наполеоном сражение при Маренго. Но в данном случае не помог бы ни Дезэ, ни Келлерманн. Никто просто не хотел подписываться на новую газету, никто не хотел выкупать ее акции, никто не хотел давать денег в долг.

20 марта 1836 года полный отчаяния Бальзак писал Эвелине Ганской:

«Никогда еще я не чувствовал себя столь одиноким, никогда еще я так ясно не сознавал, что трудам моим не будет конца. Здоровье мое сильно пошатнулось, я уже не надеюсь вновь обрести тот моложавый вид, которым я имел слабость гордиться. Словом, теперь все ясно. Раз уж человек в моем возрасте не успел вкусить полное счастье без всяких оговорок, то если даже когда-нибудь в будущем ему представится возможность омочить губы в чаше блаженства, натура этому воспротивится! Седые волосы вряд ли приблизят час радости. Как видно, жизнь сыграла со мной весьма горькую шутку. Мои честолюбивые замыслы рушатся один за другим. Природа создала меня для любви и нежности, а по воле судьбы мне приходится только описывать свои желания, вместо того чтобы их удовлетворять».

В июле «Кроник де Пари» была ликвидирована. Когда газета перестала выходить, у Бальзака было 18 217 франков долга, который он должен был погасить в самый кратчайший срок. Кроме того, он остался должен 24 000 франков мадам Делануа и 5000 франков дядюшке Даблену. Цифры внушительные, и это не говоря о гигантском долге собственной матери!

Прекративший недоумевать А. Моруа констатирует:

«Он упал на землю с позлащенных облаков своей фантазии, и падение было весьма болезненным».

Считается, что, если должник обязался вернуть деньги через месяц, это означает, что месяц — это именно тот срок, в течение которого кредитор не должен напоминать ему о долге. В случае с Бальзаком все обстояло иначе: кредиторы не просто напоминали, они требовали. Бальзак уже и не знал, куда от них укрыться. Он забаррикадировал двери своей квартиры на улице Кассини, но это не помогало. Тогда он перевез ночью самое ценное из мебели и книг в новую квартиру на улице де Батай, которую он снял на имя некоей «вдовы Дюран». Так же, как и на улице Кассини, там имелась потайная лестница, по которой он мог бы скрыться, если судебному исполнителю или какому-либо докучливому посетителю удалось бы прорваться к нему.

* * *

Между тем финансовое положение герцогини д’Абрантес в результате всех ее литературных успехов также не думало улучшаться. Режимы сменяли друг друга, ее небольшая пенсия мгновенно улетучивалась, а проблемы, как снежный ком, все возрастали и возрастали. Кончилось все тем, что она вынуждена была перебраться в некое подобие элитного приюта для престарелых в Аббе-о-Буа.

П. Сиприо по этому поводу пишет:

«Она нашла временное пристанище в Аббе-о-Буа и прожила там с 1830-го по 1832 год. Аббатство располагалось недалеко от улицы Севр. В этом монастыре, обители монахинь, был построен жилой корпус, где селились дамы света, желавшие обрести покой».

Дети подросли и оставили Лору.

Старший сын — Наполеон-Андош — пошел по дипломатической стезе, но вследствие определенной эксцентричности поведения (он дурно себя вел и наделал множество долгов) в 1828 году был отозван с этой работы. Впоследствии он станет писателем и оставит несколько вполне посредственных пьес и романов, таких как «Будуары Парижа» или «Два сердца женщины». Все эти «вещицы» были написаны на потребу вкусам своего века, поэтому об их достоинствах мы умолчим.

Две дочери Лоры также приобщились к литературе, а старшая — Жозефина — вскоре получила вполне самостоятельную писательскую известность. В частности, ее перу принадлежат романы «Жизнь молодой девушки», «Этьенн Солнье», «Две сестры» и т. д.

Младший сын Лоры прожил гораздо более славную и достойную жизнь. Он не подался в литераторы, как его брат и сестры, а пошел по стопам отца, стал боевым офицером, адъютантом маршала Мак-Магона (будучи подполковником, он погибнет в 1859 году, получив смертельное ранение в кровопролитном сражении с австрийцами при Сольферино).

Для уже ставшего популярным Бальзака нищая герцогиня д’Абрантес не представляла больше никакого интереса. Она послужила ему неплохим трамплином: дальше сын простого армейского интенданта Оноре де Бальзак (откуда вдруг взялась эта дворянская приставка «де», мы можем только догадываться) уже мог двигаться сам.

В 1838 году ему было тридцать девять лет, а Лоре — пятьдесят четыре. Разница немалая, и в конце концов более молодой предпочел общество более близкой себе по возрасту маркизы Анриетты де Кастри, которая была всего на два с небольшим года старше его.

* * *

Эта кокетливая и уверенная в себе дама была богата и еще очень привлекательна, если бы не два обстоятельства ее жизни, которые изрядно подпортили ее внешний вид и репутацию (о них мы расскажем ниже).

Познакомился Бальзак с маркизой следующим образом. В сентябре 1831 года ему пришло письмо, явно написанное женской рукой, в котором таинственная корреспондентка упрекала писателя за цинизм его «Физиологии брака» и за несправедливость его суждений о женщинах. В ответном письме Бальзак написал:

«Мое утешение, сударыня, в искреннем одобрении, которое я нахожу в критике дружеской и доброжелательной, такой, как ваша; поэтому не думайте, что Ваше письмо, полное трогательных жалоб, естественных для женского сердца, оставило меня равнодушным. Чувства симпатии, вызванные на расстоянии, — это сокровище, в них все мое богатство; это самые чистые мои радости…

Простите, сударыня, эту попытку восстановить себя в Вашем мнении, но Вы поставили меня в ложное и неловкое положение: Вы создали себе представление обо мне по моим книгам».

Тронутая таким ответом, корреспондентка открыла Бальзаку свое настоящее имя.

Анриетта де Кастри была настоящей маркизой, обладавшей преемственным правом на титул герцогини. В противоположность мадам д’Абрантес, герцогине, испеченной относительно недавно волей Великого корсиканца, она была самых что ни на есть голубых кровей: отец маркизы — герцог де Майе де Ла Тур-Ландри — был маршалом Франции и имел родословную, восходившую к XI столетию, а ее мать — герцогиня де Фиц-Джемс — происходила из самих Стюартов и, следовательно, была особой королевского рода. Да и муж ее — маркиз Эдмон де Кастри — был внуком прославленного маршала де Кастри и сыном герцогини де Гиз.

С. Цвейг по этому поводу пишет:

«Душа Бальзака — этого патологического аристократомана — должна была прийти в священный трепет при виде столь роскошно разветвленного генеалогического древа. Да и возраст маркизы вполне соответствует бальзаковскому идеалу. Ей тридцать пять, и, следовательно, она может считаться „тридцатилетней женщиной“, и даже сугубо бальзаковского типа».

«Аристократоман» — великолепное и очень точное определение! Но что имел в виду известный биограф под женщиной «сугубо бальзаковского типа»? Тут все обстоит предельно просто: во-первых, это женщина более старшего возраста; во-вторых, чувствительная; в-третьих, несчастная; в-четвертых, разочарованная, только что пережившая роман, печально нашумевший в парижском обществе. По всем этим показателям маркиза де Кастри действительно была близка к бальзаковскому идеалу.

Все дело в том, что в возрасте двадцати двух лет юная маркиза, тогда одна из прелестнейших аристократок Франции, познакомилась с Виктором фон Меттернихом, очаровательным юношей романтического склада, сыном всемогущего австрийского канцлера. Маркиза страстно влюбилась в молодого человека, который унаследовал от отца красоту и светское обаяние, но отнюдь не его несокрушимое здоровье.

Французская знать в те времена еще была верна традициям просвещенного XVIII века, и супруг ее был готов делать вид, что не замечает пламенных чувств этой юной пары. Однако с решимостью, поразившей все парижское общество, влюбленные отвергли любые компромиссы. Мадам де Кастри оставила дворец своего супруга, а молодой Меттерних — свою блестящую карьеру. Что им было до света, что им было до общества, если они хотели жить лишь друг для друга, упиваясь своей любовью!

Романтическая пара начала странствовать по Европе, и вскоре (в 1827 году) от этой связи у них родился сын, которого назвали Роже и которому по просьбе канцлера, деда мальчика, австрийский император даровал титул барона фон Альденбурга.

Предоставим дальше слово С. Цвейгу:

«Но это счастье слишком полное, чтобы быть длительным. Катастрофа разражается неожиданно, как гром среди ясного неба. Маркиза на охоте упала с лошади и сломала позвоночник. С тех пор она вынуждена большую часть дня проводить, лежа пластом в шезлонге или в постели, а Виктор фон Меттерних недолго облегчает ее жребий своими нежными заботами, ибо вскоре после несчастья с ней он в ноябре 1829 года погибает от чахотки. Эта утрата поражает маркизу де Кастри еще тяжелее, чем ее недуг. Не в силах оставаться одинокой в тех краях, которые казались ей раем, лишь озаренные светом счастливой любви, она возвращается в Париж, но уже не в дом своего супруга и не в общество, суждения которого она столь вызывающе оскорбила. Маркиза проводит теперь дни свои в родовом наследственном дворце де Кастеллан в полном уединении и расставшись с прежними друзьями, и только книги ее единственное утешение».

Такая женщина просто не могла не привлечь внимания внука крестьянина Оноре Бальзака. Это же просто «женщина-мечта»! Не то что неродовитая мадам де Берни или аристократка-выскочка мадам д’Абрантес…

* * *

Уже во втором письме маркиза пригласила Бальзака нанести ей визит. 28 февраля 1832 года он ответил ей:

«В жизни редко встречаешь благородное сердце и подлинную дружбу. Я же в особенности не избалован искренним отношением людей, на поддержку которых мог бы опереться, и принимаю Ваше великодушное предложение, хотя боюсь, что много потеряю в Ваших глазах при личном знакомстве. Не будь я по горло занят срочной работой, я поспешил бы выразить Вам свое глубочайшее уважение с той сердечной откровенностью, какая вам так дорога. Однако, хотя я давно уже веду упорную борьбу против невзгод, которыми порядочный человек может только гордиться, мне надо сделать еще немного усилий, и лишь тогда я завоюю право на несколько свободных часов, когда не буду чувствовать себя ни литератором, ни художником, а смогу быть самим собой. Эти-то часы, если позволите, я хочу посвятить Вам».

В мыслях он уже лелеял самые безрассудные надежды. Еще бы, стать любовником одной из самых недоступных аристократок — это же победа!

С. Цвейг описывает его мысли так:

«Он станет теперь любовником, а может быть, и супругом доподлиннейшей герцогини из древнего галльского рода, преемником принца Меттерниха, он, который в объятиях герцогини д’Абрантес уже был преемником его отца, князя Меттерниха!»

Для человека такой фантазии, какой обладал Бальзак, заочно влюбиться в маркизу — это было делом, казалось, само собой разумеющимся. Для этого ему и не нужно было ее видеть, ибо все его чувства, совсем как чувства его персонажей, подчинялись самовластию его воли.

Недолго думая Бальзак надел новый фрак, сел в карету и поехал во дворец де Кастеллан. По пути он «накрутил» себя так, что прибыл на место уже совершенно влюбленным. Из неведомой ему пока еще мадам де Кастри он уже успел создать некий идеальный образ, которому в романе своей жизни он намерен был поручить главную роль.

Но действительность превзошла все его ожидания. Бальзак был просто потрясен маркизой. После злосчастного падения с лошади она с трудом передвигалась, но все еще сохраняла красоту и очарование. Больше же всего писателя поразили ее живые и умные глаза.

Скучавшей маркизе все тоже очень понравилось. Бальзак был первым писателем, с которым она познакомилась, человеком из другого мира, а посему ей с ним было очень интересно. Три часа волшебной беседы «обо всем на свете» пролетели незаметно, и она была не в силах не восхищаться этим необыкновенным человеком, ниспосланным ей судьбой.

На следующий день Бальзак написал маркизе:

«Вы приняли меня столь любезно, Вы подарили мне столь сладостные часы, что теперь я твердо убежден: Вы и есть мое счастье!»

Отношения становились все сердечнее. В ближайшие недели и месяцы экипаж Бальзака каждый вечер останавливался у дворца де Кастеллан, и беседы затягивались далеко за полночь. Он сопровождал ее в театр, он писал ей письма, он читал ей свои новые произведения, просил у нее совета.

Это было весьма кстати, ведь в то время Бальзак стремился отдалиться от герцогини д’Абрантес, которая, по словам А. Моруа, «хотела вновь заставить его работать на нее, а у него не было для этого ни времени, ни желания». Маркиза же пригласила его приехать в августе к ней на курорт в Экс-ле-Бэн, где она собиралась жить, а позднее сопровождать ее в поездке по Швейцарии и Италии.

Для одинокой женщины, которая уже много недель и месяцев предавалась скорби по умершему, эта духовная дружба означала своего рода счастье, для Бальзака же она означала страсть.

Роковым образом Бальзаку было мало одной только дружбы. Его мужское и, вероятно, снобистское тщеславие жаждало большего. Все настойчивее, все несдержаннее, все чаще он стал требовать, чтобы она подала ему надежду.

Одержимый гордыней, Бальзак отправился в Экс-ле-Бэн в самом лучезарном настроении. Наконец-то маркиза де Кастри будет ему принадлежать! Можно ли в этом сомневаться? Ведь она сама пригласила его и требовала соблюдения инкогнито; все вечера они будут проводить вдвоем. Но… Ох уж это пресловутое «но»…

Мадам де Кастри оказалась слишком женщиной, чтобы даже в своем несчастье не почувствовать себя польщенной любовью человека, чей дар она чтила и чьим гением восхищалась. Она прислушивалась к его словам, не пресекала холодно и свысока бурные проявления чувств пламенного поэта.

Бальзак в своей повести «Герцогиня де Ланже» писал:

«Эта женщина не только любезно приняла меня. Она употребила против меня все ухищрения своего весьма обдуманного кокетства. Она хотела мне понравиться, и она приложила неописуемые усилия, чтобы поддерживать меня в состоянии опьянения и опьянять меня все больше. Она не пожалела усилий, чтобы вынудить меня, тихо и преданно любящего, объясниться».

Эта повесть, весьма, кстати, неудачная, явно посвящена пикантным подробностям его отношений с мадам де Кастри.

Однако как только ухаживания Бальзака приблизились к опасной черте, маркиза начала обороняться решительно и непреклонно. Может быть, она желала оставаться верной только что умершему возлюбленному, отцу своего ребенка, ради которого она пожертвовала своим общественным положением и самой честью? Может быть, ее сковывало полученное увечье, которого она стыдилась? Быть может, наконец, действительно плебейские и вульгарные черты в облике Бальзака вызывали у нее отвращение? А может быть, она опасается (и не без основания), что Бальзак в своем тщеславии тотчас же разгласит повсюду о своей новой аристократической связи?

Как бы то ни было, Бальзак наткнулся на стену, и его свидания с маркизой ограничивались лишь светскими любезностями.

А. Труайя пишет об их отношениях так:

«Ей не было равных в умении взглядом ли, обещающей улыбкой разжечь пыл того, кто ухаживал за нею, а потом замкнуться, словно вызванные ею волнение и возбуждение неприятно поразили ее. Как будто поощряла ухаживание, чтобы ее последующий отказ казался больнее, рвалась в бой ради отступления. Эта игра в прятки сводила Оноре с ума: он задыхался от желания, заметив кусочек ее кожи под манжетой над локтем, наблюдая за движением корсажа ее чересчур декольтированного платья, слыша глубокие вздохи, которые она роняла, прикрывшись веером. Ему требовалось почти болезненное усилие воли, чтобы не броситься на эту недоступную женщину, не начать раздевать ее, заставить покориться».

Мнение А. Моруа немногим отличается от вышесказанного:

«Слава писателя ей льстила, его ум увлекал, а остроумие забавляло. Она восхищалась им и даже была по-своему к нему привязана, но не испытывала ни малейшего желания стать любовницей этого дурно воспитанного толстяка, подлинная, внутренняя красота которого от нее ускользала; вот почему она дарила ему только те милости, какие позволял иезуитский устав, по которому жило светское общество, „где в любви допускалось все, кроме того, что о ней свидетельствовало“».

Тем не менее Бальзак не терял надежды. Со свойственной ему сентиментальностью он попросил у нее разрешения называть ее именем, какое сам для нее выбрал. Это снова было имя «Мари» (удивительная зацикленность фантазии у писателя!). Она согласилась.

Прошло пять месяцев самых настойчивых домогательств, но, невзирая на свои ежедневные посещения, невзирая на всю свою активность, Бальзак по-прежнему оставался лишь другом-литератором, но отнюдь не возлюбленным маркизы де Кастри.

С откровенностью отчаяния он описывал это положение Зюльме Карро:

«Я гонюсь за особой, которая, наверно, потешается надо мной. За одной из тех аристократических дам, которые тебе, несомненно, кажутся отвратительными, за одним из тех ангельски-прекрасных лиц, которое якобы свидетельствует о прекрасной душе. Она наследная герцогиня, чрезвычайно снисходительна, чрезвычайно приветлива, изнеженна, остроумна, кокетлива. Она совершенно иная, чем все, кого я видел до сих пор! Она одно из тех созданий, которые избегают всяческого прикосновения. Она уверяет, что любит меня, но ей хотелось бы содержать меня под стражей, в подвалах своего венецианского палаццо… Женщина (видите, я рассказываю все как есть!), которая хочет, чтобы я писал исключительно для нее. Она из тех, которые требуют безусловного поклонения, которые хотят, чтобы перед ними стояли на коленях, и завоевать которую такое наслаждение… Не женщина, а мечта… Она ревнует меня ко всему!»

На это Зюльма Карро ответила ему:

«Вы непрестанно жалуетесь на отсутствие женской привязанности, Вы, чьи самые плодотворные годы были освещены присутствием самой благородной, самой бескорыстной женщины. Посмотрите вокруг, найдите хотя бы трех мужчин, которым так бы благоволила судьба».

Говоря так, она явно имела в виду мадам де Берни.

* * *

Зюльма Карро. Мы уже несколько раз упоминали это имя, а значит, настало время объяснить, кто это такая. Она была на три года старше Бальзака. Это была некрасивая, хромая женщина, мужественная и стоическая, не любившая своего супруга, отставного майора, военная карьера которого не удалась. Но она питала уважение к его благородному характеру и глубоко сочувствовала ему как человеку, сломленному неудачами. Познакомился с ней Бальзак в доме сестры, и они быстро стали близкими друзьями.

Они оба отдавали себе отчет, что у нее нет женской привлекательности, способной навсегда привязать молодого человека. Да, собственно, такой цели никто и не ставил: Зюльма Карро (урожденная Туранжен) просто по определению не могла обмануть своего мужа. А банальное кокетство ей не было свойственно вовсе.

Зюльма Карро

Лишь однажды Бальзак посмел сказать ей:

— Вы сладострастны, но противитесь этому.

Обиженная этим замечанием, она оттолкнула его; лишь одна мысль о том, что она может быть желанна, ее возмутила. Позже она ему все объяснила:

«Наши теплые отношения никак не были связаны с моим полом, а Вы нуждались в ином. Я же была слишком горда, чтобы стать избранной в силу именно этого обстоятельства. Вы рассчитывали подействовать на меня обещанием какого-то неизвестного счастья… Но Вы не поняли, что я слишком горда для этого! Вам незнакомы наслаждения добровольного воздержания».

Как ни странно, между ними завязалась дружба, «святая и добрая дружба», которой, как утверждают, не может быть между мужчиной и женщиной. Они перешли на «ты» и сразу договорились говорить друг другу только правду: Зюльма, угадав в Бальзаке великого человека, изнемогавшего под грузом мелочных забот, всегда откровенно высказывалась о произведениях Бальзака, а он был благодарен ей за критику и гордился знакомством с нею.

Бальзак понял и оценил душевное величие этой женщины. Как-то раз он признался ей:

«Четверть часа, которые я вечером могу провести у тебя, означают для меня больше, чем все блаженство ночи, проведенной в объятиях юной красавицы».

* * *

Итак, маркиза так и не желала ему принадлежать. Правда, надо отдать ей должное, она выражала ему все, какие только мыслимы, знаки дружеского внимания. Снисходительно улыбаясь, она терпеливо слушала его восторженные излияния. В часы долгих вечерних разговоров она варила ему кофе по его любимому рецепту.

По определению П. Сиприо, их роман «развивался вяло».

Во время одной романтической прогулки дело все же дошло до сорванного украдкой, а может быть, и вполне дозволенного поцелуя. Но всегда, как только Бальзак начинал требовать последнего доказательства любви, так в последнее мгновение женщина, которую он жаждал, вновь и вновь превращалась в неприступную маркизу.

Лето уже было на исходе, и Бальзак находился в нерешительности: он прекрасно видел, в какое недостойное положение он попал благодаря своим вечным и напрасным домогательствам и ухаживаниям.

Однажды он взял и написал ей яростное письмо, полное суровых осуждений и упреков. Письмо это не понравилось мадам де Кастри, и она ответила:

«Какое ужасное письмо Вы мне прислали! С женщиной, заслужившей его, больше не встречаются! Как не встречаются больше и с мужчиной, написавшим такое письмо! Вы причинили мне боль, и я еще должна просить прощения?»

В конце концов Бальзак сказал себе, что жизнь такого человека, как он, не должна быть привязана к женской юбке, а раз так, то нужно продолжать следовать своим путем и видеть чуть дальше, «чем до выреза женского корсажа».

После этого их «история» закончилась очень быстро. Маркиза де Кастри нашла себе другого писателя в исповедники и собеседники — Шарл-Огюстена Сент-Бёва. У Бальзака же за маркизой де Кастри последовала графиня Гидобони-Висконти.

* * *

Они познакомились в 1835 году на одном из великосветских вечеров.

А. Моруа описывает ее как молодую женщину лет тридцати с «нежным румянцем, пепельно-белокурыми волосами, стройным гибким станом и очами, достойными принцессы Востока». Странно, но С. Цвейг утверждает, что «она была высокой полной блондинкой исключительной красоты, непринужденной и чувственной». От «стройного гибкого стана» до «полной блондинки» — дистанция огромного размера. Это лишний раз подтверждает то, что истина — та еще кокетка, и ее лучи всегда преломляются призмою воображения. Примиряет эти два мнения мнение Л. Арригона, который оставил нам такой портрет графини:

«Она была, пожалуй, чуть полновата, но эту легкую полноту скрадывала гибкая грация».

А. Труайя пишет о ней следующее:

«Ей тридцать лет, у нее молочно-белая кожа, светло-пепельные волосы, изящная походка, дерзкий, обещающий взгляд. Все в ней говорило о готовности к приключениям, о том, что ей известна „наука страсти нежной“. Поговаривали, будто у нее множество любовников и муж давно привык к ее похождениям».

С. Цвейг констатирует:

«Но не только красота этой женщины очаровывает Бальзака. В своих влечениях он тоже остается вечным плебеем. Его всегда занимает социальное положение. Аристократическая фамилия женщины значит для него гораздо больше, чем ее личность. И достаточно ему услышать, что эта новая чужестранка не кто-нибудь, а графиня Гидобони-Висконти, чтобы воспылать!»

Еще бы, ведь Висконти были герцогами Миланскими, семейство Гидобони — одним из знатнейших аристократических семейств Пьемонта!

Впрочем, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что эта прекрасная чужестранка вовсе не урожденная графиня и не итальянка. В девичестве ее звали Фрэнсис-Сара Лоуэлл (домашние звали ее Фанни), и она появилась на свет в замке Коул-Парк под Лондоном в 1804 году. Происходила она из чрезвычайно странного, терзаемого сплином британского семейства, в котором, как говорили, самоубийства приняли чуть ли не эпидемический характер. Ее мать, Шарлотта Уиллис, тоже прославленная красавица, ощутив приближение старости, решила наложить на себя руки и утопилась. Так же завершили свой жизненный путь и оба ее брата: один перерезал себе горло, второй повесился. Младшая сестра Юлия страдала истерией и погрязла в пьянстве.

Прекрасная графиня была единственным относительно нормальным существом в этом экзальтированном семействе.

А. Моруа пишет:

«Ее пылкий темперамент требовал любовников, а совесть прекрасно мирилась с таким поведением».

Ему вторит С. Цвейг:

«Внешне холодная англичанка, светловолосая и невозмутимая, она без особых угрызений совести, но, впрочем, и без чрезмерного пафоса соглашается на любое приключение, которое кажется ей соблазнительным. При этом она склонна, очевидно, упускать из виду, что в лице графа Эмилио Гидобони-Висконти обладает законным супругом; но тихий, скромный муженек-оригинал, с которым она обвенчалась во время какого-то путешествия, нисколько не докучает ей своей ревностью».

Граф Эмилио Гидобони-Висконти, человек незлобивый и бесхарактерный, был чудаком, знавшим лишь одну подлинную возлюбленную, одну всепоглощающую страсть — музыку. Целыми днями он играл на скрипке, а по вечерам ходил на концерты. Словом, он как будто создан был для роли обманутого мужа, который все знает и терпит.

У четы Гидобони-Висконти, кроме их парижского и венского дворцов, был еще дворец в Версале.

Когда Бальзака представили графине, он был одет столь нелепо, что та оторопела: белый жилет с коралловыми пуговицами, зеленый фрак — с золотыми, на пальцах — увесистые перстни.

Одна воспитанница графини Гидобони-Висконти так описывала Бальзака:

«Господина Бальзака красавцем не назовешь, он маленького роста, тучный, коренастый. У него широкие квадратные плечи, большая голова, нос, словно резиновый, квадратный на конце, очень красивый рот, правда, почти без зубов, черные, как смоль, с проседью жесткие волосы. Но в его карих глазах — огонь, они столь выразительны, и вы, сами того не желая, приходите к выводу, что редко встретишь столь красивую голову. Он добр, добр к тем, кого любит, грозен в отношении тех, кто ему не нравится, безжалостен к смешным чертам сильных мира сего… У него железная воля и отвага. Ради друзей он готов забыть себя самого… Львиное величие и благородство сочетаются в нем с ласковостью ребенка».

С одной стороны, величие и благородство, с другой — маленький рост, тучность, рот без зубов… Графиня не могла не видеть этого; она восхищалась Бальзаком-писателем, но Бальзак-мужчина поначалу показался ей смешным ничтожеством.

Но Бальзак пошел к вожделенной цели со всей свойственной ему поспешностью и нетерпением. Вскоре все его свободные часы принадлежали исключительно семейству Гидобони-Висконти. Он посещал эту милую чету в Париже на Елисейских Полях, выезжал к ним в Версаль. А еще разделял с ними ложу в Итальянской опере и бывал там три раза в неделю.

Герцогиня д’Абрантес написала ему:

«Сержусь на Вас за то, что не пришли обедать… Ну-ка, сделайте над собой усилие, приходите, а потом можете лететь на здоровье к своим Итальянцам».

В апреле 1835 года Бальзак признался Зюльме Карро:

«Уже несколько дней, как я поддался чарам совершенно восхитительной женщины. Я даже не знаю, как мне обороняться от них. Подобно бедным юным девушкам, я не нахожу в себе сил, чтобы отречься от того, что мне нравится».

Но графиня, как и ее предшественница маркиза де Кастри, не была пока склонна поддаваться натиску Бальзака. Правда, только что она дала отставку своему прежнему возлюбленному, русскому дипломату князю П. Б. Козловскому, но она еще не решила, не лучше ли ей сделать его преемником вовсе не Бальзака, а графа Лионеля де Бонваля, одного из роскошных львов парижского света.

Кстати сказать, Софья, дочь князя Козловского, вернувшегося в сентябре 1834 года в Россию, впоследствии писала отцу:

«Ты спрашиваешь меня об этом увлечении господина Бальзака госпожой Висконти. Госпожа Висконти умна, у нее хорошее воображение, свежие, интересные мысли, и господин Бальзак, человек в высшей степени необыкновенный, не может не получать удовольствия от беседы с ней, а поскольку он много написал и пишет до сих пор, то часто заимствует у нее ее оригинальные мысли, так что их разговор всегда невероятно занимателен и забавен. Вот и все увлечение».

Что касается графа Лионеля де Бонваля, родившегося в 1802 году, то он был тоже женат на англичанке, Каролине-Эмме Голвэй. Впоследствии его родственники говорили, что он сохранял верность своей жене только после ее смерти. Он отличался тонким вкусом, коллекционировал старинную мебель, бронзу, фарфор.

В августе 1835 года у Бальзака началось соревнование с этим Лионелем де Бонвалем за благосклонность прекрасной графини Гидобони-Висконти. Бальзак не устрашился соперничества и оказался прав. Победу одержал именно он, и его усилия дали свои плоды, причем как в переносном, так и в самом прямом смысле. Что мы под этим имеем в виду? Послушаем лучше двух самых известных биографов Бальзака, их мнения не слишком категоричны, но зато почти идентичны.

С. Цвейг:

«Бальзак одерживает победу, становится возлюбленным графини Висконти, и, по всей вероятности (если только можно верить подозрительно хорошо информированному анониму, накропавшему книгу „Разоблаченный Бальзак“), отцом того Лионеля-Ришара Гидобони-Висконти, который появился на свет 29 мая 1836 года — один из трех незаконных младенцев, не унаследовавших ни имени, ни гения своего отца».

А. Моруа:

«В 1836 году она произвела на свет сына. И хотя никаких доказательств тому не имелось, говорили, что отцом его был Бальзак. Ребенка нарекли при крещении Лионелем-Ришар. Если бы Бальзак мог быть уверен в столь славном отцовстве, он, надо полагать, трубил бы о нем. Но недаром же новорожденный получил имя Лионель — в честь Бонваля!»

Еще менее категоричен в этом вопросе А. Труайя:

«В 1836 году графиня Гидобони-Висконти произвела на свет сына. От Оноре? Какое это имеет значение! Одно из имен, данное ребенку, — Лионель, имя ее предыдущего любовника графа де Бонваля. Есть над чем поразмыслить».

Как же все-таки относилась к Бальзаку графиня? Несомненно, она привязалась к нему, долгое время поддерживала его в затруднительных обстоятельствах его жизни; ей нравились его веселость, энергия, его весьма непринужденные анекдоты и почти женская тонкость ума, благодаря которой он был не только любовником, но и поверенным многих женщин.

Вообще графиню Гидобони-Висконти, которая целых пять лет была возлюбленной Бальзака, во всех его жизнеописаниях несправедливо оттесняют на второй план. Впрочем, это происходит по ее же собственной вине. Ведь в жизни часто решающее значение имеет вовсе не то, кто как действовал и поступал, а только то, как он сумел потом представить свои действия. Графиня Гидобони-Висконти никогда не искала посмертной литературной славы, поэтому ее образ и оказался затенен несравненно более тщеславной, более целеустремленной и энергичной мадам Ганской, которая с первых своих шагов добивалась роли «бессмертной возлюбленной» великого романиста.

Бальзак не был бы самим собой, если бы, охваченный страстью, не писал восторженных и полных обожания посланий и графине Гидобони-Висконти. Ему по-прежнему нравилось давать своим женщинам другие имена, но тут он не стал именовать ее Мари, как это уже было с ним дважды, он получил разрешение называть графиню Сарой, то есть ее вторым именем. Она не нумеровала его писем и не хранила их в шкатулке, чтобы напечатать в будущем. Может быть, тому причиной была лень? А может быть, самовластная гордячка не желала, чтобы их интимные отношения стали сюжетом для сплетен и фельетонов после того, как они оба умрут? Как бы то ни было, она сразу же отказалась от посмертной литературной известности, зато она всем сердцем, открыто и беззаботно отдалась живому Бальзаку.

По сравнению с той же Ганской, которая, как мы вскоре увидим, превратила их отношения в неискреннюю, холодную игру, преисполненную мелочной ревности, внешне безнравственная графиня Гидобони-Висконти даже кажется более благородной и независимой. В ней не было ни подозрительности, ни придирчивости, ни настороженности Эвелины Ганской. Как только она решила принадлежать Бальзаку, она отдалась ему безраздельно и страстно, и ей было глубоко безразлично, знает ли и болтает ли об этом «весь Париж».

Графиня Гидобони-Висконти вовсе не пыталась разыгрывать перед мужем мерзкую комедию супружеской верности. Граф был совсем не ревнивец, а она, в противоположность своей далекой сопернице, не докучала Бальзаку мелочными придирками и бездушной ревностью. Она никогда не лгала ему и не вынуждала его лгать так усердно, как по необходимости ему приходилось непрестанно лгать другим женщинам. Она была его настоящей возлюбленной, и в то же время она была его другом. Она ежечасно обнаруживала смелость, прямодушие, свободу, которыми обладает только женщина, не подчиняющаяся ни общественным предрассудкам, ни окостенелым обычаям и порядкам. Она свободно и открыто жила так, как повелевало ей ее сердце.

А. Моруа пишет о ней:

«Когда она подарила Бальзаку свою благосклонность, то сделала это от всего сердца, открыто. Она не находила нужным считаться с мнением света и поэтому смело показывалась с Бальзаком в ложе Итальянской оперы, но она не стремилась безраздельно завладеть им, она понимала, что художнику необходима свобода, и тихонько подсмеивалась над его приключениями».

Бальзак писал о ней мадам Ганской:

«Мадам Висконти, о которой вы упоминаете, — милейшая и бесконечно добрая женщина, наделенная тонкой красотой. Нежная и элегантная, она помогает мне влачить бремя моей жизни. Она добра и все же преисполнена твердости. Она непоколебима в своих воззрениях, неумолима в своих антипатиях. На нее можно положиться. Но она была не слишком счастлива в жизни. Вернее, обстоятельства, в которых находятся она и граф, не вполне гармонируют с великолепным именем, которое они носят…

Дружба с мадам Висконти утешает меня во многих горестях. Но, к сожалению, мы видимся очень редко…

Я вижу мадам Висконти в две недели раз и, право, очень сожалею, что бываю в ее обществе так редко, потому что только у нее и у моей сестры я встречаю душевное сочувствие. Сестра моя сейчас в Париже, супруги Висконти — в Версале, и я их почти не вижу. Разве можно это назвать жизнью?..

Вечно мечтать, вечно ждать, знать, что проходят лучшие дни жизни, видеть, как у тебя волосок за волоском вырывают золотое руно молодости, никого не сжимать в объятиях и слышать, как тебя обвиняют в донжуанстве!

Вот ведь какой толстый и пустой Дон Жуан!»

Графиня Гидобони-Висконти хорошо понимала, что нужно Бальзаку-человеку. Она распознала первейшую потребность этого вечно затравленного, преследуемого, стонущего под бременем бесчисленных обязательств художника — его великую потребность в свободе. Она видела, как он устал, как обессилен, как стремится к покою. И вместо того чтобы ревниво держать его накрепко возле себя, она гениальным сердечным чутьем угадала то единственное, что способно было встряхнуть Бальзака и вернуть ему творческое настроение. Графиня устроила ему путешествие в Италию, которого Бальзак после своего злосчастного приключения с маркизой де Кастри так страстно жаждал; путешествие, кстати сказать, не стоило Бальзаку ни гроша, все профинансировал граф Гидобони-Висконти.

* * *

Но великодушие графини Гидобони-Висконти этим не ограничилось. Удивительно, но сама она с Бальзаком в Италию не поехала. Впрочем, удивительно не это, ведь она всего месяц назад стала матерью, удивительно другое — Бальзак согласился поехать в Италию за ее счет и без нее.

Но и это еще не все! Самое удивительное и неожиданное заключалось в том, что он поехал туда (а она не возражала) в сопровождении некоей Каролины Марбути, прехорошенькой и замужней женщины тридцати трех лет.

С этой Каролиной Бальзак познакомился несколько месяцев назад. По словам А. Труайя, она была «молодой женщиной, развязной и, кажется, несколько не в себе». Она бросила своего мужа, секретаря суда в Лиможе, и прибыла в Париж, рассчитывая на литературный успех. Под псевдонимом ей удалось опубликовать какой-то невнятный автобиографический роман, но ее это не устраивало; она искренне считала, что заслуживает большего. Теперь ее главной целью было найти себе в столице выдающегося человека, который влюбится в нее и посодействует ее писательской карьере.

Дабы избежать скандала, Бальзак предложил Каролине Марбути переодеться в мужской костюм и стал выдавать ее за своего секретаря Марселя.

31 июля они уже были в Турине и остановились в гостинице «Европа». «Секретарь» расположился в роскошном номере, а «хозяин» довольствовался более скромным, по соседству.

История эта потрясает своим цинизмом и одинаково плохо характеризует всех ее участников. Лучше всего составить собственное мнение о ней можно по весьма откровенному письму, которое 2 августа 1836 года Каролина Марбути написала из Турина своей матери:

Данный текст является ознакомительным фрагментом.